Помоги проекту - поделись книгой:
— Александр? — прошептала Дерая. — Они заберут Александра?
— Попытаются.
— И удалят его из нашего мира? Ведь это желанный результат?
Аристотель поднял брови. — Думаешь, можно желать, чтобы сердце другого ребенка было вырезано из груди?
— Не могу сказать, что ты нравишься мне, — прошептала Дерая. — Ты делаешь это не ради Истока, и даже не ради победы над Хаосом.
— Нет, — согласился он. — Только ради самого себя. Моя собственная жизнь под угрозой. Ты мне поможешь?
— Я подумаю, — ответила она. — А теперь оставь меня в покое.
Александр поднял руку и стал смотреть, как птица с голубым и серым оперением чирикает в низко свисающих кипарисовых ветвях. Крохотное создание нахохлило перья и склонило голову на бок, кланяясь золотоволосому ребенку.
— Иди ко мне, — прошептал мальчик. Птичка проскакала по ветке, затем взмыла в воздух, пролетев над самой головой ребенка. Александр ожидал, неподвижный как статуя, сосредоточенный до предела. С закрытыми глазами он мог представить себе полет птицы дальше за садовую стену, поворот обратно ко дворцу и ниже, еще ближе к вытянутой руке. Дважды зяблик стремительно пролетал над ним, но на третий раз его маленькие коготки уцепились за его указательный палец. Александр открыл глаза и сверху вниз посмотрел на существо. — Так мы теперь друзья? — спросил он дружелюбным тоном. Птица еще раз склонила голову, и Александр почувствовал ее напряжение и страх. Он медленно поднес свою левую руку, чтобы погладить зяблика по спинке.
Вдруг он ощутил всплеск убийственной силы, поднявшийся внутри, и его пульс участился, а рука задрожала. Отдернув руку, он стал громко считать вслух. Но досчитав до семи, он почувствовал волну смерти, бегущую вдоль руки.
— Лети! — крикнул он. Зяблик взмыл вверх.
Александр осел на траву, жажда смерти исчезла так же мгновенно, как появилась. — Я не сдамся, — прошептал он. — Я доживу до десяти лет — и потом до двадцати. И однажды я остановлю это навсегда.
Никогда, послышался голос сердца. Ты никогда меня не победишь. Ты мой. Сейчас и навеки.
Александр потряс головой и встал, отгоняя голос, глубже и глубже внутрь себя. Солнце начинало клониться к далеким горам, и мальчик перешел в прохладную тень западной стены. Отсюда ему было видно стражников у ворот, их яркую броню, бронзовые шлемы, сверкающие как золото. Высокие мужчины с суровыми глазами, гордые, злые оттого, что остались в тылу, тогда как Царь отправился на битву.
Стражи вытянулись по стойке смирно, вертикально выставив копья остриями вверх. Мальчик загорелся любопытством, видя, как часовые приветствуют кого-то за воротами. Александр побежал по дорожке.
— Парменион! — крикнул он, распугивая высоким голосом птиц в ветвях. — Парменион!
***
Военачальник ответил на приветствие и вошел в сад, улыбнувшись, едва увидел четырехлетнего малыша, который бежал к нему с распростертыми руками. Спартанец опустился на колено, и мальчик бросился в его объятия.
— Мы победили, ведь правда, Парменион? Мы сокрушили фокейцев!
— Совершенно верно, мой принц. Осторожно, не поцарапайся о мои латы. — Расцепив руки мальчика у себя на шее, Парменион отстегнул кожаные ремни на нащечниках шлема, снял его и положил на траву. Александр сел рядом со шлемом, запустив пальцы в белый гребень из конского волоса.
— Отец дрался как лев. Я знаю, я видел. Он атаковал фланг противника, и три лошади были убиты под ним. А потом он отрубил голову супостату, Ономарху.
— Да, все это он совершил. Но он сам всё тебе расскажет, когда приедет.
— Нет, — тихо сказал Александр, покачав головой. — Он не станет рассказывать. Он редко со мной разговаривает. Он не любит меня. Потому что я убиваю всё живое.
Парменион протянул руку, прижал к себе мальчика и потрепал его по голове. — Он тебя любит, Александр, поверь мне. Но, если тебе так интересно, я расскажу о сражении.
— Я всё знаю о сражении. Правда. Но отцу стоит побеспокоиться о защите шеи. С одним слепым глазом, ему следует вертеть головой больше, чем необходимо здоровому воину, а это открывает для удара жилы на шее. Ему надо сделать воротник, из кожи и бронзы.
Парменион кивнул. — Ты очень умен. Пойдем, зайдем внутрь. Я хочу пить с дороги, а солнце очень жаркое.
— Ты прокатишь меня на плечах? Можно?
Спартанец быстро встал и поднял принца за руки, высоко подбрасывая. Мальчик заверещал от радости, разместившись на загривке военачальника. Парменион поднял шлем и пошел ко дворцу. Стражники еще раз отсалютовали ему, няньки принца склонились в низком поклоне, пропуская их мимо. — Я прямо как Царь, — воскликнул Александр. — Я выше любого из людей!
Олимпиада вышла в сад, в сопровождении служанок. Спартанец глубоко вздохнул, увидев ее. С ее густыми кудрями рыжих волос и зелеными глазами она так напоминала Дераю, которую он любил много лет назад. Царица была одета в платье из азиатского шелка цвета морской волны, удерживаемое на плече золотой брошью в форме солнца с лучами. Она звонко засмеялась, увидев спартанского генерала с его ношей. Парменион поклонился, Александр завопил, боясь свалиться.
— Приветствую, госпожа. Я принес тебе твоего сына.
Олимпиада подошла, поцеловала Пармениона в щеку. — Ты всегда желанный гость здесь, — проговорила она. Обернувшись к служанкам, она велела принести вина и фруктов для гостя и жестом пригласила его войти в свои покои. Повсюду были шелковые занавески, постели с парчовыми подушками и уютные кресла, а стены были расписаны сценами из поэм Гомера. Парменион снял с плеч Александра и опустил его на кровать, но мальчик выкарабкался и взялся за руку военачальника.
— Смотри, мама. Я могу держать Пармениона за руку. Тебе ведь не больно, Парменион?
— Не больно, — ответил он.
— Он спас отцу жизнь. Он возглавил контратаку против фокейской конницы. Им ни за что не удалось бы перехитрить тебя, ведь так, Парменион?
— Так, — согласился спартанец.
Две служанки сняли с Пармениона нагрудник, а третья принесла кубок вина, разбавленного прохладной водой. Еще одна девушка вошла с подносом фруктов, который она поставила перед ним, затем поклонилась и выбежала из комнаты.
Парменион дождался, пока все слуги уйдут, и поднял свой кубок, обращаясь к Царице. — Твоя красота с каждым годом все совершеннее, — произнес он.
Она кивнула. — Прекрасный комплимент, однако поговорим о более важных материях. Ты впал в немилость Филиппа?
— Царь говорит, что нет, — ответил он.
— Но это не ответ.
— Нет.
— Он тебе завидует, — тихонько сказал Александр.
Глаза Царицы расширились от неожиданности. — Тебе не следует говорить о вещах, которые не понимаешь, — укорила она. — Ты слишком мал, чтобы знать, что думает Царь. — Александр поймал ее взгляд, но ничего не сказал, и Царица вновь обернулась к генералу. — Ты ведь не покинешь нас?
Парменион покачал головой. — Куда мне идти, госпожа? Здесь моя семья. Я проведу осень в своем имении; Мотак говорит, там накопилось немало дел.
— Как там Федра? Ты ее видел? — спросила Олимпиада, сохраняя бесстрастный голос.
Парменион пожал плечами. — Пока нет. Когда видел ее в последний раз, была в порядке. Рождение Гектора было тяжелым, и она болела какое-то время.
— А остальные мальчики?
Парменион улыбнулся. — Филота все время бедокурит, но мать балует его, ни в чем не отказывая. Никки более спокойный; ему всего два, но он повсюду ходит за Филотой. Любит он его.
— Федре крупно повезло, — сказала Олимпиада. — Она должна быть очень счастлива.
Парменион допил свое разбавленное вино и встал. — Надо ехать домой, — сказал он.
— Нет! Нет! — запротестовал Александр. — Ты обещал мне рассказать про сражение.
— Обещания всегда нужно выполнять, — сказала Царица.
— Да, нужно, — согласился генерал. — Итак, спрашивай, юный принц.
— Каковы потери Македонии в бою?
Вытянув руку, Парменион погладил золотые волосы ребенка. — Твои вопросы летят, как стрелы, точно в цель, Александр. Мы потеряли немногим более трех сотен, около двухсот человек были тяжело ранены.
— Нам нужно больше хирургов, — сказал мальчик. — Погибших не должно быть больше, чем раненых.
— Большинство погибших — это ранние потери, — ответил ему спартанец. — Они до смерти истекли кровью на поле боя — до того как хирурги смогли их осмотреть. Но ты прав в том, что нам необходимо больше умелых врачевателей. Я скажу твоему отцу.
— Когда я стану Царем, у нас не будет таких потерь, — пообещал мальчик. — Ты станешь моим генералом, Парменион?
— Я тогда буду стар для этого, мой принц. Твой отец все еще молодой мужчина — и могучий воитель.
— Ну а я буду еще более могучим, — пообещал ребенок.
***
Встреча с Царицей и ее сыном всё еще занимала мысли Пармениона по дороге на север к его обширным владениям на Эматийской равнине. Мальчик, как все знали, был проклят, и Парменион одновременно со страхом и гордостью вспоминал бой за его душу в Долине Аида пять лет тому назад.
То было время чудес. Парменион, умирая от рака мозга, впал в кому — и очнулся в мире кошмара, сером, бездушном, исковерканном и бесплодном. Там ему повстречался маг, Аристотель, и вместе с умершей жрицей Тамис они попытались спасти душу еще не родившегося Александра.
Зачатому на мистическом острове Самофракии ребенку предназначалось стать человеческим воплощением Темного Бога, Кадмилоса, и принести в мир хаос и ужас. В Долине Проклятых была одержана маленькая победа. Душа ребенка не была уничтожена силой зла, но смешалась с нею, Свет и Тьма были здесь в непрерывной войне.
Бедный Александр, подумал Парменион. Чистое дитя, прекрасное и доброе, но в то же время — вместилище Духа Хаоса.
Пармениону так хотелось сказать "Да, мой принц, я поведу твои армии через весь мир."
Но что если Темный Бог победил? Что если добрый принц стал принцем демонов?
Сильный жеребец преодолел последний холм перед имением, и Парменион натянул поводья и остановился, глядя на свой дом. Белый камень большого дома сверкал на солнце, рощи кипарисов окружали его как часовые. Левее располагались дома поменьше для слуг и крестьян, а правее — конюшни, стойла и выгоны, служившие домом для боевых коней, которых разводил Парменион.
Генерал прикрыл глаза от солнца, осматривая землю вокруг большого дома. Там была Федра, она сидела у фонтана с Филотой и Никки, а маленького Гектора держала на руках. Сердце Пармениона успокоилось. Направив коня на восток, он спустился на равнину, обогнул большой дом и срезал к конюшням.
***
Мотак сидел в стогу, поглаживая длинную шею лошади, нашептывая ей успокаивающие слова. Она фыркала и пыталась встать. Мотак поднялся вместе с ней.
— Пока никакого движения, — сказал его помощник, Кроний, жилистый фессалиец, который стоял у яслей, ожидая, когда понадобится его помощь при рождении жеребенка.
— Хорошая девочка, — прошептал Мотак кобыле. — Ты справишься. Это же не первый, правда, Ларина? Ты уже родила трех прекрасных жеребцов. — Поглаживая лошадиную морду и шею, он пробежал руками по ее спине и подошел к фессалийцу.
У кобылы были схватки, и она находилась на грани изнурения. Старый фиванец знал, что такая задержка родов нетипична. Большинство кобыл жеребились быстро, не испытывая проблем.
В прошлом Ларина всегда приносила приплод быстро, и то были сильные жеребята. Но в этот раз ее покрыли фракийским конем, Титаном, огромным животным более семнадцати ладоней в холке.
Кобыла еще раз заржала и легла. Оттолкнув Крония, Мотак аккуратно просунул в нее руку, ладонью нащупав оболочку плода.
— Осторожней, хозяин, — прошептал фессалиец. Мотак крякнул и обругал его, а тот усмехнулся и закачал головой.
— Да! Он выходит. Я чувствую его ноги.
— Передние или задние? — нервно спросил Кроний. Рождение задом наперед, как они оба знали, означало бы, что скорее всего жеребенок родится мертвым.
— Не могу сказать. Но они двигаются. Погоди! Чувствую голову. Зевс, она такая крупная. — Вытащив руку, Мотак встал и потянулся. Последние два года его спина постоянно деревенела, плечи ныли и хрустели. — Раздобудь немного смазки, Кроний. Не то, боюсь, жеребенок разорвет ее.
Фессалиец побежал к дому и вернулся через несколько минут с мехом животного жира, используемого в основном для покраски потолков, чтобы предотвратить трещины в кирпичах и развалы. Мотак взял мех и понюхал его.
— Не годится, — проворчал он. — Оно почти прогоркло. Возьми оливкового масла — да поторопись!
— Да, хозяин.
Он принес большой кувшин, в который Мотак погрузил свои руки, втер масло внутрь тела кобылы, вокруг головы и копыт жеребенка. Кобыла еще раз напряглась, и оболочка плода выдвинулась ближе.
— Вот так, Ларина, дорогая моя, — сказал Мотак. — А теперь еще чуть-чуть.
Двое мужчин ждали возле кобылы, пока не показалась плацента, бледная и полупрозрачная. Передние ноги жеребенка виднелись сквозь мембрану.
— Должен ли я помочь ей, хозяин? — спросил Кроний.
— Еще нет. Дай ей время; она уже опытная в этих делах.
Лошадь заржала, и плод вышел еще немного наружу — затем остановился. Яркая кровь залила мембрану, стекая на сено. Кобыла уже вся вспотела и мучилась от боли, когда Мотак подошел к яслям, схватил ноги жеребенка и потянул на себя. В любой момент мембрана могла разорваться, и было важно освободить голову жеребенка, иначе он задохнется. Мотак мягко потянул, а фессалиец переместился к голове кобылы и стал говорить с ней низким, мягким, обволакивающим голосом.
С конвульсивным рывком плод вышел и упал на сено. Мотак убрал мембрану, освободив жеребенку рот и ноздри, потом отер тело свежей соломой. Новорожденный был черным как смоль жеребенком, от родителя ему досталась белая звездочка во лбу. Он поднял головку и отчаянно ей затряс.
— Айя! — воскликнул Кроний. — У тебя сын, Ларина! Царский конь! Богатырских размеров! Я никогда не видел жеребенка крупнее.
Через несколько минут жеребенок попытался встать, и Мотак помог ему, подтолкнул к кобыле. Ларина, хоть и изнуренная, тоже встала, и после нескольких неудачных попыток новорожденный нашел сосок и стал питаться.
Мотак похлопал кобылу и вышел на солнце, вымыл ладони и руки в ведре с водой. Солнце было высоко, и он поднял свою упавшую шляпу и прикрыл чувствительную кожу своей лысой головы.
Поделиться книгой: