Реакция Путина. Что такое хорошо и что такое плохо

Суд будет скоро, поэтому давайте поспорим — того же, да не того же. Потому что Лебедев совсем не Лузянин, и не только потому, что Лузянин (говорят, его и опознали по мускулатуре, лицо ведь было скрыто маской) — «уличный качок» из Подмосковья, а Лебедев — сугубо кабинетный юноша. Дело совсем не в этом. И даже не в том, что Лузянин — рядовой митингующий, а Лебедев — «организатор». Развозжаев тоже «организатор» и даже, как говорят, на кого-то уже дал много показаний — но почему-то так и ездит по этапам таким странным маршрутом, что даже если предположить, что все слова Развозжаева о пытках и давлении были заведомой ложью, этот маршрут — из Ангарска в Челябинск через Москву — сам по себе может считаться пыткой. Умрет по дороге, и кто докажет, что не от простуды.

Нет, Лебедев не Развозжаев, и не Лузянин, и не Удальцов. Лебедев — это Лебедев, и публичная политика в России, конечно, в этом смысле крайне несправедлива как на высоком федеральном уровне (тех, кто ничего не решает, показывают по телевизору каждый день, а некоторых не показывают вообще никогда, хотя они решают больше, чем, скажем, премьер Медведев), так и на уровне уличных активистов. Я не скажу, что Константин Лебедев — самая важная фигура в российской внесистемной оппозиции, но он точно важнее многих из тех, чьи имена приходят в голову по ассоциации со словом «оппозиционер».

Читатель ждет уж рифмы «мурзилка», но хрен ему, а не рифма. Константин Лебедев всегда меньше всего был похож на несамостоятельного человека, и мне даже не с кем его сравнить, он ни на кого не похож. Он всегда был самый удивительный активист, совсем не лидер и не звезда, и даже я о нем услышал бы впервые из «Анатомии протеста», если бы не общие знакомые, благодаря которым мы были представлены друг другу восемь, что ли, лет назад. Давно, в общем.

Здесь по законам жанра полагается написать что-нибудь в том духе, что он мне всегда казался подозрительным, но это было бы неправдой; не казался. Наша оппозиция вообще не располагает к подозрительности — ее надо принимать такой, какая она есть, чтобы не расстраиваться. В оппозиции у нас все в равной мере, как это называется у молодежи, «мутные типы». И Константин Лебедев всегда был мутным ровно в той мере, в какой и любой другой оппозиционный активист. На какие деньги живет — непонятно, на кого работает — непонятно, чего на самом деле хочет — тоже непонятно. Был когда-то пресс-секретарем «Идущих вместе», но и эта деталь биографии не воспринималась как что-то шокирующее — мало ли, кто кем был в прошлой жизни.

И, встречая Лебедева в очередном самолете куда-нибудь далеко в Сибирь, по дороге в командировку на какую-нибудь шахтерскую забастовку, я, конечно, вежливо спрашивал его: ой, мол, и ты летишь, тоже за репортажем? И когда он отвечал, что едет к местным соратникам выяснить у них, что там и как, такой ответ меня полностью устраивал: ну в самом деле, бывают же у людей соратники в разных регионах. Сколько стоит билет в Сибирь и сколько раз я видел Лебедева в самолетах и аэропортах — это я себя уже сейчас спрашиваю и сам же себе отвечаю, что ничего это не доказывает. На билет, в конце концов, можно собрать у соратников по копейке, так тоже бывает.

Бывает, конечно, но про Костю я много раз слышал прямо противоположное — возит сумки с наличностью через границу (рассказывающий обычно удивлялся не самим сумкам — мало ли наличности на свете, а тому, что при досмотре никогда не бывало проблем), а вот еще такой-то активист, который год за счет Кости живет, а вон тому Костя квартиру снял, а этого в Прибалтику на тренинги возил, а вот этого просто кормит.

Не рискну утверждать, что «сделка со следствием», о которой пишут теперь в новостях, была заключена задолго до начала самого следствия, но все-таки слишком часто на протяжении последних месяцев приходилось вздрагивать, обсуждая с активистами очередные слухи про Лебедева. Говорили о футболке с вшитой в ворот «шпионской» видеокамерой, но про видеокамеру Костя все объяснил, и она, конечно, не имела отношения к тому видео, которое было в «Анатомии протеста», нет, он для чего-то другого ту футболку покупал, для розыгрыша какого-то, что ли. Кстати, как объяснил? Написал письмо из тюрьмы, ну бывает же, что люди пишут письма из тюрьмы. Спрятал телефон где-то в камере и пишешь письма.

Только тюрьма — «Лефортово», изолятор ФСБ, в ней все не так, как в других изоляторах, и ни о ком больше, кроме Константина Лебедева, никто не слышал, чтобы подследственный пользовался интернетом в лефортовском изоляторе — не через телефон, кстати, а через компьютер — или чтобы ходил по изолятору почему-то расконвоированный и гулял, когда хотел, а как перевели под домашний арест — тут уже и я лично знаю людей, которые встречались с Костей у него дома или даже не дома, и им он тоже рассказывал, что все будет хорошо и подозревать его ни в чем не надо.

Но никто же и так не подозревает, и доказательств — даже фотографий той футболки — ни у кого, конечно, нет. Доказательств нет, и я пишу этот текст, рискуя, что Костя подаст за него на меня в суд, но я не думаю, что подаст. Обвинения в работе на государство — это никак не порочащие сведения, да и не обвиняю я его ни в чем, ну и, если совсем цинично, у него же сейчас других забот много. Скоро суд, и ему дадут сколько-нибудь лет, совсем как Лузянину, но про Лузянина (которому, кстати, повезло — его осудили до лебедевской сделки, то есть Лузянин дрался с ОМОНом просто так, не за грузинские деньги, а остальных «болотных» будут судить уже с учетом признания Лебедева; про них уже как бы доказано, что они участники грузинского заговора), по крайней мере, все понятно, а про Костю неясно даже, в какой стране и под каким именем он будет жить после приговора.

Ханжество хуже цензуры

«Новая» — советская, в общем, газета в обоих, хорошем и плохом, смыслах. То есть вот этим языком (если писатель Минаев, то «писатель» в кавычках, если сторонник «Единой России», то непременно ярый) она пишет свои расследования, которые в условных «Ведомостях» ни один редактор не принял бы, фактчекеры сошли бы с ума, но с другой стороны — какой фактчекинг в сюжете, допустим, о забастовке в центральном аппарате ФСБ? Тут либо веришь, либо нет, даже не так — «это же Маркин опровергал», и встает уже вопрос даже не веры, а выбора, и Маркин, про которого давно все понятно, проигрывает «Новой», потому что это и есть то самое «в хорошем смысле», ассоциативный ряд понятен, кровью написаны не только уставы, но и «Новая», и крови в истории газеты столько, что не верить ей невозможно. Особенно если выбираешь между ней и Маркиным.

Статья про «ВКонтакте» — стандартная по новогазетным меркам, только вместо Маркина — вконтактовские топ-менеджеры, и поэтому, в отличие от обычных сюжетов «Новой» (охранники Кадырова, бастующие чекисты и что там у них еще бывает), картина перестает быть монохромной. «Новую газету» принято уважать, но это когда на другой стороне заведомые злодеи, уважать «Новую» просто. А если вместо злодеев те, кого принято любить, — шаблон рвется.

«ВКонтакте» принято именно любить. Может быть, той слегка натужной любовью, с которой положено относиться к посторонним, чтобы выглядеть добрым и отзывчивым человеком; черт его знает, вероятно, это полезное чувство, по крайней мере, Юрий Сапрыкин, три года назад деливший Россию на две страны — с айфоном и с шансоном, теперь совсем не так категоричен, и в номере «Афиши», посвященном «ВКонтакте», указывает, что страна «Афиши» и страна «ВКонтакте» — это одна и та же страна, и вот вам в доказательство путеводитель по самым интересным пабликам этой загадочной вселенной.

И вот «Новая», которую принято уважать, разоблачает «ВКонтакте», которую принято любить. Как разоблачает? Пишет, что «ВКонтакте» предоставляет ФСБ данные своих пользователей; но в России такие законы, что на запросы ФСБ положено отвечать, это как бы и так все знают, сенсации нет. Еще письмо Дурова Суркову. Что Дуров Суркову писал — это тоже известно из книги «Код Дурова», написанной со слов основателя «ВКонтакте», но там текста письма не было, а в «Новой» он, настоящий или нет, есть — нормальное бюрократическое письмо с кучей реверансов и минимумом обязательств, «мы вас уважаем, только отстаньте».

Про ФСБ в «Новой» заголовок, про письмо Дурова подзаголовок, а действительный потенциальный скандал — где-то на периферии. Про бывшего пресс-секретаря «ВКонтакте» Цыплухина пишут, что он «судя по материалам, имеющимся в распоряжении “Новой газеты”, в большей степени трудился на АП, чем на своего основного работодателя», и цитируется письмо, как утверждает «Новая», самого Цыплухина, в котором накануне первого митинга на Болотной (тогда еще не было ясно, где он пройдет — на Болотной или на площади Революции) описывается достаточно коварная технология манипулирования потенциальными лидерами митингующих с помощью фиктивных групп «ВКонтакте».

Не бог весть какой масштабный, но настоящий, хрестоматийный политический скандал — если это все правда, то получается, что некий статусный сотрудник частной и гордящейся своей независимостью, в том числе политической, компании выполняет тайные поручения Администрации президента, использует свою позицию в компании для политических манипуляций в интересах администрации — тут и к администрации есть вопросы, и к Цыплухину, и к «Новой», про которую мы не знаем, откуда она это взяла. Политических скандалов в истории человечества было много, они всегда начинались с вопросов.

Но вопросов в итоге и не было; в соцсетях эти обсуждения еще не сползли в архивы, можно посмотреть по ключевым лидерам общественного мнения — началось тотальное «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Появись разоблачения «Новой» хотя бы двумя годами раньше, когда о «ВКонтакте» еще не писала «Афиша», зато много писал (почитайте, кстати, — по ссылке очень сильный в этом жанре текст) «Взгляд», все было бы иначе. Но сейчас «ВКонтакте» принято любить, и поэтому репутации «ВКонтакте» ничто не угрожает. Никого не смущает даже единственный бесспорный случай публичной лжи в этой истории — как раз Цыплухин заявил «Новой», что Дуров Суркову не писал, хотя Дуров в книге, вышедшей полгода назад, говорит, что писал, не скрывает.

Благодаря истории с «Новой» и «ВКонтакте» мы можем заранее описать общественную реакцию на любой будущий потенциальный русский Уотергейт — такой она и будет: если фигурантом любого большого скандала окажется кто-то, кого принято любить, никакого скандала не случится просто потому, что никто не готов ни с кем всерьез ссориться, никто не готов никого огорчать, а правды боятся даже те, кто относит ее к своим ценностям. Ханжество в каком-то смысле даже хуже цензуры.

Журналисты, дяди и другие

Спустя сутки после выступления Алексея Волина о миссии журналиста это выступление кажется уже очень полезным поступком, может быть, даже сознательным; человек, по крайней мере, четко диагностировал проблему, а это первый и обязательный шаг на пути к ее решению. При этом, как часто бывает, благородный поступок Волина остался непонятым и неоцененным. Продолжая настаивать на том, что Волин — умный человек, могу предположить: он сейчас сидит, читая отклики на сказанное им, и ужасается тому, что читает.

Потому что сказанное Волиным, конечно, в минимальной степени было рассчитано на то, чтобы аудитория спорила, прав он или нет. О правоте или неправоте можно было бы говорить, если бы Волин высказал мнение, точку зрения, а это была не точка зрения, а сформулированные условия игры — то, чего хочет от журналистов власть, представителем которой Волин и формально, и неформально много лет остается. Эти условия общеизвестны, спорить с ними странно. С чем спорить — с тем, что власть хочет от прессы лояльности и послушания?

Да, конечно, хочет. Но это желание в любом случае остается желанием власти и только ее. Кто разделяет такое желание, тому логичнее идти во власть, вот буквально — в сотрудники к Алексею Волину, сидеть у него в приемной и поддакивать, когда он в очередной раз скажет, что журналист должен слушаться дядю.

А идти в журналистику, чтобы слушаться дядю или, если более мягко, чтобы просто зарабатывать, ни о чем не думая, — это вообще-то нелогично, неразумно, невыгодно, в конце концов. За серьезными заработками люди идут в другие сферы; говорят, в наркобизнесе хорошие заработки, но даже без шуток про наркобизнес — кто умеет только писать и кто мотивирован только деньгами, тот идет в пиар. Кому нравится слушаться дядю, тот идет в армию. В журналистику за такими вещами идти не стоит.

В журналистику идут за амбициями: у кого-то они писательские, у кого-то чистое тщеславие, у кого-то расчет, типа — обрасти знакомствами в сфере, о которой пишешь, и потом уйти в нее делать полноценную карьеру. Это, очевидно, амбиции не очень благородные, рациональные. А есть и благородные, буквально — сделать мир лучше, бороться с несправедливостями, вскрывать язвы; коллектив «Новой газеты» едва ли не весь укомплектован людьми с такой мотивацией. В самом деле, зачем еще можно идти в «Новую газету»? Семью кормить? Да грузчиком выгоднее работать, чем репортером «Новой».

Волинские дяди, что важно, тоже чем-то мотивированы, и тоже каждый чем-то своим. Кому-то, не будем показывать пальцем, богатый бойфренд подарил модное интернет-издание, чтобы в светской хронике вместо «имярек со спутницей» писали «имярек с модной издательницей». Кому-то Путин велел купить влиятельную газету, чтобы держать ее под контролем на всякий случай (и я даже не о «Коммерсанте»; думаете, Ковальчуки в восторге от того, что им принадлежат «Известия»?). Кому-то бескомпромиссная независимая газета нужна, чтобы лондонское общество относилось к ее владельцу не как к ветерану КГБ, а как к защитнику свободной прессы и другу Горбачева. То есть и у каждого дяди своя мотивация.

Между дядями и журналистами есть главные редакторы, такие пограничные люди, у которых работа — маневрировать между сенсацией на первой полосе и звонком от собственника. Главные редакторы тоже все разные. Кто-то орет на своих журналистов, что они ранят его в самое сердце, кто-то притворяется алкоголиком и делает вид, что не понимает, чего от него хочет дядя, — это рискованно, и рано или поздно тебя выгонят, но пока не выгнали, ты сделаешь десяток-другой первых полос, которыми всю жизнь будешь гордиться. Кто-то приучил окружающих к тому, что может рвануть на себе рубашку и сказать, что он нескольких сотрудников похоронил и поэтому не позволит вмешиваться, и очередной Бастрыкин от него шарахнется — а, понятно, бешеный. В неизбежном и непреодолимом конфликте интересов журналиста и собственника модераторская роль главного редактора невероятно важна, и каждый случай достоин толстой книги, в которой бы все это было описано в назидание потомкам. С этой ролью справляются все по-разному, но все главные редакторы — и Дмитрий Муратов с Евгенией Альбац, и Арам Габрелянов с Маргаритой Симоньян — заняты именно этим.

Русские медиа — это десяток издательских домов, два десятка владельцев, три десятка имен. Про всех, в принципе, все известно и понятно. И нет среди них тех, кто четко и последовательно следовал бы правилам, сформулированным Волиным. Правила есть, тех, кто им следует, — нет. Это ведь не только в журналистике так, это у нас везде, но журналисты журналистоцентричны, поэтому речь Волина так взволновала, вот и все.

Как Удальцов стал Зюгановым

С некоторых пор (с прошлого года точно, а может, и раньше) о Сергее Удальцове самым популярным слухом стал слух о его желании занять место уходящего на покой Геннадия Зюганова. Может быть, Удальцов хочет стать не буквально председателем ЦК КПРФ, но, по крайней мере, общепризнанным коммунистом номер один в России — такие амбиции, как считается, у Удальцова есть. Геннадий Зюганов, в «Анатомии протеста» вздыхающий, что Удальцов не замечает, как его пассионарность используют враги, — может быть, это выглядит как добродушное предостережение младшему товарищу, но если посмотреть на отношения Зюганова и Удальцова, как на конкуренцию двух лидеров, все становится даже более логично: конкурента лучше топить, не подавая вида, что ты считаешь его конкурентом.

Если предположить, что 35-летний Удальцов действительно хочет подсидеть 68-летнего Зюганова, то стоит признать, что за последний год молодой коммунист добился в этом смысле заметного успеха. Но обязан он этим успехом не столько себе и даже не столько Зюганову, сколько власти — той, которая на пике декабрьских митингов держала его несколько 15-суточных сроков подряд за решеткой, потом обличала в «Анатомиях протеста», а теперь чуть не посадила в тюрьму «вплоть до пожизненного» (как пригрозил представитель СК Владимир Маркин), но после нескольких часов саспенса ограничилась задержанием заложника Константина Лебедева, отпустив Удальцова под подписку. У кремлевских политтехнологов есть такое любимое слово «масштабирование», и вот Удальцова за последний год смасштабировали дай бог каждому. Посмотришь телевизор и поймешь, как зовут главного лидера «несистемной оппозиции», и никаких выборов в координационный совет для этого не нужно. Главный оппонент Владимира Путина — это Сергей Удальцов.

А это, в общем, и есть то самое место Геннадия Зюганова, которое, по слухам, хотел занять Сергей Удальцов. Когда-то ведь именно Геннадий Зюганов много лет работал главным оппонентом действующего президента (тогда — Бориса Ельцина). После разгрома всей антиельцинской оппозиции в октябре 1993-го только компартии Зюганова и потешной ЛДПР Жириновского было позволено участвовать в выборах Госдумы, а к президентским выборам 1996 года роль Зюганова как главного антиельцинского оппозиционера не оспаривалась уже никем ни по ту, ни по эту сторону баррикад.

Теория заговора в этом случае, может быть, даже и имела право на существование — Ельцин и Зюганов с середины восьмидесятых жили на одной лестничной площадке цековского дома на 3-й Тверской-Ямской, но даже без конспирологии очевидно, что благодаря Зюганову Ельцин из авторитарного вождя, готового на что угодно ради удержания власти, превратился в человека, сдерживающего коммунистический реванш, пугавший даже многих из тех, кто понимал, что Ельцин и демократия — вещи в действительности трудносовместимые. В самом деле, лучше Борис Николаевич со всеми его недостатками, чем возвращение обкомов, ГУЛАГов и комсомолов?

«Анатомия протеста» и уголовное дело по ее итогам не могут не возмущать. Все слишком очевидно: власть расправляется со своим оппонентом, отбросив всякий стыд, откровенно и цинично. Сегодня Сергей Удальцов — самый преследуемый из лидеров Болотной. А если самый преследуемый — значит, главный.

И значит, главный оппонент путинского Кремля — левый радикал, не скрывающий своих симпатий к Сталину и всему советскому. Вы думали, Путину противостоит европеизированная интеллигенция с Болотной, но посмотрите на главного путинского оппонента — это же настоящий большевик, архипелаг ГУЛАГ во плоти. Между Путиным и этим сталинистом вы кого выберете? Дальше уже можно дословно цитировать ельцинские агитролики 1996 года: «Не допусти красной смуты!», «Существует только один путь к коммунизму — гражданская война и голод!», «Не дай бог!».

Никто не знает, хотел ли Удальцов занять место Зюганова, но, кажется, он его уже занял.

Как будет выглядеть путинская либерализация

Объединение Верховного и Высшего арбитражного суда — это, конечно, «под Медведева». Конституцию поправят быстро; счастливая особенность российского законотворчества — закон можно считать принятым не тогда, когда за него проголосуют обе палаты парламента, а когда президент на экономическом форуме скажет, что неплохо было бы вот такую поправочку рассмотреть.

Примут, а дальше будет вот что. Понятно, что «под Медведева», и понятно, что все еще не раз напишут, что Медведева вот-вот назначат председателем объединенного суда, а Кудрина вместо него — премьером. Будут даже утечки из государственных информагентств, что соответствующая молния уже готова, но лежит пока под эмбарго. Но почему-то все как-то затянется. День проходит, два проходит, неделя, потом раз — и председателем суда становится Вячеслав Лебедев, которому заодно указом президента в очередной раз повышают пенсионный возраст. Все удивляются, но сходятся на том, что это временно. Медведев так и премьерствует. Кудрин так и ждет. Оба, как известно, терпеливые, никакой фантастики в этом нет.

Вышедших из тюрьмы по экономической амнистии показывают в программе «Время» — симпатичные, в основном, люди и простые человеческие истории, знаменитостей среди них нет, ни «Кировлеса», но и не «Оборонсервиса», вообще никаких сенсаций. Конечно, в контексте амнистии будут говорить о ЮКОСе, но закончится все тем, что Ходорковского и Лебедева повезут в Хамовнический суд на процесс по третьему их делу, и ждать их освобождения снова станет неприличным. Достаточно быстро словосочетание «экономическая амнистия» станет таким нуждающимся в пояснении полуанекдотом, как когда-то словосочетание «национальные проекты», ничего интересного.

«Народный фронт за Россию», наверное, не спеша и постепенно все-таки займет место «Единой России», которая на выборы 2016 года пойдет уже под маркой «Народного фронта» и, если совсем фантазировать, возьмет себе слоган «Против жуликов и воров»; популярной года полтора назад антикоррупционной теме как раз хватит оставшихся до выборов трех с лишним лет, чтобы, пропутешествовав по всем необходимым кабинетам, обрасти одобрительными резолюциями и стать нормальной, и всем понятной казенщиной.

Какого политического прогноза на ближайшие годы вы еще желаете? Мы живем с Путиным четырнадцатый год, и как-то странно было бы уже ждать от него сенсаций и сюрпризов. Даже знаменитая непредсказуемость (вау, он назначил Зубкова, кто такой Зубков?) давно стала предсказуемостью — когда заранее знаешь, что в конце концов все равно выйдет Песков и скажет, что иначе и быть не могло, перестаешь удивляться даже совсем безумным сюжетам, наподобие недавней драмы с поеданием глухаря. Ничего интересного не произойдет; добрые и злые начинания с равным успехом, пройдя через президентский фильтр, превратятся в вечное путинское ничего. «Министр Шойгу распорядился вернуть суворовцев на парад».

Лет десять назад, в первый путинский срок, из людей, готовых с азартом обсуждать политические прогнозы и ожидания, можно было составить город. Лет пять назад, когда президентом стал Медведев, людей, готовых обсуждать неизбежную модернизацию, хватило бы уже только на деревню. Людей, которые сегодня ждут перемен от путинского midterm, можно собрать в одной комнате. Это очень хорошая динамика. Еще немного, и политические сигналы из Кремля будут интересны только тем, кому Кремль напрямую за это платит, и больше никому — как в предперестроечном СССР. И вот тогда действительно можно будет всерьез ждать перемен.

Юрий Лужков, политтехнолог

Веселившее многих в прошлом десятилетии совпадение — Юрий Лужков и Владислав Сурков отмечают свое рождение в один и тот же день — 21 сентября, сейчас, когда оба уже в отставке, вряд ли произведет на кого-нибудь впечатление. Земная слава проходит, и ни до Суркова, ни до Лужкова давно уже никому нет дела. И если одного из них не жаль совсем, то второй, мне кажется, заслуживает того, чтобы вспомнить о нем, как о самом выдающемся политтехнологе постсоветской России.

Разумеется, я имею в виду Юрия Михайловича Лужкова.

Едва ли он мечтал именно о такой роли в истории. Но все, что когда-то ассоциировалось в Москве с его именем, теперь либо забыто, либо перешло по наследству к новому начальству — нет уже ни выражения «лужковский стиль», ни телепередачи «Лицом к городу», а казавшаяся сугубо лужковской внутримосковская вертикаль власти с управами, префектурами и мэрией на вершине безболезненно стала собянинской; роль личности в этой истории оказалась нулевой.

Зато Лужков-политтехнолог пережил Лужкова-мэра и, судя по всему, будет жить еще долго. Главному политтехнологическому достижению Лужкова исполнилось этой весной 23 года. В апреле 1990-го, когда депутаты демократического Моссовета решали, достоин ли он должности председателя Мосгорисполкома, Лужкову задали вопрос, на какой политической платформе он стоит, кто он — левый или правый. «Я стою на хозяйственной платформе», — ответил Лужков, и вот с этого и начался главный миф, на котором покоится вся политика в постсоветской России.

Это можно назвать законом Лужкова: если люди не любят политиков, то самым успешным политиком окажется тот, который скажет, что он не политик.

Мы никогда не узнаем, сам Лужков открыл этот закон или кто-то (Батурина? Гавриил Попов? Мировая закулиса? Инопланетяне?) научил его, но закон Лужкова действовал и продолжает действовать уже третье десятилетие подряд. Менялись президенты и парламенты, менялась политическая риторика, менялось все, и только это оставалось неизменным: региональный начальник — не политик, а хозяйственник, политических взглядов у него нет, и вообще нет ничего, кроме кепки, пчел и субботних объездов городских объектов.

Полагаю, в России нет ни одного губернатора и ни одного мэра, который хотя бы раз не назвал бы себя хозяйственником. Демократы первой волны, бизнесмены, комсомольские работники, православные фанатики, умеренные мусульмане, чекисты, «люди, известные в определенных кругах», селфмейдмены, мажоры, мужчины, женщины — каждый хотя бы раз произносил это заклинание: «Я не политик, я хозяйственник», — и каждый раз оно срабатывало и продолжает срабатывать, даже теперь, когда главный прахозяйственник уже три года как на пенсии. При этом опыт всех постсоветских лет показывает, что именно должность всегда превращает в «крепкого хозяйственника» кого угодно — хоть набожного чекиста Полтавченко, хоть сына зама Шойгу Воробьева, хоть комсомольскую работницу Ковтун, хоть ректора Миклушевского. Закон Лужкова работает без осечек — человек из ниоткуда с помощью связей в Кремле или каких-нибудь еще, но точно не хозяйственных, интриг становится во главе региона и немедленно превращается в крепкого хозяйственника. Покойный юморист Евдокимов тоже был хозяйственником.

Даже в предвыборную кампанию 1999 года, когда политический статус Лужкова был оформлен документально — лидер избирательного блока, всерьез претендовавшего на победу на федеральных выборах, — даже тогда Лужков оставался «хозяйственником». Продолжал носить кепку и ездить по городским объектам, и даже Доренко не оспаривал хозяйственное самоназвание Лужкова — он всего лишь обвинял его в убийстве Пола Тейтума. Даже тогда, на пике самого драматичного политического противостояния, в России не нашлось никого, кто бы сказал, что Лужков лжет, никакой он не хозяйственник, а самый что ни на есть политик. Двадцать лет на клетке со львом было написано «заяц», и все как-то принимали это за правду, хотя оснований верить этому не было. Московский мэр собрал вокруг себя огромную политическую группировку (от Бооса и Михаила Меня до Кобзона и знаменитого ныне Володина), годами балансировал между интересами других кланов, даже накануне отставки пытался играть на противоречиях между тогдашними президентом и премьером — и все равно почему-то оставался хозяйственником.

Сменившему Лужкова Собянину, политику до мозга костей, человеку, в резюме которого есть такие крепкохозяйственнические строчки, как «руководитель администрации президента» и «руководитель аппарата правительства», и такие кейсы, как выборы-2011 и гашение протестной волны после них, — даже такому политику не пришлось придумывать для себя какой-либо новый специальный миф. Зачем, если старый прекрасно работает? Вот и Собянин теперь хозяйственник, никакой политики, только городские дела. Москвичам по умолчанию предлагается голосовать на выборах мэра, основываясь на качестве работы коммунальных служб и общественного транспорта, как будто дворники и троллейбусы — это и есть мэр.

Когда в сентябре Собянин выиграет выборы мэра Москвы, я надеюсь, он хотя бы позвонит и скажет спасибо человеку, много лет назад придумавшему ту политтехнологию, на которой до сих пор держится и его власть, и власть всех других мэров и губернаторов России. Сергей Семенович, серьезно, позвоните Юрию Михайловичу и скажите ему спасибо, без него бы вам было гораздо труднее.

Здравствуйте, дети!

Анекдотический сюжет с сыном депутата Мизулиной оставляет почему-то неловкий осадок. То есть да, это смешно — мама в Госдуме борется с геями, а сын в Бельгии геев, наоборот, защищает за деньги, — но при этом мы же советские люди, и Сталин учил нас, что сын за отца (а значит, очевидно, и за мать) не отвечает. Поэтому нам кажется, что, обсуждая карьеру сына в контексте карьеры мамы, мы делаем что-то не вполне приличное. Такое происходит не впервые — когда Навальный писал о живущих за границей дочках патриотического депутата Железняка, ему возражали, что «не надо втягивать семьи в политические разборки», и такая точка зрения была довольно популярна. Детей не надо втягивать, сын за отца не отвечает. Почему не отвечает? Сталин так сказал. Смешно, но у нас действительно до сих пор не принято возражать Сталину. Слова как пудовые гири верны.

Но на самом деле, конечно, в нашем феодальном обществе сталинский тезис не действует. Даже выражение «их дети» не нуждается у нас в расшифровке: чьи — понятно. Заседающие в министерствах и советах директоров госкомпаний, губернаторствующие, берущие государственные подряды, получающие ордена, мелькающие в светской хронике и даже на обложках «Афиши» — что за ханжество делать вид, будто нет никакой связи между их нынешним статусом и положением родителей.

Вот вам смешная история, почти притча: первый постсоветский мэр моего родного города Виталий Шипов проиграл в 1996 году выборы и уехал делать карьеру в Москву. Сделал, стал начальником департамента в министерстве. Через сколько-то лет позвали обратно в Калининград, но кому оставить должность? Хорошо, когда есть сын — теперь тем департаментом руководит Шипов Савва Витальевич, и всем, надо полагать, хорошо. Более того — не зная лично ни отца, ни сына, я с огромной долей уверенности могу предположить, что сын (московское юридическое образование, работа в федеральных структурах с самой ранней юности и тому подобное) наверняка оказался более уместным начальником того департамента, чем папа (флотский политработник по образованию, неуспешный мэр, да и все, пожалуй). Когда начальником департамента станет внук, у департамента, может быть, даже появятся какие-нибудь шансы изменить жизнь страны к лучшему. Это неприятно признавать, но иногда прогресс выглядит и так.

Такой же прогресс можно отследить и на более понятных примерах — все знают оппозиционную династию Гудковых. Есть папа — усатый чекист из Коломны, носитель соответствующей культуры и системы ценностей; был бы не из Коломны, а из Ленинграда, сейчас бы, может, вице-премьером уже стал — ну, понимаете. И есть сын — модный политик, от которого веет уже не чекизмом, а чем-то почти совсем уже приличным (рос в семье депутата, учился не в ПТУ, клей по подъездам не нюхал), и видеть этого сына хотя бы вице-премьером лет через десять я бы искренне не отказался.

Наверное, это и есть то, чего стоит ждать с надеждой, — на случай если революции не будет. Когда естественным образом уйдут все вот эти — с капээсэсовскими партбилетами в ящиках стола, с портретами Дзержинского, с баней и охотой, с серией «Библиотека всемирной литературы», с водкой с утра, духовностью, гомофобией, церковными орденами, группой «Любэ», Петром и Февронией, казарменным юмором, ненавистью к Западу, фильмами Гайдая, пацанской этикой, загробным сталинизмом и бог знает, чем еще — их место займут их дети. Разве невозможно представить того же сына Мизулиной через несколько лет российским депутатом, легализующим гей-браки? Да легко.

И это может стать шансом для России: какой-нибудь получивший хорошее западное образование и искренне ненавидящий как риторику, так и практику отцов сын чекиста из кооператива «Озеро» придет во власть, чтобы поломать путинскую систему к чертовой матери. Я даже, кажется, вижу его сейчас: сидит себе в Оксфорде, потягивает свой латте, читает мою колонку, и вот я сейчас ему говорю — давай, мол, пацан, действуй, втягивайся в политику.

Дети гангстеров закончат университеты, и жизнь станет лучше. Это, в общем, и есть эволюционный путь развития.

Тайна Болотной площади

Личная жизнь депутата Кожевниковой и «дело Коровина»

Кто говорит, что не любит сплетничать, тот, скорее всего, лицемер. Сплетничают все. Сплетничают про меня, сплетничаю и я, это естественно, на этом держится как минимум индустрия таблоидов, а если совсем честно, то и весь мир. У кого какая зарплата, кто к кому ушел от жены или кто и почему сменил работу, и что-нибудь еще в этом роде — кому не интересно поговорить на эти темы? Да всем интересно. И, встречаясь с какими-нибудь приятелями, я и им рассказываю, что слышал в последнее время, и от них тоже что-нибудь такое узнаю. Параллельные медиа практически.

Законы на рынке сплетен буквально те же, что и на рынке обычных новостей. Бизнесмен Полонский дает интервью сотнями, и поэтому он никому особенно неинтересен. Бизнесмен Сечин интервью не дает совсем, поэтому даже я, далекий от нефтяной тематики человек, мечтаю взять у него интервью (и у меня даже готов первый, он же последний, вопрос: «Игорь Иванович, ну какого черта, а?»). Или про Волочкову — она так назойливо объясняется в любви Николаю Баскову, что всерьез сплетничать о Волочковой просто неприлично. Другое дело — депутат Мария Кожевникова: уже который раз, обсуждая с кем-нибудь светские сплетни, я слышу вопрос о личной жизни депутата Кожевниковой, и ни у кого нет ответа на этот вопрос. А ведь у Марии Кожевниковой должна быть какая-нибудь личная жизнь, которая бы все объясняла. Версия «дочка хоккеиста» с самого начала была так себе, а сейчас не работает вообще. Хоккеистов на свете много, и дочек у них тоже много, а депутат Кожевникова — одна. Вот каннская вечеринка Chopard, на которой даже Ума Турман — не звезда Тарантино, а жена Арпада Бюссона, — так вот, на этой вечеринке, где собираются крупнейшие в мире клиенты ювелирного бренда, из полутора допущенных туда русских одна — Мария Кожевникова, и вот сиди и гадай — она там как кто? Как дочка хоккеиста, как звезда сериала «Универ», как депутат Государственной думы или как кто-нибудь еще? И вообще-то об этом писать бы российским таблоидам, но они почему-то предпочитают публиковать прослушки Навального и Офицерова, заботливо слитые им Следственным комитетом.

О депутате Кожевниковой я вспомнил на контрасте событий, когда следил за судом по мере пресечения для Вадима Коровина, отказавшегося уступать дорогу кортежу на Рублевке. Коровин в клетке, Коровина задерживают на трое суток, из зала суда выгоняют журналистов, источники сообщают, что Коровин не уступил дорогу не Кирьянову, а Колокольцеву, — интересный и увлекательный сюжет.

Я Коровина знаю лично года полтора. Такой натурально политический маньяк — собственно, автобиография говорит сама за себя: «на форуме «Последняя осень» продемонстрировал 6 оппозиционных документальных фильмов», боже мой. Таких маньяков я знаю много. Не суперзвезды, не лидеры, не члены Координационного совета, не мурзилки. Просто вот парня переклинило на каком-то этапе, наклеил себе на машину надпись «Я против жуликов и воров», ходит на митинги, шлет деньги «Роспилу», троллит омоновцев; если кого и называть политическими животными, так это таких, как Коровин. И для этих политических животных сегодня единственная возможность попасть в федеральные новости — дотроллить власть до той степени, чтобы она не заленилась тебя судить и сажать. Других лифтов для политически активного честного гражданина у нас, кажется, нет.

Суд над Коровиным в каком-то смысле более показателен и более трагичен, чем суд над Навальным. Навальный — лидер, для которого в любом случае и суд, и тюрьма — элементы обязательной лидерской программы. Коровин же — «типичный представитель», человек того типа, который всегда находится там же, где и все остальные активные граждане, готовые участвовать в «общественно-политических движухах». Полтора года назад это была Болотная, год назад — «Оккупай Абай», а сейчас это тюрьма. Таких «типичных представителей» много, они разные, и вряд ли найдется на свете человек, которому они понравились бы все. В естественной среде они разделились бы на партии, боролись бы друг с другом, у нас ведь даже есть задокументированный лабораторный эксперимент такого рода — Съезд народных депутатов 1989 года, когда ошеломленная страна вдруг увидела несколько сотен новых лиц, готовых политиков, которых не было еще вчера, — сидели кто на университетской кафедре, кто на заводе, кто вообще черт знает где, пока телевизор показывал безальтернативную капээсэсовскую власть. Повернись позднесоветская история чуть иначе, кто-нибудь писал бы о полностью потерянном поколении, которое могло бы стать новым политическим классом, но не стало. Сегодня именно такими словами можно описать перспективы политических активистов с Болотной, для которых места в обществе просто не предусмотрено.

При этом в современной России почему-то как должное воспринимается в общем бредовое положение вещей, когда единственное, о чем можно спорить в связи с нашим парламентом, — это медвежья охота депутата Валуева и личная жизнь депутата Кожевниковой. Депутатов нынешнего поколения даже не упрекнешь в политической несамостоятельности — с таким же успехом можно дискутировать о политической несамостоятельности растущих во дворе деревьев. В России в парламенте не заседают политики, в России в парламенте заседает Мария Кожевникова — тоже, если разобраться, «типичный представитель», только другой.

И если посмотреть сначала на Коровина, потом на депутата Кожевникову, а потом опять на Коровина, то можно сформулировать практически готовую позитивную программу, которой, как известно, ни у кого нет. Позитивная программа простая: Коровин должен заседать в парламенте, а Мария Кожевникова в парламенте заседать не должна. И кто виноват, что такая, в общем, очевидная идея сейчас звучит как нечто невероятное?

Зачем Гудкову становиться Тулеевым

Легендарные губернаторы девяностых. Те, кого уважительно называли политическими тяжеловесами. Те, кто разговаривал с Кремлем на равных, а то и из положения сверху. Те, с кем федеральная власть была вынуждена договариваться даже по пустяковым вопросам. Те, кто чувствовал себя в эфире центральных телеканалов увереннее любого федерального политика. Они (тогда был такой порядок) заседали в Совете Федерации, и новый глава президентской администрации Александр Волошин, краснея и запинаясь, выступал перед ними, а рязанский Любимов, губернатор даже не второго ряда, прикрикивал на него — мол, вы кто вообще такой, что вы здесь делаете?

Нет давно ни того Любимова, ни того Совета Федерации, и кто хотя бы до середины прочтет список тех кораблей — саратовский Аяцков, самарский Титов, свердловский Россель, приморский Наздратенко, курский Руцкой, орловский Строев, челябинский Сумин, омский Полежаев, ну и особняком — руководители республик, прежде всего Шаймиев из Татарстана и Рахимов из Башкортостана, и еще одним особняком — Яковлев из Петербурга и Лужков, конечно. И вот их никого в российской политике больше нет, такая Атлантида практически, и это впечатляет и само по себе, но вдвойне впечатляет, если вспомнить имена двух губернаторов, спасшихся с той Атлантиды и догубернаторствовавших до наших дней.

Аман Тулеев и Александр Ткачев — системообразующие региональные лидеры путинской России (с ними, пожалуй, только Рамзана Кадырова можно сравнить) и при этом представители предыдущего «тяжеловесного» поколения губернаторов. Тулеев непрерывно руководит Кузбассом с 1997 года, но еще в 1990 году, когда губернаторов не существовало как класса, он был председателем Кемеровского облсовета. Ткачев формально возглавил Кубань при Путине, в 2001 году, но именно что формально — губернатором его избрали не как Александра Ткачева, а как преемника Николая Кондратенко (уступая Ткачеву свою должность, он назвал его не просто преемником, но и «сынком» — на Кубани такой язык понимают), руководившего Краснодарским краем так же, как Тулеев Кузбассом: в 1990 году возглавил региональный совет народных депутатов, потом избрался губернатором, то есть и его «сынок» Ткачев — из той глубоко допутинской эпохи, и он легко мог исчезнуть вместе с остальными губернаторами своего поколения, но вот как-то не исчез, укрепился и готовит теперь свой край к Олимпийским играм.

Но главный парадокс Тулеева и Ткачева — не столько их политическое долгожительство, сколько партийная принадлежность. Все губернаторы, которые в девяностые были лояльны Борису Ельцину, давно ушли, буквально от А до Я — от Аяцкова до Яковлева. Ткачев и Тулеев, приходя к власти, были, напротив, губернаторами оппозиционными — старшее поколение помнит словосочетание «красный пояс», возникшее после президентских выборов 1996 года, когда коммунисты взяли ощутимый реванш за поражение на президентских выборах, проведя на последовавшей за ними серии выборов губернаторов своих сторонников в главы нескольких десятков регионов. Губернаторы «красного пояса» противостояли ельцинскому Кремлю, а спустя почти двадцать лет, когда от «пояса» остались только Кузбасс и Кубань, их губернаторы оказались самыми одиозными проводниками именно кремлевской линии. Кто сегодня, глядя на Александра Ткачева, поверит, что Ткачев когда-то был оппозиционером? А противостоящий системе Аман Тулеев — разве это не издевательски звучит? А между тем Тулеев противостоял даже Владимиру Путину на президентских выборах 2000 года.

Политические судьбы двух последних героев «красного пояса» — не столько повод посмеяться над ними, вчерашними оппозиционерами, сколько наглядное предупреждение оппозиционерам сегодняшним, среди которых остается довольно популярной «теория малых дел», согласно которой, среди прочего, реальную борьбу за власть стоит начинать с регионального уровня — мол, сегодня мы выиграем губернаторские выборы, а завтра и на президентские сможем замахнуться. Примерно так звучат аргументы сторонников выдвижения Геннадия Гудкова в губернаторы Подмосковья, а по мере проведения выборов в других регионах мы обязательно еще не раз услышим эти слова во множестве исполнений: оппозиция должна научиться побеждать в регионах, надо с чего-то начинать и так далее.

Каждому, кто готов поверить, что в нашей централизованной стране возможна ситуация, когда оппозиция всерьез приходит к власти в каком-нибудь регионе, стоит иметь в виду опыт уже существующих губернаторов, бывших когда-то оппозиционерами: на выборах разыгрывается не возможность прийти к власти, а возможность попасть в уже сложившуюся властную систему, став ее частью. Возможно, из того же Геннадия Гудкова получился бы новый Тулеев или Ткачев, только вряд ли это хоть на секунду приблизит настоящую смену власти в России. При тех отношения между центром и регионами, которые сложились в России сегодня, борьба за губернаторство — это не более чем борьба за место в путинской номенклатуре.

Сакральная жертва и конец российской гомофобии

Вопрос то ли на сообразительность, то ли на общую эрудицию: сколько пивных бутылок может поместиться в прямой кишке среднестатистического гражданина России при условии, что жизнь этого гражданина ничего не стоит? Я, честно говоря, никогда не задумывался об этом, тем более что опыт казанского ОВД «Дальний» свидетельствует, что и одной бутылки (правда, от шампанского) достаточно, чтобы человек умер. Но теперь у нас есть еще и волгоградский опыт — две с половиной бутылки; «две бутылки вошли полностью, а третья лишь частично», — уточняет местный новостной сайт.

Невероятно жестокое убийство гея за то, что он гей. Вообще-то оно могло бы стать поводом для какой-нибудь огромной демонстрации против гомофобии в центре Москвы — случай все-таки даже по нашим меркам слишком беспрецедентный, но об этом уже и ворчать как-то неловко, традиции массового возмущения по какому угодно поводу в России нет, зато есть традиция возмущенно высказываться в социальных сетях. О том, что волгоградское убийство стало прямым следствием государственной гомофобии, в эти дни пишут много, звучат прямые обвинения в адрес депутатов Милонова из Петербурга и Мизулиной из Москвы — они у нас главные гомофобы, и кто теперь докажет, что это не их речи и законопроекты, спустившись на уровень волгоградского дворика, стали для троих местных гопников руководством к действию? Как в советском анекдоте про гражданина, избившего двух евреев после выпуска новостей о «войне Судного дня»: «Слушаю радио, они к Каиру подходят, вышел на улицу — уже у метро стоят».

Убитый в Волгограде вряд ли стал бы когда-нибудь ЛГБТ-активистом, да и сам сюжет в том виде, в котором он нам сегодня известен, очень похож на те истории, которые сначала вызывают всеобщее возмущение, а потом кто-нибудь сконфуженно произносит, что здесь все не так однозначно. Но даже с поправкой на то, что гомофобские мотивы убийства и сексуальная ориентация убитого известны нам только со слов одного из задержанных в изложении местных СМИ, можно уже сейчас назвать волгоградского убитого — ну да, сакральной жертвой в самом прямом смысле этого заезженного выражения. Человек умер, и его смерть вполне может сыграть свою роль в политической истории России в самой близкой перспективе. Депутат Милонов замолчит, и отношения между геями и государством вернутся хотя бы на домилоновский уровень, когда гей-парады не разрешали, но и с ЛГБТ не боролись, нейтральные были отношения.

Что-то похожее случилось в России прошлым летом, когда судья Сырова в Хамовническом суде вынесла приговор трем участницам Pussy Riot — атмосфера нескольких месяцев, предшествовавших тому приговору, сейчас уже как-то подзабылась, но вспомнить несложно — нервная была обстановка в обществе. Телевизор говорил про «кощунниц», у храма Христа Спасителя патриарх собирал многотысячные «молитвенные стояния», больше похожие на советские митинги, протоиерей Чаплин и протоиерей Смирнов на два голоса говорили что-то крайне свирепое, и мыслями о надвигающемся православном фундаментализме были полны колонки политических комментаторов. Сейчас, спустя почти год, когда фундаментализм так и не наступил, стоит вспомнить, в какой именно момент замолчали пушки идеологической войны между православными радикалами и теми, кто им не нравится.

Случилось это 30 августа прошлого года, через тринадцать дней после приговора судьи Сыровой. В тот день в Казани, в квартире дома 68 по улице Фучика, были обнаружены тела двух женщин с признаками насильственной смерти. На стене было кровью написано «Free Pussy Riot», и это была очень скверная новость на фоне всех слов, сказанных в предыдущие месяцы, потому что нетрудно было представить, как очередной защитник святынь в телевизоре говорит, что это все очень логично, вот вчера они пели в храме, а теперь и людей начали убивать. О холодной гражданской войне тогда много говорили, но когда есть труп, это уже не холодная война, это уже труп, кровь. Новый, так сказать, виток.

Но вот этого витка как раз тогда и не случилось. Сюжеты государственного телевидения о казанском убийстве были подчеркнуто нейтральны — никто ничего не разжигал, источники в силовых ведомствах говорили о психически неуравновешенном убийце. Слово было предоставлено даже адвокатам Pussy Riot, которые высказывались в том духе, что настоящие сторонники группы придерживаются законных способов протеста. Казанское убийство могло стать поводом для новой пропагандистской кампании, повод сам пришел в руки властям, до сих пор не упускавшим ни одного случая показать себя защитниками православия и его святынь. Но в этот раз все сделали вид, что никакого повода нет. Более того — именно после казанского убийства закончились и молитвенные стояния у ХХС, и истерические заявления православной общественности; религиозная тематика тихо сползла из топа самых обсуждаемых вещей куда-то вниз, и даже тон официальных комментариев о Pussy Riot изменился — знаменитая путинская «двушечка» прозвучала даже в каком-то смысле миролюбиво.

Никто не знает, что было бы, если бы не казанское убийство. Возможно, мы до сих пор слышали бы из телевизора слово «кощунницы», а на пасхальных службах, как в прошлом году, раздавали бы листовки со взорванным храмом Христа Спасителя («Это не должно повториться»). Убийство в Казани явно остановило истерику. Предположу, что власть тогда испугалась — испугалась именно того, что ее собственная пропаганда перешагнула какой-то важный рубеж, за которым появляются психи с топорами, готовые на практике реализовать то, что было до сих пор виртуальным. Власть в России вообще боится крови, то есть даже не крови, а любых форм несанкционированного насилия снизу. Убийство гея в Волгограде в этом смысле можно сравнить с прошлогодним казанским убийством — государственная гомофобия до сих пор была виртуальной, но, видимо, оказалась более убедительной, чем хотелось бы государству, и начала материализовываться. И еще большой вопрос, кто сильнее напуган волгоградским убийством — российское ЛГБТ-сообщество или кремлевские начальники депутатов-гомофобов, которые, как стало теперь очевидно, не учли чего-то важного и опасного.

Тайна Болотной площади

Год назад прошел, а потом и подтвердился слух, что блоггер Илья Варламов работает на Росмолодежь. Сейчас об этом вспоминать — даже не ностальгия, а какое-то более сильное чувство; не знаю, как его назвать. «Смешной волосатик» (по определению Алексея Навального) оказался тайным сотрудником нашистского ведомства. Год назад по этому поводу еще было можно волноваться, переживать, беспокоиться; наверное, и сам Варламов в те далекие уже времена беспокоился о своей репутации, думал: а что теперь со мной будет? Дотяни Варламов до этой весны, беспокоиться ему было бы уже не о чем.

Слово «мурзилка» в общественно-политическом контексте сегодня уже нельзя произносить с серьезным выражением лица, и я не готов отрицать и свою вину за девальвацию термина. Слишком часто разоблачали, слишком часто расчехляли — вот и доигрались. На одной только прошлой неделе два никому, в общем, уже не интересных полускандала: KermlinRussia оказался связанным с Лигой безопасного интернета, а лицо «ВКонтакте» Влад Цыплухин, по версии «Новой газеты», подрабатывал где-то около Кремля. Разоблачения кремлевских агентов в тех сферах, где их, казалось, не должно было быть, давно слились в один однообразный информационный фон, почти как теракты в Дагестане — нечему удивляться и некого удивлять. Разглядывая незнакомые и, тем более, знакомые лица активистов, журналистов, блоггеров, стараешься уже просто об этом не думать, чтобы не сойти с ума. Культ Капкова, а позже и Ликсутова, свойственный с некоторых пор известно каким журналам и сайтам, — это «джинса», или они искренне? Домашние аресты героев «Анатомии протеста» — это случайность или доказательство сделки со следствием?

А тот знаменитый вискарь Алексея Венедиктова — он был просто так или сыграл решающую роль в событиях той декабрьской ночи, о которой еще много лет будут думать севшие, уехавшие, уволенные и просто разочарованные? Я пишу этот текст, в том числе и из психотерапевтических соображений, потому что искренне боюсь превратиться в политического параноика, болезненно озабоченного поиском врагов в темной комнате (голос из зала: «Уже превратился!»). Год назад в журнале The New Times Ольга Романова делилась с Михаилом Леонтьевым своими воспоминаниями о митингах на Болотной и Сахарова. Один абзац стоит дословного цитирования: «У меня ощущение, что, кажется, я знаю всех людей, кто ходит на Болотную и Сахарова. Я знаю группу «Стрит-арт», например: раньше занимались уличным искусством, сейчас они перешли на транспаранты. Это менеджеры, в основном. Их лидер Коля Беляев мне тут сказал: «Оль, я до 4 декабря ничем этим не интересовался, я жил своей частной жизнью, разве что я каждое лето ездил на Селигер и перевербовывал нашистов, и у меня половина группы состоит из нашистов, которые покинули Селигер». Пройдет полгода, и этот «Коля Беляев» попадет в новости как человек, укравший у Романовой содержимое ее (на самом деле не ее, а общего, на эти деньги митинги и проводились) электронного кошелька, и все цитировали возмущенные комментарии Романовой, которая жалела, что доверила пароль от кошелька черт знает кому. Хорошо, что не ключи от квартиры. Вообще-то рассказ Романовой о знакомстве с этим Беляевым стоит печатать в энциклопедиях в статье «Доверчивость». Человек не интересовался политикой, но при этом ездил каждый год на Селигер — ладно, всякое бывает (хотя не бывает такого, конечно). Но он ездил не просто так, а «перевербовывать нашистов» в охраняемый натасканным ЧОПом лагерь, в котором за семь лет не было ни одного случая несанкционированного проникновения дольше, чем на минуту. Те «нашисты, которые покинули Селигер», — Романова знает их по именам, где они теперь, какими кошельками распоряжаются? Претензии есть только к Беляеву, а остальных мы встретим за сценой на очередном «марше миллионов»?

Маленькое личное воспоминание. Летом 2011 года меня вызвонил на встречу некий знакомый околосурковский менеджер невысокого ранга. Почему-то в тот момент он лишился работы, должны были перевести из одной структуры в другую, но из первой ушел, а до второй не дошел — то ли злой умысел недоброжелателей, то ли разгильдяйство. Просил контакты кого-нибудь из «Правого дела» — там тогда еще был Прохоров, и многие на этом рынке просились к Прохорову. Контакты я дал, заодно поболтали обо всем на свете. Он мне говорит: «Слышал, ты на «Антиселигере» выступал? Ну ты даешь, это же наша была вечеринка, там же по названию все понятно, Селигер, «Антиселигер» — какая разница?»

До сих пор не знаю, что это было — нарочно он меня хотел дезинформировать или действительно делился инсайдерским секретом, но, по его словам, было так — старый добрый Сурков уже стал понимать, что Володин начинает справляться и без него, и в рамках кремлевской дедовщины решил немного потрепать Володину нервы: вот сейчас был «Антиселигер», а потом будет кое-что еще, что именно — мой собеседник, по его словам, не знал, и когда спустя месяц начались странные события вокруг как раз «Правого дела», я подумал, что речь как раз об этом, а к декабрю благополучно обо всем забыл. А забывать, наверное, не стоило, потому что поведение как раз кремлевской молодежи во время политического кризиса в декабре выглядело очень странным. В 2005 году «Наших» создавали, как тогда считалось, именно на такой случай: если оппозиция выйдет на улицы, чтобы создать ей противовес. Шесть лет неограниченных денег и всяческого государственного благоприятствования — все ради этих дней. И вот эти дни настали, и нашисты, кажется, даже что-то делают. Выходят на улицы с барабанами, создают картинку для федеральных телеканалов, в газетах пишут о «зимнем Селигере», который вроде бы уже начался в Москве, и даже были какие-то утечки. Сидят активисты из провинции на ВДНХ в неотапливаемых павильонах, питаются казенной тушенкой, чего-то ждут. Одну такую активистку, кстати, видели все — нашистка Света из Иванова, будущая звезда НТВ. «Рожь, вот это все», — понятно было, что с таким человеческим материалом Кремлю будет трудно противостоять тем, кто вышел на улицу.

К середине декабря о «зимнем Селигере» никто уже и не вспоминал, вроде деньги кончились, а главный прокремлевский митинг на Манежной через два дня после блистательной Болотной выглядел совсем позорно. Минимум молодежи, зато много пенсионеров и среднеазиатских дворников. Очевидный провал. То есть глупый Кремль шесть лет тратил деньги и ресурсы на заведомо провальный проект. Повод посмеяться над глупым Кремлем, правда же? Болотная и смеялась, кстати. А над Болотной кружил вооруженный камерой беспилотник (самая знаменитая фотография того дня с беспилотника и сделана) информационного спонсора Болотной, знаменитого «Ридуса», про который еще не было известно, что он «мурзилочный проект» (хотя догадаться было, мне кажется, можно). Надраконенное ГУВД и суровая ФСО, трепетно относящаяся к любой активности в зоне прямой видимости Кремля, почему-то не возражала против того беспилотника, летал себе и летал на радость десяткам тысяч собравшихся за счет, повторю, глупого Кремля. За сценой бродил еще не такой знаменитый, как после взлома «кошелька Романовой», Коля Беляев и его селигерские соратники, а кто стоял в толпе — а черт его знает, кто в ней стоял. Я слышал тогда про компании, в которых субботу (десятое число) и субботу (двадцать четвертое число) — Болотную и Сахарова соответственно — объявляли рабочими днями, но вместо офиса сотрудникам велели идти на митинг — тогда эти новости воспринимались однозначно, ну как же — бизнес с народом, все понятно. Сегодня почему-то думаю: а чем это отличается от традиционных мероприятий, на которые свозят бюджетников? Ничем ведь. Тайна Болотной площади так и останется неразгаданной. Это как группа Дятлова — черт его знает, что с ней на самом деле случилось, но самые благоразумные люди стараются думать, что это просто была лавина. Конечно, конечно, лавина, даже если это не она, в нее надо верить, чтобы не сойти с ума.

Не «уничтожены», а «убиты»!

В Подмосковье, в Орехово-Зуеве, на днях стреляли.

Первым, как всегда, сообщил «Лайфньюс»: «Поначалу люди приняли происходящее за обычное хулиганство. Увидев во дворе двоих окровавленных мужчин, они позвонили в полицию и сообщили, что неизвестный обстрелял прохожих из окна». Потом оказалось — и не неизвестные, и не прохожие; операция ФСБ, двое убитых и торжественный пресс-релиз о предотвращении теракта в Москве. «Преступники, граждане Российской Федерации, прибыли из афгано-пакистанского региона, где проходили боевую подготовку и готовились к совершению теракта».

Что это может значить? Да все что угодно. Может, действительно террористы. Может, случайные люди. Или не случайные — мы примерно знаем, какова цена заявлениям об «уничтоженных террористах» на Кавказе, и никто не даст гарантии, что в Подмосковье эта цена как-то принципиально выше. Кстати, нигде ведь не пишут, из какого региона были спецназовцы в Орехово-Зуеве — у нас ведь и в этом смысле всякое бывает, и межчеченскими перестрелками в центре Москвы нас не удивишь, как не удивишь и тем, что в тех перестрелках, как правило, у обеих сторон есть вполне нефальшивые чекистско-полицейские корочки. Когда мы видим в новостях, что в Ингушетии силовики ошиблись домом и убили трех случайных людей, мы этому вообще не удивляемся. На Кавказе они ошибаются домами — кто сказал, что не могут ошибиться в Подмосковье?

Если бы мы верили каждому заявлению российских силовиков, мы бы жили если и не в другой стране, то, по крайней мере, в другом информационном пространстве. Просто представьте себе эти заголовки:

— Продолжается суд над участниками массовых беспорядков, избивавших полицейских на Болотной в мае 2012 года;

— В Кирове судят отставного советника губернатора, замешанного в коррупционных махинациях с лесом;

— Еще одна НКО оказалась иностранным агентом, занимающимся политической деятельностью.