Ночное солнце

Потом начались прыжки.

Петр, не отрываясь, следил за спортсменами, у него даже заболела шея. Боже, как он им завидовал! Как он завидовал своей матери!

Вот бы и ему сейчас туда, в это синее небо, в эти прозрачные, бескрайние дали, упоительно парить над землей, над расцвеченным праздничным парашютодромом, парить, словно птица, легко проделывая все эти повороты, кувырки, а потом спускаться, управляя парашютом, будто послушной лошадкой, и в конце концов, соединив ступни, точно приземлиться в кружок с блюдце величиной.

Счастливые они, эти спортсмены!

У Петра ни на секунду не возникало сомнения, что и он будет таким же. Обидно было ждать, когда-то еще все это сбудется!

Он радовался за маму. Наверняка здесь, на поле, множество всевозможных мам, даже вон та усатая грозная тетя весом сто килограммов тоже небось чья-то мама. Но ведь его-то лучшая! Единственная! Самая красивая и искусная. И если первое еще кто-то может оспаривать, то уж второе — нет! Чемпионка она, а не кто-нибудь другой!

Зоя Сергеевна действительно, как все и предполагали, выиграла первое место. Ее наградили красивым жетоном, грамотой, деревянной картиной с выжженным профилем мужественного десантника, преподнесли цветы. Сам генерал-лейтенант поцеловал ее и похвалил: «Молодец, Зоя, не подвела!» Пожал руку отцу, погладил Лену по голове, а Петру сказал: «Ну что, тоже небось десантником станешь?» «Стану! — ответил Петр. — И чемпионом стану!» Генерал рассмеялся, мама сделала страшные глаза, а Ленка пробормотала, так чтобы Петр услышал, а генерал нет: «Хвастун…»

Они еще долго оставались там, на парашютодроме; смотрели за прыжками, пили лимонад, обсуждали с друзьями ход соревнований, даже потанцевали на лужайке под оркестр.

Затем собрались домой.

— Вы поезжайте, — сказала мама, — я догоню. У нас тут небольшой девичник. Мужикам вход запрещен.

Чемпионкой стала не только Зоя Сергеевна, но и вся ее команда, и они решили отметить это в своем узком, женском кругу.

Отец поворчал для приличия, Ленка похныкала, но в конце концов они сели в машину и укатили, взяв с матери честное слово, что не позже шести она будет дома.

Она не вернулась ни в шесть, ни в девять, ни в одиннадцать. Ленка, уморившись за день, давно спала в своем занавешенном от света углу. Петр тоже заснул, с обидой размышляя, как будет упрекать маму, всегда учившую не обманывать, а сама…

Его разбудил телефонный звонок. Телефон, конечно, звонил как обычно, как звонил тысячи раз, но ему почему-то послышалось в этом звонке нечто отчаянное, зловещее, предвещавшее неотвратимую беду. Он таким и запомнил тот звонок на всю жизнь.

Петр не слышал, что говорил отец.

Он все понял, когда увидел, как тот с побелевшим лицом, путаясь в пуговицах дрожащими пальцами, надевает китель, растерянно шарит рукой, ища ручку двери.

Петр вскочил, в одних трусах выбежал в переднюю. Он не закричал, он прошептал: «Мама?»

И отец не стал врать, утешать, обманывать. Он обернулся у двери и сказал: «Да. Автомобильная авария. Оставайся с сестрой». И тихо прикрыл дверь.

Не стал утешать и обманывать. Сразу сказал все, как есть, и отдал приказ по-военному.

Петр не заплакал. Он торопливо надел свой старый тренировочный костюм, в котором всегда ходил дома, подсел к сестре на постель, неуклюже обнял ее голову, прижал к себе. Ленка что-то недовольно пробормотала во сне и, уткнувшись поудобнее ему в руку, снова засопела.

Не выпуская сестры из рук, незаметно для себя уснул и Петр. Так и застал их полковник Чайковский, когда под утро вернулся домой.

…Зоя Сергеевна погибла в нелепой автомобильной катастрофе.

Они повеселились в кругу подруг, выпили за победу, вдосталь нахохотались и в пять часов сели в маленький автобус с другими спортсменами и покатили в город. В автобусе всю дорогу не затихали песни.

Затем случилось то, что случается раз в десять лет. На железнодорожном переезде заглох мотор, машинист не успел затормозить, и электровоз врезался в маленький автобус, легко отбросив его с пути.

Спортсмены вовремя заметили приближающийся поезд, сразу оценили ситуацию и быстро, без суеты, покинули машину. Никто не пострадал. Только Зоя Сергеевна. Она за что-то зацепилась в последнее мгновение, поскользнулась, упала на рельсы…

Она совершила более тысячи прыжков, в том числе высотных, и ни разу даже не поцарапалась. А этот вот, поди ж ты, этот, с метровой высоты, оказался смертельным.

Когда прошли первые страшные дни, наполненные теми горестными хлопотами, теми терзающими душу деталями, которые сопровождают похороны родного человека и надолго потом остаются в детской памяти, Илья Сергеевич попросил детей остаться после ужина для серьезного разговора.

Они сидели притихшие, сразу повзрослевшие после всего пережитого, еще не до конца ощутившие потерю. Отец, как мог, старался быть с ними в эти дни чаще, чем обычно, приезжал домой, но служба есть служба, и у командира полка не так уж много времени остается на дом и семью.

— Вот что, ребята, — сказал Илья Сергеевич, — будем жить по-новому. Маму я вам не заменю. Мать никто заменить не может. Привыкайте быть взрослыми. Самостоятельными. То, что раньше делала мама, делайте теперь сами: готовьте, убирайте — словом, ведите дом. Это прежде всего относится к тебе, Лена. Так уж случилось, что взрослой тебе быть в двенадцать лет. Ну а ты, Петр, уже мужчина — тебе пятнадцать. В гражданскую в твоем возрасте чуть не полками командовали. Вспомни Гайдара. Так что командуй. Повторяю, мать заменить невозможно, но для Лены мы с тобой вдвоем должны сделать, что сможем.

И все. Больше на эту тему разговоров не было. Лена и Петр стали жить по-новому.

Лену никто не будил по утрам, не кормил завтраком и не отправлял в школу, как это делала раньше Зоя Сергеевна. Она сама вставала по будильнику на полчаса раньше, готовила завтрак на всю семью и подавала к столу. Она даже захотела постричь волосы, чтобы не тратить так много времени на утреннее причесывание. Раньше ей помогала мама. У самой не очень получалось. Вернувшись из школы, убирала квартиру, занималась хозяйством, старалась делать все так, как делала мать. Петр помогал. Он бегал в магазины. Выполнял по дому «наиболее трудоемкие процессы», как он выражался. Они меньше времени тратили на друзей и подруг, на кино и прогулки, но фигурным катанием сестра занималась неукоснительно.

— Мама хотела, чтобы ты стала хорошей фигуристкой, не забыла? — напоминал Петр. — Вот и катайся, чтоб мастером стала!

Шло время. Постепенно боль утихла. Снова стали встречаться с друзьями, чаще ходить в гости. К Лене приходили теперь подруги, к Петру — друзья. Однажды с компанией Лениных подруг пришел мальчик — первый в их доме с «Ленкиной стороны», как докладывал в тот же вечер Петр поздно вернувшемуся отцу. Он не знал, как поступить. Сначала хотел выгнать вон мальчика, робкого, все время краснеющего, довольно неуклюжего, потом, наоборот, радушно приветствовать, потом сделать вид, что не обращает на него внимания, но бдительно следить за ним. Однако в конце концов пришел за советом к отцу. Собственного педагогического опыта не хватило.

— Ничего, пусть ходит, — улыбнулся Илья Сергеевич, — не устраивай женской дискриминации. И за Лену не беспокойся, кого попало не пригласит. Она у нас умная — в мать.

Лена действительно становилась все более похожей на мать. Зоя Сергеевна была красивой женщиной, броской: стройная, с длинными черными волосами, пронзительными синими глазами, гладкой кожей, ярким цветом лица.

Если Лена была копией матери, то Петр — отца. «Прямо не семья, а какое-то киносозвездие», — шутили друзья. Действительно, все красивые, веселые, дружные. Да вот такая трагедия…

Лене — маленькой хозяйке большого дома — вести домашнее хозяйство стало полегче. Илью Сергеевича назначили командиром дивизии. Он по целым дням пропадал в частях, порой не приходил ночевать. Обедал и ужинал вне дома. Петр тоже частенько возвращался поздно: то тренировка, то еще что-то, обедал неизвестно где. А ей одной много ли надо?

Они снова — уже какой раз — переехали в другой город. Новая школа, новые знакомства, друзья. Труднее стало с фигурным катанием — у Лены был теперь первый разряд, а тренеры в этом городе были слабее (зато в секции ее теперь носили на руках). Что касается Петра, ему повезло: дзюдоисты здесь сильные и заниматься стало интересней. А главное, больше было возможностей для его основного увлечения. В городе имелся первоклассный аэроклуб ДОСААФ, куда он и нацелился.

…Петр давно спит, так и не прокрутив в памяти ленту воспоминаний.

В соседней комнате спит Лена. Бог знает какие снятся ей сны!

В небе луна совершает свой ночной путь, порой в промежутке между двумя облаками забрасывая в окна бледный луч, перечеркивающий желтые отсветы уличного фонаря на стене.

Та же луна светит и в сотнях километров от этого мирного дома над окутанным еще ночными сумерками полем, на которое приземлился генерал Чайковский во главе своей гвардейской дивизии.

Глава IV

Сырой предрассветный ветерок холодит лицо. Ранняя весна почти слизала снега. Лишь в лесах снег хрусткий, с наледями, лежит еще прочно. А пробьешь жесткую корку, рассыпается. В полях ночью наст твердеет, а днем расползается, смазанный солнечным теплом. Голые деревья скрипят и раскачиваются. Остро пахнет сырой корой, хвоей, холодным снегом.

Генерал Чайковский приземлился на опушке. Он смотрит на светящиеся стрелки часов. Пока все идет точно по плану. Едва слышные зуммеры собирают солдат и офицеров. Почти мгновенно возле комдива возникает широкоплечая фигура лейтенанта Рогова.

— Все в порядке, товарищ генерал-майор?

— Все в порядке, Рогов, жалоб нет, — весело отвечает комдив.

Подбегают люди Рогова, они кольцом окружают генерала, настороженно вглядываются в темноту.

Вспышки реактивных тормозных систем то и дело озаряют местность. Слышно короткое шипение, глухой звук приземляющихся платформ, негромкие голоса солдат, рев заводимых моторов. Не проходит и нескольких минут, и к комдиву подкатывает КШМ — командно-штабная машина. Со свистом, словно два хлыста, взлетают штыри антенн. Радист Лужкин занимает место у радиостанции, по-хозяйски оглядывается.

Комдив начинает работу. Тем временем саперы готовят ему командный пункт.

Прибывает начальник штаба, и он, и начальник политотдела полковник Логинов коротко докладывают о благополучном приземлении. Потом Логинов уносится на своей машине в другой полк, где, по его мнению, он сейчас нужнее всего.

Генерал Чайковский стоит в небольшом овражке, над которым нависли густые ели. Из открытой двери КШМ слышен ровный голос сержанта Лужкина: «„Динамо-26“, я — „Арена-25“, я — „Арена-25“. Как слышите?» В ответ несется неясное бормотание. «Порядок, — сам себе шепчет Лужкин и продолжает свою бесконечную литанию — „Динамо-27“, я — „Арена-25“. Как слышите? „Динамо-28“, я — „Арена-25“, я — „Арена-25“. Как слышите?»

Судя по ответам, Лужкин удовлетворен. Он докладывает: «Товарищ генерал-майор, связь со всеми установлена».

Комдив молча кивает головой.

Однако через некоторое время Лужкин начинает нервничать, он возится с переключателями режима, настройки, с ручками установки частоты, что-то ворчит, снова высовывается.

— Товарищ генерал-майор, разрешите повыше подняться. Худо тут, в низинке, слыхать. Мы вам телефончик оставим.

Машина карабкается вверх по склону, связисты тянут к командиру дивизии провод.

Установлена главная антенна, ее металлический стержень тускло поблескивает в темноте, а растяжки скрылись меж ветвей.

— Порядок. Всех слышу. Будто рядом сидят, — удовлетворенно сообщает через несколько минут Лужкин.

Сержант Ваня Лужкин обычно выглядит каким-то сонным, даже неуклюже медлительным, что для десантника просто несолидно. Он иной раз опаздывает в строй, любит поесть, а в свободное время, закрыв глаза, играет не очень искусно жалобные мелодии на баяне. И из-под прикрытых век скатывается тогда по пухлой Ваниной щеке слеза.

Вначале все это раздражало комдива. Он любил солдат мужественной внешности, энергичных, быстрых, даже шумных. А этот какой-то…

— Попробуйте в деле, — посоветовал полковник Воронцов, начальник штаба.

Генерал попробовал. Он был поражен. Сонный и медлительный, Ваня Лужкин в командно-штабной машине преображался неузнаваемо. Он становился быстрым, точным, работал с ключом, «как Рихтер за роялем», по выражению одного штабного офицера. Он слышал голоса своих радистов сквозь все помехи, а сам создавал помехи, неотразимые для «противника».

Но вот кончалась работа. Лужкин вылезал из машины и снова превращался в сонного, неторопливого парня.

«Эх, если бы обо всех можно было судить по внешнему виду, стилю разговора, выражению лица, походке, черт-те знает еще по чему, лежащему на поверхности, — не раз думал Чайковский. — Ан нет! Копать надо, глубоко копать. Пока докопаешься до самого нутра. До души, до характера, до мечты, до затаенной горести солдата. Пока подыщешь ключ…»

Зазвучали сигналы кода.

— «Арена-25», я — «Динамо-26», — докладывает капитан Ясенев. — Приземлился в полном составе. Приступаю к выполнению задания. Встречаю слабое сопротивление «противника».

— «Арена-25», я — «Динамо-28», — докладывает майор Зубков, — приземлился в полном составе, связь со всеми подразделениями установлена. Приступил к выполнению задания.

А «Динамо-27», подполковник Круглов, молчит.

Докладывают другие командиры. Командир группы военно-транспортной авиации сообщает, что выброска завершена, желает успеха и прощается.

Где-то там, в высоком, начинающем светлеть небе, воздушная армада повернула обратно к своим аэродромам.

— Найдите мне Круглова, почему не докладывает Круглов, — требует комдив.

И сержант Лужкин с удвоенной энергией начинает колдовать над своими переключателями, требовательно повторяет: «„Динамо-27“ отвечайте! Я — „Арена-25“, я — „Арена-25“. „Динамо-27“, почему не отвечаете?»

Но «Динамо-27» молчит…

Молчит, потому что у подполковника Круглова нет полной ясности в обстановке, и он не решается докладывать комдиву.

Сидя в своей КШМ, подполковник Круглов, принявший доклады от второго и третьего батальонов (с которыми, кстати, приземлился и комдив), ничего не знает о судьбе первого батальона.

Радист подполковника без конца кричит в микрофон:

— «Звук-15», «Звук-15». Я — «Динамо-27», я — «Динамо-27». Как слышите, как слышите? Почему не отвечаете? Я — «Динамо-27»…

Но «Звук-15», капитан Кучеренко, в свою очередь никак не решится доложить своему командиру обстановку. У него ЧП — не может отыскать одного солдата, рядового Золотцева, — и все тут! Да если б только это… Оказалось, что болото, которое в ту пору предполагалось замерзшим, стало непроходимым, размокло, разжижилось, идти по нему все равно что по воде. Его БМД не одолеют. Как обойти? Справа — «противник», слева болото тянется черт знает куда, пока обойдешь, учения кончатся. Вот неудача!

— Ну где же Круглов, батальон его здесь, а сам он где? — шипит комдив. — Где ваш командир? — обрушивается он на ни в чем не повинного командира второго батальона, с которым летел в самолете.

— Не могу знать, товарищ генерал-майор! — отвечает командир батальона, сам недоумевая, куда делся подполковник.

— Ну где же этот черт Кучеренко? — почти в тех же выражениях кричит Круглов радисту. — Почему молчит?

А Кучеренко в сотый раз запрашивает роту:

— Нашли Золотцева?

Но Золотцева нет.

И в конце концов командир первого батальона вынужден доложить об этом командиру полка. Затем он сообщает о состоянии болота и о принятых мерах.

— Золотцева найти, болото преодолеть! — коротко бросает подполковник Круглов и сразу же переключается на связь с комдивом: — «Арена-25», я — «Динамо-27», я — «Динамо-27». Как слышите?..

Получив нагоняй от комдива за задержку с докладом, сообщает, что второй и третий батальоны приземлились без потерь, а вот у первого батальона проблема с болотом…

— Первый батальон приземлился тоже в полном составе? — спрашивает комдив.

«Вот въедливый!» — сетует про себя подполковник Круглов и нехотя отвечает, что нет одного солдата, принимаются меры к розыску…

— Срочно выясните, в чем дело! — приказывает генерал. — И доложите, как будете преодолевать болото. Доложите через тридцать минут. У меня все.

Комдиву сообщают, что его КП готов. Сев в КШМ, он сразу отправляется туда. Машина въезжает под кроны деревьев и, недолго поколесив по прогалинам, оказывается на опушке леса, взбегавшего в этом месте на холм и остановившегося, словно в нерешительности.

Саперы постарались. Командный пункт просторный, над ним добротное перекрытие. Ходы сообщения удобные, подтянуты провода связи. Штабные офицеры уже склонились над картами, разложенными перед ними.

В отдельной ячейке разместился со своим связистом посредник генерал-майор Мордвинов — однокашник по училищу и академии, тоже командир дивизии, но расквартированной за тысячи километров отсюда. Его вызвали в Москву, назначили посредником, и вот теперь он здесь. Худой, со впалыми щеками, года на два старше Чайковского, но выглядевший старше на все десять, Мордвинов сидит неподалеку, на рукаве у него белая повязка, и рядом с ним радист, тоже с повязкой. Ну что ж, уважаемый товарищ Мордвинов, смотрите, придирайтесь, придумывайте самые невероятные вводные — нам не страшен серый волк, уж как-нибудь лицом в грязь не ударим!

Чайковский ловит себя на том, что испытывает неприязненное чувство к Мордвинову, и злится. Ну при чем тут Мордвинов? И вообще посредник? Делают общее дело, каждый на своем участке, а потребуется воевать — то будут вместе против одного врага. Смешно! Что он сам, что ли, не был таким же посредником. Но чувство неприязни не проходит: сейчас этот худой молчаливый человек с белой повязкой на рукаве олицетворяет для него все неприятности, все козни судьбы, которые ждут его на этой еще окутанной мраком земле.

Чайковский гонит эти мысли. Он говорит:

— Прямо как в доме отдыха.