Тропою грома

— Вы уезжаете? — переспросила Фиета.

— Да. Завтра я уже должен сесть на пароход. Скажите ей про мою любовь и про то, что я уезжаю.

Фиета принялась объяснять подробно и многословно. Мейбл заволновалась. Слезы опять заволокли ей глаза. Она стиснула руки и прижала их к груди. Когда Фиета кончила говорить, она схватила ее за плечи.

— Фиета, Фиета, скажи ему, что я хочу ехать с ним. Скажи, что я буду хорошей, буду много работать. Скажи, что я умею вкусно стряпать. Ты ведь знаешь. Я буду стирать на него и на его сестру. Ты знаешь, как я хорошо стираю. Уговори его, чтобы он взял меня с собой. Прошу тебя, Фиета. Уговори его…

Фиета посмотрела на нее теплым, сочувственным взглядом.

— Мейбл, девочка моя, — сказала она с материнской нежностью. — Ты его очень любишь?

— Да, да! Я его люблю! Скажи ему, что я очень скоро всему научусь. Я буду усердно учиться, стану такая же образованная, как Ленни, и буду говорить с ним на его языке, я тоже буду говорить по-английски, как он. Только пусть он возьмет меня с собой, скажи ему, Фиета!

— Он не может, Мейбл. У него в Англии жена и двое детей. Он не может взять тебя с собой.

Мейбл судорожно глотнула. Острая боль сжала ей сердце. Так велика была эта боль, что даже слезы высохли у нее на глазах.

— Я ей сказала, что у вас есть жена и двое детей и поэтому ей нельзя ехать с вами, — объяснила Фиета молодому человеку. — Она говорит, что вы должны взять ее с собой, потому что вы добрый. Она говорит, что будет работать для вас. Вот я и придумала про жену и детей.

Молодой человек сжал кулаки и отвернулся:

— Скажите Мейбл, что мне пора.

Фиета перевела его слова. Мейбл взглянула на него.

— Как вас зовут?

— Тони… Прощай, Мейбл.

Мейбл торопливо шепнула что-то Фиете и отвернулась.

— Она просит, чтобы вы поцеловали ее…

Тони наклонился и поцеловал Мейбл в губы. Мейбл выпрыгнула из машины и побежала, вся в слезах. Фиета пожала протянутую ей руку Тони.

— Прощайте, Фиета.

— Прощайте, Тони. Мейбл любит белых… А я их хорошо знаю, и я их ненавижу… Прощайте.

Она пошла за Мейбл.

Маленькая машина покатила по дороге, оставляя за собой облако пыли.

Раскаленное солнце свершало свой неотвратимый путь. Во всем мире люди продолжали заниматься своими делами.

В Кейптауне.

В Йоханнесбурге.

В Претории.

В Южной Африке.

На всем африканском материке.

И на всех других материках.

Во всем мире происходило одно и то же. Люди занимались своим делом. Только время не везде было одно и то же. И день не везде был один и тот же. И люди не везде были одинакового цвета. И солнце, быть может, не везде палило так жарко. Но всюду каждый был занят своим делом.

И жители обеих долин — той, где лежал Стиллевельд, и той, где лежал крааль Мако, — все занимались своими делами.

Только для одной Мейбл все кончилось с отъездом ее белого друга.

Она сидела с Фиетой на гребне холма над Стиллевельдом. Фиета молча смотрела на нее, чувствуя свое бессилие. Чем она могла нарушить оцепенение, сковавшее Мейбл всю, с ног до головы?

— Поплачь, Мейбл, — проговорила Фиета. — Тебе станет легче. Сердце не так будет болеть.

Внизу, в долине, старухи копошились на своих крошечных песчаных участках в надежде взрастить что-нибудь для пропитания семьи. И маленькие, пузатые ребятишки, превозмогая голод и сонливость, слушали Ленни, объяснявшего им азбуку.

— Горе не нужно душить в себе, Мейбл, — тихо говорила Фиета. — Нехорошо это. Поверь мне. Я знаю. И у меня было горе, Мейбл. Вот Сэм иногда теряет рассудок. А знаешь, отчего? Оттого, что он слишком много старается задушить в себе. Не надо, Мейбл. Ты знаешь, я ведь очень люблю Сэма. Так что и я несчастлива, как ты.

Но Мейбл ее не слыхала.

Внизу, в долине, старый лавочник отвешивал на пенни маисовой муки тетке Сусанне, муж которой три года назад оставил ее с пятью ребятами, а сам уехал в Кейптаун; теперь она умирала от туберкулеза, и ее глаза неестественно ярко горели на исхудалом лице. Старик подкинул ей лишнюю горсть муки. Пятеро детей, и это — вся их пища. У него было тяжело на сердце: гадко все-таки быть лавочником.

Исаак смотрел на отца и на эту уже полумертвую цветную женщину взглядом, который был стар, как мир.

На Большой улице в грязи и песке копошились двое голых цветных малышей с землистыми, бескровными личиками и с ними худая, как скелет, собака, та самая, что выла по ночам.

Фиета начинала терять мужество. Лицо у Мейбл за эти полчаса стало совсем старое. Старое и измученное. Как у старухи, которая устала жить. Фиета взяла ее за плечо и встряхнула.

— Пора идти домой, — сказал Фиета. — Я пойду с тобой. Матери мы скажем, что тебе нездоровится. А потом я схожу в Большой дом и скажу им, что ты захворала.

Мейбл ничего не ответила. Фиета встала и отошла на несколько шагов, потом оглянулась. Мейбл сидела все в той же позе.

Фиета остановилась и стала думать.

Вдруг круто повернувшись, она решительно подошла к Мейбл, нагнулась, ухватила ее спереди за платье и рывком подняла на ноги. Мейбл пошатнулась. Тогда Фиета ударила ее по лицу.

Мейбл не устояла на ногах и повалилась. Но Фиета снова с силой подняла ее и, держа левой рукой за платье, правой стала бить по лицу.

Пустой, остекленевший взгляд Мейбл оживился. В нем отразилась боль.

Фиета, размахнувшись, ударила еще раз. В углу рта у Мейбл показалась кровь.

И вдруг Мейбл заплакала. Тогда Фиета оттолкнула ее, и она упала на землю.

Она плакала все громче, все отчаянней, она кричала от боли. Ее пальцы царапали землю, цеплялись за чахлую траву.

— Вот, вот. Плачь, глупая девчонка, — приговаривала Фиета. У нее самой по щекам текли слезы.

Рыдания Мейбл сменились криком. Она выкрикивала ругательства и проклятия, воздух звенел от ее крика. Наконец мало-помалу она стала затихать и только всхлипывала, уткнувшись лицом в теплую землю. Фиета, присев рядом, молча глядела в пространство.

«Вот так девушка перестает быть девушкой и становится женщиной», — с горечью думала она.

— В мое время это было проще, — негромко сказала она. — Изнасилует тебя какой-нибудь негодяй, и дело с концом.

Солнце клонилось к западу, золотя вершины дальних холмов. Повеял прохладный ветер, и люди перестали обливаться потом.

— Лучше тебе, Мейбл?

Мейбл подняла голову и посмотрела на Фиету.

— Если б ты знала, Фиета, как это больно.

Фиета отвела глаза в сторону.

— Я знаю… Давно, давно, еще когда тебя не было на свете, я встретила одного человека и полюбила его с первой же встречи. Он был молодой, сильный, красивый. Он был образованный, а в те времена среди цветных образованные попадались редко… Но он не любил меня. Он был цветной, как и я, но он не любил меня, он любил белую девушку. Ты ее не знаешь. Она умерла еще до того, как ты родилась. Твоя мать ее знала. Она жила в Большом доме…

— Здесь?

— Да, Мейбл, здесь. Он любил ее, и она его тоже любила… Белые люди истерзали его чуть не до смерти… Теперь он уже не такой, как был, но я и сейчас его люблю, и мне от этой любви и сейчас больно. Я до сих пор люблю его…

— Это Сэм?

— Да, — глухо ответила Фиета.

Долго еще сидела Фиета, глядя вдаль неподвижным взглядом. И прошлое, вновь облекаясь плотью, проходило перед нею. Вновь разыгрывалась трагедия Сэма, Сэмюеля Дюплесси; вновь умирала белая девушка, любившая его; вновь наступило то утро, когда его изувеченное тело нашли на дороге… Давно, давно это было.

Фиета тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и встала.

— Пора идти.

Она помогла Мейбл встать, и обе женщины стали спускаться к Стиллевельду. Солнце уже скрылось за холмами за их спиной.

IV

В потемках вспыхнула спичка. На миг пламя выхватило лицо Ленни из однообразной черноты ночи. Он закурил и бросил спичку; и снова ночная тьма накрыла невысокий холм, откуда видны были обе долины.

Он сел поудобнее, так, чтобы выступы камня, к которому он прислонялся, не вдавливались ему в спину. Выпуская в темноту колечки дыма, он думал о Мейбл. Какая-то в ней произошла перемена. Придя домой из школы, он застал Мейбл в постели. И тут же была Фиета. Фиета вдруг встала между Мейбл и всеми остальными. Странная женщина Фиета, суровость в ней сочетается с нежностью. Мейбл — уже второй известный ему человек, к которому Фиета относится покровительственно и нежно.

Он попыхивал сигаретой. Красный огонек то разгорался, то снова гас. Кругом в темноте и тишине ночи мерцали светляки.

С Мейбл что-то случилось, это ясно. Она не больна, нет, это все выдумки. Но что-то в ней изменилось. Это впечатление его не покидало. Он постарался разобраться в нем. Понять и выразить словами. В чем разница между вчерашней Мейбл и Мейбл сегодняшней? В чем именно? Вчера она была задорной и дерзкой. Ребенок! А сегодня? Сегодня она стала сдержанной и молчаливой. Женщина! Да, в этом все дело. Мейбл больше не ребенок — она женщина. Но ведь это же так не бывает, ни с того ни с сего — вчера ребенок, сегодня женщина. Должна быть причина. Какая же? Он вспомнил свой первый разговор с Мейбл в день приезда. Тогда она была совсем дитя. А теперь так изменилась…

Что ж, многое изменилось за это время. Взрослые, особенно молодые девушки, перестали видеть в вечерней школе что-то необыкновенное, волнующее. Он отлично понимал, что многих девушек привлекала в школу надежда, что он станет ухаживать за ними. А все-таки дело идет…

Он сделал глубокую затяжку и перенесся мыслью в Кейптаун. Сейчас на вечерних улицах людно и шумно. Грохот уличного движения. Разноголосый гул и суетня. Можно пойти в кино, на концерт, на вечеринку с танцами; можно встретиться с друзьями в кафе и провести вечер в нескончаемых разговорах. Как все это не похоже на тихую ночь в вельде. Но он уже не тосковал. Все это осталось где-то там, в другой половине его жизни.

Издали донесся легкий шорох шагов. Кто-то шел сюда. Он знал, что это идет Сари Вильер. Иначе и не могло быть. Он сидел не шевелясь. Только спокойно вслушивался.

Что-то странное было в ритме этих шагов. Поступь была мерная, но казалось, нога всякий раз чуть-чуть медлит, прежде чем коснуться земли.

Шаги приблизились и остановились где-то совсем рядом. Ленни не поворачивал головы. Он затянулся папиросой и выпустил облачко дыма.

— Добрый вечер, — сказал он равнодушным тоном.

— Добрый вечер, — откликнулась девушка так же равнодушно.

Ленни затушил дымящийся окурок о мягкую землю и отбросил его далеко прочь.

— Я слышала, что Мейбл заболела, — сказала Сари без особого интереса. — Что с ней?

Он повернулся к ней, стараясь разглядеть ее лицо. Она отыскала гладкий, плоский камень и села.

— Не знаю, — сказал он. — Вечером, когда я вернулся, вид у нее был неважный. Фиета, наверно, лучше могла бы сказать, в чем дело. Она сейчас у нас. Не отходит от Мейбл.

— А вам она не сказала?

— Фиета меня не любит.

— А-а!

Пальцы девушки, шаря в темноте, захватили пучок травы. Она дернула — трава осталась у нее в руке.

— Вы, наверно, скучаете по Кейптауну, — проговорила она уже не так равнодушно.

— Иногда скучаю, — холодно подтвердил он.

По голосу у него ничего не поймешь, подумала она.

— Я тоже бывала в Кейптауне. Мне там нравилось.

— Да, жизнь там кипит, — ответил он.

— Вам здесь, наверно, бывает очень тоскливо, — отважилась она заметить.

Как жаль, что я не могу видеть ее лицо, подумал он.

— Вам, наверно, тоже, — сказал он.

— Да, иногда. Но я ведь не жила в большом городе, как вы. До того как приехать сюда, я жила в маленьком поселке в Трансваале, так что я привыкла к глуши. — Голос ее звучал участливо и дружелюбно.

— А здесь вам нравится? — спросил Ленни.

— Ничего… Иногда только хочется какой-нибудь перемены. Надоедает, когда кругом все одни и те же лица.

Несколько минут оба молчали. Ленни достал портсигар.