Помоги проекту - поделись книгой:
Он устал, но чувствовал мир со всем миром. Когда лошади жеребились, у него всегда поднималось настроение — чудо рождения, продолжение жизни.
Кроний подошел к нему. — Она потеряла очень много крови, хозяин. Кобыла может умереть.
Мотак посмотрел на коротышку, заметив его озабоченность. — Останься с ней. Если она и через два часа все еще будет истекать кровью, сходи разыщи меня. Я буду на западном выгоне.
— Да, хозяин, — ответил Кроний. Фессалиец бросил взор на холмы. — Смотри, хозяин, господин снова дома.
Посмотрев в указанном направлении, Мотак увидел всадника. Он все еще был слишком далеко, чтобы старый фиванец смог его опознать, но конь под ним был точно вторым скакуном Пармениона, буйный гнедой жеребец с белой мордой.
Мотак вздохнул и покачал головой. "Ты должен был в первую очередь зайти домой, Парменион," — грустно подумал он.
***
— Вот и новая победа Македонского Льва, — произнес Мотак, поднеся Пармениону кубок с вином.
— Да, — ответил генерал, вытянув поджарое тело на скамье. — А как здесь идут дела?
— С лошадьми? Двадцать шесть жеребят. Самый последний прекрасен. Его принесла Ларина, от фракийского жеребца. Он весь черный как ночь, Парменион, и каких размеров! Хочешь на него посмотреть?
— Не сейчас, друг мой. Я устал с дороги.
Коренастый фиванец сел напротив друга, наполнил свой кубок и стал потягивать его содержимое. — Так почему ты не зашел домой?
— Зайду. Я хотел прежде увидеть, как поживает ферма.
— Мне хватает того, что я днями гребу конский навоз, — ответил Мотак. — Не надо приносить его еще и ко мне в дом.
Парменион расстегнул ремни своих кавалерийских сапог, стянул их с ног. — Как ты щепетилен, мой друг! Может, я просто рад побыть в твоей компании. Какая разница, Мотак? Это мои владения, и я хожу здесь где хочу. Я устал. Не откажешь мне, если я останусь у тебя на ночь на постой?
— Знаешь ведь, что не откажу. Но у тебя есть жена и семья, которая тебя ждет — и постели, гораздо более удобные, чем те, что я могу предложить.
— Удобство, по-моему, это нечто большее, чем мягкая постель, — сказал спартанец. — Мне удобно здесь. Ты становишься все более злым в эти дни, Мотак. Что не так с тобой?
— Возраст, мальчик мой, — сказал фиванец, беря себя в руки. — Но если ты не хочешь говорить со мной, заставлять не стану. Увидимся вечером.
Мотак обнаружил, что злость его только возрастает, пока он шел из дома вверх по холму к западному выгону. Более тридцати лет он служил Пармениону, как слуга и друг одновременно, однако за последние пять лет он видел, как спартанец становится все более отстраненным и скрытным. Он предупреждал его не жениться на Федре. Семнадцатилетнее дитя, она была слишком юной, даже для помолодевшего спартанца, и притом в ней было что-то… некий холод, который исходил от ее глаз. Мотак вспомнил, с теплым чувством из прошлого, фиванскую любовницу Пармениона — бывшую шлюху, Фетиду. Вот это была женщина! Сильная, уверенная, любящая! Но, как и его возлюбленная Элея, она была мертва.
Он остановился на склоне холма, посмотрел, как работники расчищают навоз с первого выгона. Такой работе его фессалийцы не радовались, но это помогало избавиться от червей, которые могли завестись у лошадей. На выпасе лошадь могла съесть личинку червя в траве. Личинка попала бы в живот лошади и превратилась в червя, откладывающего яйца, и новые личинки вышли бы с пометом. Тогда очень скоро все выгоны будут заражены, вызвав тем самым слабое развитие или даже мор среди молодых жеребят. Мотак узнал об этом два года назад от персидского торговца лошадьми, и с той поры заставлял своих людей вычищать выгоны ежедневно.
Поначалу фессалийцев было нелегко убедить. Превосходные наездники, они в штыки восприняли такое унизительное задание. Но когда заражение червем пошло на убыль и жеребята стали сильнее, конюхи взялись за работу всерьез. Удивительно, но это также помогло Мотаку завоевать их уважение. Им было странно подчиняться человеку, который редко ездил верхом, а когда ездил, не проявлял талантов истинного наездника, которые так ценились у них в народе. Но таланты Мотака заключались в подготовке и разведении скакунов, исцелении лошадиных ран и заболеваний. За них-то лошадники и зауважали его, с теплом принимая даже его вспыльчивый нрав.
Мотак вышел в поле для дрессировки, на котором юные жеребцы учились подчиняться сигналам наездника, поворачивать влево и вправо, пускаться бегом, разворачиваться и застывать на месте, чтобы позволить ездоку пустить стрелу из лука.
Эту работу конники любили. Вечерами они садились вкруг костров, обсуждали достоинства каждой лошади и спорили до самой ночи.
Дрессировка уже заканчивалась к тому времени, как подошел Мотак. Юноша по имени Орсин пустил двухлетнюю вороную кобылу прыгать через препятствия. Мотак облокотился на ограду и стал смотреть. У Орсина был редкий дар, даже среди фессалийцев, он осаживал лошадь после каждого прыжка, быстро разворачивая ее, чтобы та увидела новое препятствие. Увидев Мотака, он помахал ему и спрыгнул со спины лошади.
— Здравствуй, хозяин! — крикнул он. — Не желаешь прокатиться?
— Не сегодня, парень. Как они плодятся?
Юноша подбежал к ограде и еле перелез через нее. На земле этот парень был неловок до неуклюжести. — Скоро народятся шестеро жеребят, хозяин. Лошади неспокойны.
— Передай их имена Кронию. Когда будет готов новый загон?
— Завтра. Кроний говорит, господин вернулся. Как его скакун после сражения?
— У меня не было времени спросить его. Но я обязательно спрошу. Через несколько дней приедет персидский торговец лошадьми. Ему нужно пять коней — лучших, что мы имеем. Он собирается заехать в мой дом, но я не сомневаюсь, что он покатается по округе, чтобы осмотреть лошадей, прежде чем представится нам. Будь начеку. Я не хочу, чтобы он увидел новый фракийский табун, так что отгони их в Верхние Поля.
— Да, хозяин. Но что насчет Титана? Это такой конь, что даже я был бы рад избавиться от него.
— Он останется, — сказал Мотак. — Господин Парменион любит его.
— Но это очень злобный конь. Я думаю, он каждый раз желает смерти своему седоку.
— У господина Пармениона свои методы работы с лошадьми.
— Айя! Хотел бы я посмотреть, как он поскачет на Титане. Грохнется, небось, пребольно.
— Может быть, — согласился Мотак, — но когда настанет этот день, надеюсь, ты будешь достаточно умен, чтобы поставить на другой исход. А сейчас прекрати зубоскалить — и помни, что я сказал тебе о персе.
Парменион был немного пьян и расслаблен, впервые за последние месяцы. Широкие двери андрона были открыты и обращены к северным окнам, так что легкий ветерок просачивался сквозь занавески, делая комнату приятно прохладной. Это была не слишком просторная комната с тремя скамьями, и стены не покрывали узоры или росписи. Мотак любил простую жизнь и никогда не развлекался, но в его доме царил уют, которого не хватало Пармениону, когда он был далеко от своего имения.
— Ты счастлив? — вдруг спросил спартанец.
— Ты говоришь со мной, или сам с собой? — парировал Мотак.
— Боги, ты такой едкий сегодня. Я с тобой говорю.
— Я достаточно счастлив. Это жизнь, Парменион. Я вижу, как все растет: пшеница и ячмень, лошади и скот. Это делает меня частью земли. Да, я доволен.
Парменион задумчиво кивнул. — Должно быть, замечательное чувство. — Он усмехнулся и привстал. — Всё еще скучаешь по Персии и дворцу?
— Нет. Это мой дом. — Фиванец наклонился вперед, взял спартанца за плечо. — Мы всю жизнь были друзьями, Парменион. Разве ты не можешь рассказать мне, что тебя беспокоит?
Парменион положил руку на ладонь Мотака. — Я не рассказываю именно потому, что мы друзья. Пять лет назад у меня был рак мозга. Он был излечен. Но теперь другой рак поселился в моем сердце — нет, не настоящий, дружище, — быстро поправился он, заметив беспокойство в глазах фиванца. — Но я не рискну говорить об этом ни с кем — даже с тобой — потому что это ляжет на тебя тяжелым грузом. Просто поверь мне, Мотак. Ты мой самый дорогой друг, и за тебя я готов жизнь положить. Но не проси разделить с тобой мою… мою печаль.
Мотак какое-то время ничего не говорил, затем наполнил опустевшие кубки. — Тогда давай напьемся и будем говорить о всякой чепухе, — предлложил он, натянуто улыбнувшись.
— Было бы неплохо. Какие дела у тебя запланированы назавтра?
— Я отведу к озеру двух больных кобыл. Плавание укрепит их мускулы. После этого буду торговаться насчет коней с персом по имени Парзаламис.
— Увидимся у озера, когда солнце будет в зените.
Мужчины вдвоем вышли в ночь, и Мотак увидел, что лампа в яслях не погашена. Тихо выругавшись, он прошел к строению, Парменион пошел за ним. Внутри Кроний, Орсин и еще три фессалийца сидели вокруг тела кобылы, Ларины. Черный как смоль жеребенок лежал рядом с мертвой матерью.
— Почему меня не позвали? — вскричал Мотак. Кроний встал и низко поклонился.
— Кровотечение остановилось, хозяин. Она околела совсем недавно.
— Жеребенку надо найти другую кормящую кобылу.
— Териас пошел за ней, хозяин, — сказал Орсин.
Мотак прошел мимо темноволосого паренька и присел возле кобылы, положа большую руку ей на загривок. — Ты была замечательной лошадкой, Ларина. Самой лучшей, — произнес он.
Кроний придвинулся ближе. — Это всё проклятие Титана, — сказал он. — Это бесов конь, и его отпрыск будет таким же.
— Ерунда! — сказал Парменион хриплым голосом. — Завтра выведите Титана на круг для дрессировки. Я его усмирю.
— Да, господин, — ответил Кроний через силу. — Все будет, как ты повелел.
Развернувшись на каблуках, Парменион вышел из стойла. Мотак догнал его по дороге, ухватив за руку. — Тебе не надо было говорить этого, — прошептал он. — Фессалийцы знают своих лошадей. Это бешеное чудовище — и ты сумасшедший, если собрался сам объезжать его.
— Я сказал, и я сделаю это, — проворчал Парменион. — Я еще не видел коня, которого не смог бы объездить.
— Надеюсь, что ты сможешь сказать завтра то же самое, — хмыкнул Мотак.
***
Главный дом безмолвствовал, когда Парменион проехал через кипарисовую рощу к парадной двери. Ни в одном окне не горел свет, но когда он подъехал к крыльцу, слуга по имени Перис подбежал, чтобы взять коня под уздцы.
Парменион спрыгнул наземь. — Хорошая встреча, Перис, ничто не ускользает от твоего внимания, да? — спросил он с улыбкой.
Слуга поклонился. — Я видел тебя после полудня на вершине холма, господин. Я ожидал тебя. В андроне приготовлены холодное мясо и сыр, да несколько гранатов. Эйсса напекла лепешек еще днем. Я принесу тебе несколько, коли пожелаешь.
— Спасибо. Как рука?
Перис поднял вверх обмотанный кожей обрубок на конце правой руки. — Заживаетпомаленьку, господин. Болит слегка, но боль навроде как в пальцах, будто бы они на месте. Однако ж — как ты и говорил — я всё больше левой рукой научаюсь обходиться.
Парменион похлопал его по плечу. — Мне не хватало тебя на Крокусовом поле. Мне было не по себе.
Перис кивнул, его темные глаза блеснули в лунном свете. — Хотел бы я там оказаться, господин. — Затем улыбнулся и покосился на свой выпирающий живот. — Однако ж, даже если обе руки у меня были бы целы, навряд нашлась бы лошадка, способная сдюжить мой вес.
— Слишком много медовых лепешек от Эйссы, — заметил генерал. — Молодец, что дождался меня.
— Это было меньшее, что я мог, господин, — ответил Перис, поклонился, и его откормленное лицо раскраснелось.
Парменион вошел в дом. У входа в андроне горело два светильника, рассеивая мягкий свет по комнате. Помещение было просторным, оно вмещало в себя двадцать скамей и тридцать стульев и кресел. Когда Парменион принимал гостей, вся комната заполнялась, но сейчас светильники горели только в алькове у широких дверей, выходящих к западному саду. Генерал прошел по внутреннему дворику, вдыхая аромат жимолости, что росла у стены. В доме было тихо, и только в такие моменты ему нравилось быть здесь. Эта мысль удручала.
Он услышал движение у себя за спиной и обернулся, ожидая увидеть калеку Периса.
— Добро пожаловать домой, муж мой, — сказала Федра. Он холодно поклонился. Его жена была одета в платье сверкающей синевы, облегающее стройную фигуру, золотые волосы были откинуты назад и стянуты серебристым шнурком в конский хвост, спадавший до тонкой талии. Парменион взглянул в ее холодные голубые глаза и похолодел.
— Я здесь ненадолго, госпожа, — сказал он ей.
— Надеюсь, достаточно, чтобы повидать сына.
— Сыновей, — поправил он.
— Для меня есть только один, — ответила она с бесстрастным лицом. — Филота — тот, кто станет великим; величайшим из всех.
— Не говори так! — шикнул он. — Это неправда. Слышишь?
Она засмеялась примирительно. — Я лишилась своих сил, когда отдалась тебе, генерал, но я никогда не забуду видения, что посетило меня, когда ты впервые прикоснулся ко мне. Твой первенец будет править миром. Я
Парменион почувствовал, как у него пересыхает в горле. — Ты дура, женщина, — сказал он наконец. — Дура, что веришь в это, и дура вдвойне, что говоришь об этом вслух. Подумай: если Филипп или Олимпиада услышат о твоем видении, не позаботятся ли они о том, чтобы ребенок был убит?
Лицо ее побледнело. — Как они услышат? — прошептала она.
— А кто слышит сейчас? — переспросил он. — Как ты поймешь, кто из слуг ходит по саду или сидит в пределах слышимости?
— Ты просто пытаешься меня запугать.
— Совершенно верно, Федра. Потому что они не только убьют ребенка, но и его мать, братьев и отца. И кто стал бы их винить?
— Но ты защитишь его. Ты Македонский Лев, самый могущественный человек во всем царстве, — гордо проговорила она.
— Иди спать, женщина, — сказал он утомленно.
— Ты не присоединишься ко мне, муж?
Он хотел сказать ей «нет», но вид ее тела всегда возбуждал его.
— Да. Сейчас. — Ее улыбка была победоносной, и он отвернулся от нее, слушая мягкие шаги босых ступней, пока она удалялась из комнаты. Он немного посидел в молчании, с тяжелым сердцем, затем встал и прошел в верхнюю детскую, где спали сыновья. Гектор спал на боку в своей колыбели, посасывая большой палец. Никки, как всегда, забрался в кровать к Филоте, и братья спали в обнимку.
Парменион посмотрел на старшего сына. — Кем же ты вырастешь? — размышлял он.
Он знал — и знал все эти годы — что Федра смотрела на него с пренебрежением. Это знание причиняло боль, но еще больнее была ложь, связавшая их вместе. Она была ясновидящей и провидела золотое будущее. Но неправильно его истолковала. Парменион не мог сказать ей об этой ошибке, или рискнуть и отделаться от нее; в приступе мести, Федра могла причинить непоправимый ущерб. Она была лучшей подругой Олимпиады, которой было известно о ее девичьих силах. Если она явится к Царице и расскажет о своих видениях… Парменион почувствовал подспудный приступ паники. Нет, тайна должна быть сохранена любой ценой. Единственным выходом было бы убить Федру, а этого он не хотел, да и не мог сделать.
— О, Филота, — прошептал Парменион, гладя сына по голове. — Надеюсь, ты будешь достаточно силен, чтобы противостоять амбициям своей матери на твой счет. — Мальчик заворочался и замычал во сне.
И Парменион вышел, влекомый страстью к женщине, которую презирал.
***
Парменион проснулся в предрассветный час. Тихо поднявшись с широкой постели, стараясь не разбудить Федру, он прошел по разостланным шкурам, покрывавшим пол. Оказавшись в своих покоях, он первым делом омылся в холодной воде, затем втер масло в кожу рук и груди, а потом соскреб его скребком из слоновой кости.
Облачившись в простой хитон, он вышел в сад. Птицы еще спали на деревьях, и ни один звук не нарушал тихой предрассветной красы. Небо было темно-серым, облачным, но на востоке цвет был ярче, и становилось всё светлее, потому что Аполлон на своей колеснице подъезжал всё ближе. Парменион глубоко вздохнул полной грудью, затем слегка растянул мышцы бедер, паха и икр.
Ворота сада были распахнуты, когда он выбежал в сторону деревни. Его мышцы все еще были затекшими, и его икры начали побаливать задолго до того, как он добежал до вершины первого холма. За месяцы Фокейской кампании у него не было возможности регулярно совершать пробежки, и теперь его тело отчаянно сопротивлялось. Не обращая внимания на трудности, он увеличил скорость, и пот засверкал у него на лице, а позади оставались миля за милей.
Поделиться книгой: