Реакция Путина. Что такое хорошо и что такое плохо

Времена тогда были голодные, но оптимистические, очерк о бывшем городе Брежневе заканчивался, конечно, хэппи-эндом — собственно, это видно и по прошедшему времени глаголов «резвилась», «жирела» и «развратничала». Плохих парней из номенклатуры выгнали, хорошие пришли, перестройка необратима, ура.

Спустя двадцать пять лет я читаю интервью нынешнего мэра моего родного города Калиниграда, которое он дал лояльной ему газете. Вот прямая ссылка на этот текст; как-то особенно зубоскалить по его поводу мне совершенно не хочется, интервью взято моим первым в жизни главным редактором, и я меньше всего хочу, чтобы на меня кто-нибудь обижался; в данном случае это было бы, как говорится, кармически плохо.

Но просто оцените саму конструкцию — «в гостях у семьи мэра Калининграда в Каннах», и дальше просто, как само собой, подробный рассказ о том, как семье мэра живется на Лазурном берегу. Как-то по умолчанию подразумевается, что этот сюжет не вызовет никакого политического скандала и никакого возмущения в подведомственном мэру городе. «Да, мы такие, и что?» Карикатурный, анекдотический сюжет, так вообще не бывает — сочетание должности (мэр, начальник города, всякое там ЖКХ, общественный транспорт, отопительный сезон, ямочный ремонт и какие еще бывают ассоциации со словом «мэр») и места (Лазурный берег — малиновый пиджак на теле Европы, «а я иду такая вся в Дольче Габбана»). Скандал, зашквар, провал на любых выборах, конец политической карьеры — но не в нашей реальности, потому что в нашей-то все нормально. «В гостях у семьи мэра Калининграда в Каннах», на этой картинке всё так.

И чего я боюсь — что на этой картинке и в самом деле все так. Если что-то никому не кажется возмутительным, значит, оно возмутительным и не является, просто — вот такая новая норма. Наверное, за тринадцать лет что-то важное сломалось в сознании русского общества, и есть подозрение, что эта поломка необратима. Просто вопрос: что должно произойти, чтобы русские вдруг поняли, что семья мэра в Каннах — это скандал? Есть версия, что ничего произойти уже не может; я склонен придерживаться этой версии.

И, наверное, поэтому я и начал сегодня с очерка о бывшем городе Брежневе в газете «Социалистическая индустрия» двадцатипятилетней давности. Хочется сейчас завернуться в эту «Социалистическую индустрию» и улететь в ней в 1988 год. Тогда было хорошо, а больше хорошо никогда не будет. Ни-ко-гда.

88 процентов

Говорят, нарышкинская Госдума снова приняла скандальный закон, легализующий то ли людоедство, то ли что-то еще в этом роде. Все, конечно, взволнованы — как же так, что же теперь будет, что все это значит?

Правильные ответы: никак, ничего не будет, ничего не значит. Может быть, единственное огорчительное, что есть в новостях из Госдумы — это количество хороших, в общем, людей, готовых всерьез спорить с тем, что они там еще наштамповали.

Послушайте. Эти же или примерно эти же люди еще три года назад говорили нам про модернизацию и про Сколково. Они же или примерно они же говорили о национальных проектах, об удвоении ВВП и Бог знает, о чем еще, о чем и мы, и они много лет как благополучно забыли. Время от времени меняются лица. Вчера был Железняк, сегодня Мизулина, завтра будет эта ставропольская телеведущая с огромными губами, имени которой мы пока не запомнили, но скоро обязательно запомним и станем горячо доказывать друг другу, что она неправа. Как будто люди, которые говорят по написанному кем-то за них, могут быть правы или неправы.

Мы сосуществуем с этими людьми много лет, мы должны были уже выучить, что слова этих людей ничего не значат, и что эти люди говорят ровно то, что велит им администрация президента. Недавно я написал, что легко представляю, как сын депутата Мизулиной станет депутатом и легализует в России гей-браки. Меня поправил кто-то из читателей — мол, не сын, а сама Мизулина и легализует. Да, так точнее — именно сама, ей даже проще, она ведь уже депутат.

То же самое, между прочим, относится и к социологическим опросам. Как раз Мизулина называет цифру — 88 процентов россиян, оказывается, поддерживают очередной архаизаторский закон. И все, конечно, ахают — 88 процентов, как это ужасно, Германия тридцатых, ужасный народ и так далее. Стоит, я полагаю, поискать опросы 2007 или 2009 года и посмотреть, каков был процент одобряющих модернизацию или приоритетные национальные проекты — можно предположить, что на вопросы прошлых лет положительно отвечали буквально те же люди, которые сегодня одобряют антигейский закон, и которые завтра (вот уж в чем невозможно сомневаться) так же единодушно поддержат легализацию гей-браков. Можно даже сказать, что чем выше процент граждан, не глядя поддерживающих любую инициативу властей, тем спокойнее общество примет любую революцию; сильное пассивное большинство — самая надежная гарантия будущих перемен. Именно эти вечно лояльные люди скажут свое веское «да» любому, кто придет на смену Путину. Это 88 процентов надежды. Чем больше в стране людей, которые всегда и по любому поводу говорят «да», тем меньше нужно людей на площади.

Главное, на чем сегодня держится власть со всеми своими людоедскими законами и скандальными инициативами — это как раз та пионерская готовность оппонентов реагировать на каждый пункт галлюциногенной повестки Кремля, готовность становиться массовкой для передачи «Вести недели» и искренне расстраиваться, что им не повезло с народом.

А с народом как раз повезло. 88 процентов — это очень, очень много!

Закон Паука-Джигурды

Прошлой осенью, перед химкинскими выборами, твиттер одной моей знакомой ветеранши прокремлевских молодежных движений превратился вдруг в вестник химкинских дел — ну, бывает так, когда человек вдруг начинает писать о магазине «Утконос», и ты понимаешь, что ему за это платят. И моя знакомая тоже вдруг стала назойливо писать о Химках, в основном о том, как отвратительна оппозиционерка Чирикова, которая тогда выдвигалась в мэры этого города, и как выигрышно смотрится на фоне Чириковой крепкий хозяйственник Шахов, кремлевский кандидат.

Однажды кто-то в том же твиттере спросил меня про эту знакомую — где, мол, она сейчас работает, — и я, не задумываясь, ответил, что известно где — у Шахова на химкинских выборах, и когда она писала мне в ответ, что нет, не работает она у Шахова, я ей, конечно, не верил, и думал, что она меня бессовестно обманывает.

На самом деле ошибся я. В штабе Шахова она не работала. Работала она в штабе Паука, трэш-музыканта Троицкого, которого, в свою очередь, наняли кремлевские технологи, чтобы он, изображая кандидата в мэры Химок, создавал у обывателя ощущение, что все, кто идет тягаться на тех выборах с Шаховым, такие же трэш-деятели, как Паук. И когда я сегодня читаю в новостях, что Паук собирается теперь на выборы мэра Москвы, я думаю о той своей знакомой — вот и еще раз она поработает на выборах, не умрет, стало быть, от голода, хорошо.

Где-то около Паука в российской общественной иерархии стоит артист Джигурда, про которого сегодня тоже пишут в новостях — Джигурда, видите ли, поддержал активиста Максима Каца в борьбе против реконструкции Ленинского проспекта. «Расширять Ленинский проспект — то же самое, что расширять вагину», — говорит Джигурда, и слова Джигурды расползаются по социальным сетям, потому что в социальных сетях любят слово «вагина». Московского пиарщика, придумавшего скрестить Джигурду с Кацем, я тоже знаю лично, и тоже, в общем, рад за него — напишет потом в резюме, что сумел остановить общественную кампанию против реконструкции Ленинского, и его возьмут за это на какую-нибудь серьезную работу.

Но есть при этом маленькая хитрость. Ленинский проспект будет реконструирован не потому, что в кампанию против его реконструкции вмешался Джигурда, а потому, что у департамента, ответственного за реконструкцию, сегодня больше аппаратных возможностей и денег, чем у департамента, который против и которому лоялен Кац. Шахов избрался мэром Химок не потому, что в выборах участвовал Паук, а потому, что Шахову и до выборов подчинялось в Химках буквально все, в том числе и избирательные комиссии. Думаю, единственный бесспорный результат участия Паука в выборах и Джигурды — в дискуссии о Ленинском состоит в том, что, судя по всему, Паук и Джигурда заработали на этом какие-то деньги, ну и мои знакомые, которые в этом участвовали, тоже заработали. Никакого другого результата нет, и быть не может.

Потому что пиар в России — это не тот пиар, о котором написано в переведенных с английского учебниках, и даже не тот, который воспевал когда-то писатель Пелевин. Пиар в России — это сентиментальная формальность, просто так положено, что надо на него тратиться. Мы убьем одного кандидата, подкупим второго, арестуем третьего и еще наймем Джигурду и выиграем выборы — вау, мы крутые пиарщики. Рамзан Кадыров, судя по его инстаграму, тратит на свой пиар какие-то ощутимые деньги — как будто без этого инстаграма и без пресс-туров из Москвы ему бы угрожало поражение на выборах или, не дай Аллах, падение рейтинга.

И когда кто-нибудь сядет писать учебник по пиару для российских специалистов, пусть он, можно даже без ссылки на меня, впишет в этот учебник главный закон русского пиара, который должен звучать примерно так: пиар в России — как правило, дорогостоящее и всегда бессмысленное приложение или к административному ресурсу, или к вбросам на выборах, или к полицейскому террору, или еще к чему-нибудь из этого ряда. Возможность повлиять на что угодно с помощью воздействия на общественное мнение в России не доказана и вряд ли существует.

Обещаю, если такой учебник будет написан, купить его на собственные деньги и взять у автора автограф.

Разбитые витрины

Кусок асфальта влетает в сверкающее стекло, дребезги, грохот, воет сигнализация, нарядный манекен препотешно заваливается кверху ногами. Началось! Наверное, надо позвонить в полицию, но полиция не приедет — посмотрите, полицейский на углу любуется разбитыми витринами, ему это нравится, он доволен.

Кто обычно бьет витрины? Хулиганы всякие. Либо просто гопники, либо хулиганы идеологизированные, анархисты всякие, экстремисты и все такое прочее. Мы к этому так привыкли, что сейчас даже не замечаем — эти витрины разбивает сам Путин. Впрочем, это его витрины, и он, конечно, волен делать с ними что хочет.

Те, кого принято называть системными либералами, были любимой витриной путинского Кремля. За сверкающей стеклянной поверхностью, в полумраке, бутырские врачи добивали Магнитского, академик Кадыров кормил питомцев своего домашнего зоопарка странным мясом, какого не бывает в магазинах, нашист Колючий ласкал свою верную арматуру, генерал Маркин, покусывая карандаш, сочинял очередной издевательский пресс-релиз — но то в полумраке, а на виду все выглядело даже симпатично. Урбанисты и медиааналитики, модернизаторы и теоретики экономики, умеренные политические комментаторы и ироничные пользователи социальных сетей. Сидели за стеклом, наслаждались жизнью, а тут раз — стекло разбивается.

Бегство Сергея Гуриева — своего рода жемчужина среди разбитых витрин. Колумнист «Форбса» пишет о случившемся, что «ни процесс Pussy Riot, ни «болотное дело», ни сиротский закон, ни закон об «иностранных агентах», ни разгром Левада-центра, ни отказ от амнистии предпринимателей не оставляли ощущения конца», и это выглядит довольно издевательски; чтобы считать невозвращение экономиста из отпуска большей трагедией, чем тюрьму для двух десятков ни в чем не виноватых людей, нужно быть, мягко говоря, эстетом, но и такого эстета понять можно — его мир рушится вместе с разбиваемыми витринами.

И пусть рушится, конечно. Пусть сверкающие стекла разбиваются и дальше. Пусть вслед за ветераном «открытого правительства» Гуриевым уедет весь совет по правам человека при президенте, благодаря которому Кремль не первый год поддерживает иллюзию обратной связи с гражданским обществом. Пусть зазвучит веселый шансон на волне «Эха Москвы». Пусть московский департамент культуры отдадут «Уралвагонзаводу», и чтоб в парке Горького обязательно устроили танковый полигон. Пусть фонд «Федерация» станет монопольным благотворителем, чтобы кроме него никаких фондов. Список можно продолжать, главное — пусть Гуриев будет не последней потерей «приличной» части системного истеблишмента.

Если уж сами они добровольно к лету 2013 года не решились послать к черту путинский Кремль — что ж, пускай Кремль шлет их к черту сам. Интонационно разница, конечно, есть, но на выходе то же самое — конец противоестественному альянсу «приличных людей» и путинского Кремля. Кто уйдет последний, тот выключит за собой свет, и когда Путин останется наедине с профессором Бурматовым — посмотрим, каково ему будет.

Плохая новость, правда, состоит в том, что такого не будет, конечно, никогда. Запас «приличных людей» в России неиссякаем, и еще долго, даже когда сто колумнистов отпишутся об очередной точке невозврата, обязательно кто-нибудь будет выходить и говорить, что надо быть реалистами, что малые дела — тоже дела, а у власти есть как плохие, так и хорошие черты. А если вдруг каким-нибудь чудом запас приличных людей закончится — за границей всегда есть настоятели Кентерберийских соборов, готовые в трудную минуту поработать приличными людьми в России.

И когда дефицит системных либералов станет критическим, обязательно найдется какой-нибудь Ларри Кинг — тем более что он уже нашелся.

Мне нравится СК, а не наоборот

Когда на суде по «Кировлесу» обвинение садится в лужу, когда губернатор Белых, даром что свидетель обвинения, доказывает, что Навальный ни в чем не виноват, а директора лесхозов ведут себя в лучшем случае как чеховские злоумышленники — я, конечно, радуюсь, но прекрасно при этом понимаю, что никакой связи между ходом процесса и будущим приговором в действительности нет, и воспринимать неудачи прокуроров как знак неизбежного оправдания, конечно, наивно. Такие приговоры пишутся не в судах, и если вятский лес сам, шелестя кронами, придет в суд и скажет, что Навальный должен быть оправдан — даже в этом случае судья, конечно, не впишет мнение леса в протокол и останется при своем. Спорить о приговоре можно только в том смысле, посадят ли Навального или же все-таки дадут парализующий условный срок, чтобы не митинговал, не выдвигался и вообще ничего не делал, иначе тюрьма.

Тюрьма для Навального — я даже знаю его доброжелателей, которым кажется, что для политического лидера нет ничего плохого в том, чтобы посидеть. Это добавляет популярности, придает политического веса, вон Мандела сидел, и что с ним потом стало. Ну, понятный набор аргументов. Понятный и глупый, конечно, потому что Мандела сидел в Южной Африке, а там вообще все не как у нас. В России сидел Варлам Шаламов, и уж его-то судьбы я Навальному не желаю, не надо ему сидеть, тюрьма — это плохо.

Как бы оптимистически ни выглядел сейчас вятский процесс — кажется, Навальному желают тюрьмы. Желает Путин, желает Бастрыкин, и, может быть даже, желают и какие-нибудь соратники, которым сегодня грустно и скучно в его тени. Паровоз Навального мчится в сторону мордовских (в лучшем случае мордовских) колоний, но ему, повторю, туда не надо, и это тот случай, когда у политического лидера есть моральное право пойти на сделку с тем режимом, которому он противостоит. Маркин, кстати, намекал в «Известиях», что такая сделка возможна.

И давайте я сейчас выступлю посредником между Навальным и начальством Маркина и предложу, очевидно, оптимальную сделку. Давайте так: вы не сажаете, а еще лучше — оправдываете Навального, а он за это идет вам навстречу и делает вам настоящий подарок.

Пускай таким подарком станет роспуск Координационного совета оппозиции. Власть же, судя по ее поведению, много думает о Координационном совете. Власть мочит его в своих пропагандистских органах, власть посадила Гаскарова с формулировкой «избрался в Координационный совет», власть затравила Адагамова — стала бы она вообще о нем думать, если бы не Координационный совет. Наконец, сейчас власть забрала из Координационного совета своего Каца — и, наверное, впереди у власти еще много идей по поводу того, как побороть Координационный совет.

Так давайте отдадим ей его весь в обмен на закрытие кировского дела. Пусть нам скажут по телевизору, что Координационный совет потерпел окончательное поражение и что его больше нет, пусть нашисты выведут в топ твиттера какой-нибудь радостный хэштег, пусть Максим Соколов напишет колонку, в которой проведет параллель между роспуском Координационного совета и какой-нибудь ситуацией из античных комедий, пусть Песков скажет, что, мол, видите какая у нас оппозиция — у нее даже Координационного совета нет, пусть в парке Горького пройдет флэшмоб «Мне нравится СК, а не наоборот». Власть, согласись: такая сделка для тебя была бы крайне выгодна. Тебе ведь так не нравился этот Координационный совет, ты так с ним боролась, что в какой-то момент он стал похож на человека-невидимку, видного только благодаря костюму, тобою же, власть, на него надетому. Черт, чем больше я говорю об этой сделке, тем больше она самому мне нравится.

Бескровный теракт

Возвращение шестидесятников

На календаре 2013 год, и как-то неловко говорить о хипстерах, но я честно постараюсь свести к минимуму употребление этого слова в этом тексте, чтобы никого не пугать, тем более что за годы, прошедшие с момента появления этого слова в общественно-политическом словаре, окружающая среда изменилась, и сегодня правильнее говорить не о «хипстерах», а об аудитории Сергея Капкова; если кто пропустил — с тех пор как из Кремля выгнали Владислава Суркова, его функции оказались поделены сразу между тремя чиновниками. Выборами, партиями и губернаторами, как раньше Сурков, занимается его формальный преемник Вячеслав Володин. С оппозицией борется Александр Бастрыкин и подведомственная ему опричнина с Технического переулка. И, наконец, креативная часть, «культурка», досталась московскому начальнику по культуре, бывшему ассистенту Романа Абрамовича Сергею Капкову.

Раньше за это за все отвечал Сурков — были всякие проекты Гельмана, был фестиваль «Территория» в Перми и «Сотворение мира» в Казани, был фонд «Эгида», было много чего еще, а теперь вместо этого есть парк Горького, «Гоголь-центр» и пешеходная зона вдоль Крымской набережной. Плюс-минус те же люди, плюс-минус те же вещи, плюс-минус то же самое. Когда-то Сурков уговорил саксофониста Бутмана вступить в «Единую Россию», теперь Бутман вроде как беспартийный и играет теперь у Капкова. Вы хотели перемен — вот вам перемены.

И я даже не шучу, перемены действительно случились. Когда вместо Капкова был Сурков, была все-таки какая-то граница между тем, что настоящее, и тем, что «проект Кремля»; фестиваль «Территория» и единороссовский «Культурный альянс», как бы они ни переодевались в независимые одежды, все равно были чужими клубу «Солянка» и журналу «Афиша». Вот просто представьте — 2010 год, и на условном «Нон-фикшне» вы встречаете человека в оранжевых джинсах и очках без оправы. «Ты кто?» — «А я в «Единой России» культурой занимаюсь». Стало бы это началом прекрасной дружбы? Едва ли.

А сейчас границы нет. Прошлой весной на Чистопрудном бульваре был, помните, «Оккупай Абай» — какие-то люди собирались, разговаривали, выступали, ставили спектакли, читали лекции, время от времени их гоняла полиция. Прошло полгода, и на другом конце Бульварного кольца те же люди теми же словами — выступали, читали лекции, устраивали дискуссии, а полиция стояла у входов на бульвар и вежливо приветствовала всех участников мероприятия, которое теперь называлось не «Оккупай Абай», а «Бульвар читателей» — официальное мероприятие в рамках Дня города. Я сам там выступал и, кстати, там же познакомился с Сергеем Капковым — он ходил по бульвару хозяином и радовался, как все здорово получилось.

Ссылаться на обсуждения в социальных сетях — это еще более дурной тон, чем использовать в тексте слово «хипстер», но я не удержусь. На днях как раз одна знакомая в твиттере восторженно высказалась в том духе, что современные хипстеры есть прямые наследники советских шестидесятников. Я ответил ей, что она права, только ничего хорошего в этом нет. «Вы считаете, что хипстеры, в отличие от шестидесятников, конформисты?» — спросила она. Нет, разумеется, нет никакого «в отличие» — аудитория Капкова и аудитория Хрущева устроены примерно одинаково, и сказать, что кто-то из них меньший конформист, просто нельзя; обидно будет, если через пятьдесят лет о нашем времени будут вспоминать так же, как у нас принято о шестидесятниках — мол, был бунтарь Кирилл Серебренников и его бунтарский спектакль «Отморозки», нонконформист Бутман дудел в свой нонконформистский саксофон, а прораб духа Михаил Куснирович сажал свою прорабскую черешню в специально отведенных историей местах. Было бы действительно обидно, если бы информация о нашем времени дошла до потомков в таком виде, поэтому просто давайте где-нибудь запишем, вот я в этом тексте запишу — да, разумеется, аудитория Капкова — это такая же отвратительная комса, как и аудитория Хрущева пятьдесят лет назад. Люди, которые слушали своего Окуджаву в Политехническом (сейчас там Вера Полозкова обычно выступает), пока армия разгоняла демонстрацию в Новочеркасске, читали бунтаря Евтушенко («Наследники Сталина» — первая полоса «Правды», «Бабий Яр» — первая полоса «Литературной газеты»), пока армия разгоняла сталинистские демонстрации в Тбилиси и Грозном, ждали «возвращения к ленинским нормам» (это «модернизация», если в переводе на современный язык) — в общем, бунтовали так, как и не снилось современным хипстерам.

То есть не хипстерам, конечно, а аудитории Сергея Капкова, простите.

Поговори со мной о Скойбеде

Ульяна Скойбеда — странного вида женщина, брюнетка возрастом под сорок, но рассказывать об этом излишне, потому что Ульяну Скойбеду и без меня знают все блогеры и хипстеры. Все знают, что Ульяна Скойбеда — сорокинский персонаж, все знают, о чем она пишет сегодня и о чем писала вчера. Ульяна Скойбеда против Дины Рубиной. Ульяна Скойбеда против Владимира Познера. Ульяна Скойбеда против негров в русском футболе. Ульяна Скойбеда против Леонида Гозмана — это самое свежее и, видимо, самое знаменитое, потому что Ульяна Скойбеда не просто против Гозмана — она сожалеет, что нацисты не успели наделать абажуров из кожи предков российских либералов, «проблем было бы меньше».

И все, конечно, против Скойбеды. Борис Акунин считает, что «Комсомольская правда», в которой Скойбеда печатает свои человеконенавистнические речи, должна быть закрыта. Наталия Геворкян объявляет бойкот «Комсомольской правде» (видимо, до сих пор Наталия Геворкян начинала каждое утро со свежей «КП» и не исключала для себя возможности стать ее автором). Даже депутата Железняка возмущает написанное Скойбедой, хотя казалось бы. Скойбеда, Скойбеда, Скойбеда.

Мы с главным редактором «Комсомольской правды» Сунгоркиным друг друга не любим, но это не мешает мне признавать, что он — один из двух (второй — Габрелянов) самых выдающихся газетных менеджеров современной России. Почему-то принято считать, что «Комсомолка» времен ЦК ВЛКСМ — это было ого-го, и та газета, которая сегодня выходит под старым советским именем, позорит славные традиции. На самом деле это, конечно, не так; нет, и не может быть никаких славных традиций у комсомольского органа, в котором когда-то обозреватель Лосото и обозреватель Руденко учили наших с вами родителей коммунистической морали, доказывая, что джинсы — это плохо, а жить в бараке на БАМе — счастье. Это была газета, в которой печатали «Рагу из синей птицы» — вот какие у нее славные традиции. Если в чем-то и стоит упрекнуть Сунгоркина как основателя нынешней, совсем другой газеты, эдакого бумажного «Первого канала» — так это в том, что он, сам комсомольский ветеран, побоялся, не решился отказаться от позорного советского имени, продолжил им зачем-то пользоваться.

Но, наверное, и в этом смысле Сунгоркину виднее — он же, прежде всего, бизнесмен, и уверены ли вы, что свою Скойбеду он как-то рассматривает вне этого бизнеса? У Скойбеды — важная и экономически целесообразная миссия: благодаря Скойбеде «Комсомольскую правду» читают те, кто без Скойбеды никогда бы ее не взял в руки и не зашел бы на сайт. Ссылка на колонку про абажур из Гозмана расползлась по социальным сетям в минуты. «Ты видел?» — «Ты читал?» — «Вот сука»! — «Вот мразь!» — клик-клик-клик, счетчики «Медиалогии» беснуются, рекламные продажи растут.

Обычному читателю «Комсомольской правды», который покупает или выписывает бумажную газету ради садово-огородного календаря и анекдотов, нет до Скойбеды никакого дела. Выражения «гей-оргиевская ленточка» он просто не поймет, и даже эпическое расследование про расчленителя Кабанова прочитает просто как газетный ужастик, недоумевая, почему в этом ужастике нашлось место размышлениям о креативном классе и соли земли. Целевая аудитория Скойбеды — это именно вы, милые пользователи фейсбука, Скойбеда пишет для вас и только для вас.

Ну и для меня тоже, конечно. Даже пытаясь объяснить Скойбеду с позиций вульгарного социологизма, я понимаю, что этого объяснения недостаточно, и есть кое-что еще. Дело в том, что Скойбеда, конечно, оказалась возможна именно и только сейчас, в позднепутинские времена. Первично все-таки время, а не Скойбеда.

Я ведь, кстати, помню ее тринадцать лет назад, не лично, а как читатель — обычная журналистка, писала о подводниках «Курска», и если нам в Калининграде удавалось написать что-нибудь сенсационное со слов калининградских родственников погибших подводников, мы радовались — Скойбеду обошли. Редакция «Комсомольской правды» тогда уже очень заметно выращивала из Скойбеды золотое перо, первополосного автора. Просто по меркам 2000 года быть золотым пером значило — писать про «Курск», а сейчас — про абажур из Гозмана. Как раньше на проходных заводов писали — «Требуется»; вчера требовался токарь, а сегодня дворник. На проходной путинской пропаганды сегодня написано, что требуется образцово-показательный упырь.

Не знаю, кто это придумал — Сурков или кто-то еще. Власть уже который год выпускает вперед себя какое-то хулиганье. Ты против Путина? Ну, вот тебе Скойбеда, поспорь со Скойбедой. Или с Потупчик, или с депутатом Железняком, или с певицей Ваенгой, или с Маркиным. Как в сказке про Балду — подожди-ка моего меньшого брата. Бороться со Скойбедой — вы просто послушайте, как это звучит. Пародия. Потому что не со Скойбедой надо бороться. Скойбеды не существует.

Третья версия

Скорее всего, это касается только России, но касается основательно: у нас любое историческое (да, наверное, не только историческое, вообще любое) событие можно разделить на три составляющие, три версии.

Первая — это как все было на самом деле.

Вторая — это как все показали по телевизору и напечатали в газете, или через сколько-то лет описали в учебнике истории.

Но самая интересная часть — третья. Это прижившееся неофициальное объяснение, неофициальная версия, одинаково не имеющая отношения ни к тому, что показали по телевизору, ни к тому, что было на самом деле. То, о чем говорят за столом в своей семье или в компании. На стадии зарождения — со ссылкой на информированного знакомого, потом — уже без ссылок, как само собой разумеющееся.

Ну, например — взрывы домов в Москве в 1999-м году. Что показывали по телевизору — понятно. Мировой терроризм, ваххабиты и все такое прочее. Как было на самом деле — мы не знаем. Зато знаем третью составляющую, ту самую неофициальную версию, воспетую книгой «Господин Гексоген», фильмом «Недоверие» и передачей «Независимое расследование» на «старом» НТВ. Никто не знает, что там было на самом деле, но все или почти все в курсе «третьей версии» и имеют ее в виду даже в том случае, если гневно отвергают без обсуждения. Даже если никто никогда не докажет, что к взрывам домов был причастен тогдашний Кремль или спецслужбы, все равно в любом исследовании на эту тему будет написано, что вот, была такая версия, ходили слухи.

Или более академический пример — нападение СССР на Финляндию в 1939-м году, про которое сегодня мы вряд ли чего-то не знаем и составляющую «на самом деле» описать более-менее можем: был советско-германский пакт, делили Европу, устроили провокацию на границе, сформировали куусиненовское правительство, и, будь финны чуть менее стойкими, была бы к трем прибалтийским республикам еще одна, «народ так решил». Вторая, то есть медийная, составляющая в этом случае примерно совпадает с «на самом деле» — ну да, напали, ну да, хотели аннексировать, да не вышло. И третья составляющая — кухонная, застольная: конечно, напали, но как же было иначе, граница же рядом с Ленинградом проходила, а в такое суровое время это было недопустимо, вот и пришлось передвинуть границу таким грубым способом. Эту версию, кстати, недавно на встрече с историками сам Путин пересказывал (зачем для корректировки границы понадобилось создавать рабоче-крестьянское правительство Финляндии, не уточнил).

«Третья версия» — это не конспирология (конспирология маргинальна), это почти мейнстрим. В 1916-17-х годах «третья версия» об отношениях императрицы с германским генштабом была чуть ли не самым мощным внутриполитическим фактором, хоть о нем и не писали в газетах, да и не была Александра Федоровна шпионкой. В наше время «третью версию», если дело не касается интересов нынешнего Кремля, даже показывают по телевизору наравне со второй. Вот про 11 сентября много неясного, и даже про войну нашу Великую отечественную, и про 1993 год, и про 1991-й. В учебниках пишут, что ГКЧП пытался свергнуть Горбачева, сам Горбачев много раз хвастался, как обозвал путчистов мудаками, когда они пришли, чтобы запереть его на даче. Но в любом разговоре на тему тех событий обязательно кто-нибудь скажет, что, конечно, на самом-то деле Горбачев был в курсе планов заговорщиков и сам ими руководил — это уже не маргинальная конспирологическая версия, а устоявшееся неофициальное объяснение всех нестыковок, которые до сих пор, спустя более чем двадцать лет, остаются нестыковками.

«Третья версия» есть и у событий на Болотной площади (загадочная история Константина Лебедева останется загадочной, видимо, навсегда), и у дела Навального (даже Маркин не спорит с тем, что преследование по делу «Кировлеса» началось потому, что Навальный занялся политикой, а это же чистая «третья версия» — официально дело сугубо экономическое, а что там все на самом деле, точно никто не знает), и у сочинской Олимпиады, и у личной жизни Путина, и вообще у всего, что только происходит вокруг нас. «Третья версия» может дестабилизировать, может стабилизировать — в любом случае она, именно она управляет общественным мнением, а то и самой ситуацией. И русским Геббельсом, гением пропаганды, станет не тот, кто изобретет самую убедительную листовку, а тот, кто научится управлять «третьими версиями», потому что информационный мейнстрим в России — это не то, что говорит программа «Время», а то, на чем сходятся мужики за гаражами, или что приносит с утра в класс школьный всезнайка, подслушавший накануне дома разговор родителей.

Неуловимый Помазун

В принципе, о Сергее Помазуне можно было бы написать такой напрашивающийся спекулятивный текст — о том, что этот человек, если отталкиваться от того, что мы о нем знаем, являет собой даже не типичного, а почти идеального россиянина. Сидел — значит, вынес из тюремного опыта понятную систему ценностей, ту, которую нам ставят в пример колумнисты портала «Православие и мир», то есть отвечает за слова и все такое прочее. Слушает наверняка радио «Шансон», любит оружие и хорошие автомобили, и в его «бэхе» наверняка на торпеде икона, а на антенне — георгиевская ленточка. Пишут, что он не пьет и не курит — значит, ЗОЖ для него не пустые три буквы, и знаменитому Мише Маваши было бы о чем с ним поговорить. В этом воображаемом спекулятивном тексте можно было бы нафантазировать, как в дни важных спортивных соревнований Сергей Помазун высовывал из «бэхиного» окна российский флаг, гудел, кричал — «Вперед, Россия!»; понятно, что это не более чем фантазия, но ведь высовывал же и кричал, скорее всего. А за кого он голосовал на выборах? А какие передачи по телевизору смотрел? Ошибиться трудно, и если меня читает какой-нибудь начинающий автор какого-нибудь демократического СМИ, я с удовольствием дарю ему этот сюжет и даже заголовок — «Социально близкий», известное и прославленное Солженицыным словосочетание, каким в гулаговские времена было принято называть уголовников в сравнении с политическими.

Сам я такого текста написать, однако, не решусь; именно потому, что он на мой вкус слишком спекулятивен. Таких текстов, только с обратным знаком, было много в январе после поимки повара Кабанова, который расчленил жену — Кабанов был известный «креакл», ходил на белоленточные митинги, и о нем многие писали как раз что-то похожее — мол, мы-то народ, соль земли, а вы кто, расчленители? Такого рода спекуляции кажутся мне неприличными, поэтому о социально близком Помазуне я ничего писать не стану.

Но все-таки обратите внимание. В нескольких часах езды от Москвы бегает до сих пор не пойманный вооруженный безумный подонок, накануне просто так убивший несколько мирных, ни в чем не виноватых граждан. Даже по меркам неспокойной России это — экстраординарное чрезвычайное происшествие. По всем возможным меркам и логикам у общества, хоть и временно, появился бесспорный враг номер один, персона, представляющая угрозу огромному количеству людей и, в какой-то мере, всей стране. Эту угрозу не сможет оспаривать никто, каких бы политических взглядов и жизненных ценностей он бы ни придерживался.

Но вот как-то нет настроения угрозы или чрезвычайной ситуации в речах и новостях. Даже чтобы удостовериться, что Помазуна зовут Сергей (в моем детстве у меня в родном городе был знаменит местный футбольный вратарь Александр Помазун, и сейчас, когда я это пишу, все время порываюсь по привычке обозвать белгородского Помазуна Александром), мне пришлось потратить время, осматривая основные новостные сайты — в главных новостях у них Кудрин, Евкуров и прочие достойные люди, а Помазун где-то сбоку, хрен найдешь. В соцсетях вяло спорят о гражданском оружии. Ну, вот как бы и все.

И об этом можно было бы написать еще один спекулятивный текст — о том, что если бы Помазун спел в храме или подрался бы с омоновцем на Болотной, тогда бы о нем говорил и Маркин, и Песков, и программа «Время», и деятели искусства. Стандарт современного российского «паблик энеми» выработан — он украл лес, он встречался с грузинами, он иностранный агент, его обличали бы официальные лица, защищали бы оппозиционеры в блогах и игнорировали бы простые граждане, за исключением, может быть, таксистов, которым всегда до всего есть дело. Но Помазун всего лишь вооруженный безумный убийца, как в Голливуде. И поэтому про него вообще никому не интересно, у нас другие привычки.

И я мог бы написать о нем примерно такой спекулятивный текст, но, кажется, я его уже написал.

Кого еще порубит Ургант

Иван Ургант порубил зелень как красный комиссар жителей украинской деревни. Черт его дернул за язык обозначить географическую принадлежность деревни — украинский МИД делает заявление, украинские политики тоже что-то говорят, да и не только политики — я читал интервью украинской певицы Ани Лорак, у которой тоже есть какая-то позиция по поводу украинофобской шутки Урганта.

Не сказал бы Ургант, что деревня украинская, ничего бы этого, конечно, не было, но дело совсем не в том, что русские, в отличие от украинцев, чужды этого странного поклонения нерелигиозным святыням. Нет, просто у нас немного другая иерархия святынь. Деревня никого бы не смутила, а попробовал бы Ургант сказать что-нибудь о Великой отечественной войне или о ветеранах, и вот тогда бы мы узнали, что такое — настоящее общественное порицание, и кто бы поручился за то, чтобы Урганта не уволили бы с Первого канала за такие шуточки.

Герман Садулаев заметил когда-то, что практически всем «древним чеченским традициям», культивируемым сегодня властями Чечни, на самом деле не больше пяти лет. Все, что рекламируется сегодня как возвращение к истокам, на самом деле придумано нашими современниками для решения вполне утилитарных текущих политических задач. Принцип Садулаева вообще-то легко применить и ко всей России, не только к Чечне. То, что считается сегодня духовными скрепами, исторической памятью, национальными святынями, в действительности имеет все необходимые черты политтехнологического новодела. И главный новодел — это, конечно, культ 9-го мая и Великой Отечественной войны.

Это совсем не тот культ, который возник при Брежневе. Фильм «Белорусский вокзал» или, скажем, песня «Мой милый, если б не было войны», а тем более книги Василя Быкова или Виктора Астафьева были бы восприняты сегодня российским обществом как непозволительная вольность в трактовке истории. Российской традиции отмечания победных годовщин сейчас не больше десяти лет. Датой рождения нового культа стоит, очевидно, считать 2005-й год, когда накануне 60-летия Победы журналисты РИА «Новости» придумали георгиевскую ленточку как материальный знак новой-старой духовной скрепы. К ленточке быстро добавилось все остальное — эстрадные звезды в старой военной форме, исполняющие фронтовые песни, надписи «Спасибо деду за победу» на автомобилях, возрождение ветеранских организаций, слово которых в какой-то момент приравнялось к закону (вспомним потешный по нашим временам скандал с «Антисоветской» шашлычной), и, наконец, абсолютная, какой никогда у нас не было, нетерпимость к любым непочтительным высказываниям о Победе и о том, что ей предшествовало.

Это именно новый, совсем не советский культ, корни которого не в середине сороковых, а в середине нулевых. Поиски исторических доказательств своей легитимности — любимое занятие любой власти во все времена, даже большевики в это играли, а теперь играет нынешний Кремль. Быть наследниками дедушки Ельцина скучно и неинтересно, быть наследниками великой Победы гораздо круче, и это настолько очевидно, что даже говорить об этом неловко.

Но, жестко привязывая себя к истории и «духовным скрепам», власть, которая в любом случае не будет вечной, программирует уже будущие отношения общества с историей. Простившись с Путиным (а это рано или поздно все равно произойдет), Россия будет вынуждена проститься и с георгиевской ленточкой, и со «спасибо деду», и с военными песнями, и со старыми гимнастерками. Играя в историческую легитимность, нынешний Кремль гарантирует нам будущую ревизию всех святынь и святынек, кажущихся бесспорными сегодня. И вообще-то уже сейчас можно готовиться к тому, что через сколько-нибудь лет, достаточно скоро, нарезая очередной пучок зелени, Ургант пошутит уже про фашистов и Сталинград, и будет абсолютно в своем праве.

Плохое настроение

Пытаюсь представить себе сцену секса Навального с Акуниным; получается не очень, но все равно не перестаю об этом думать. Вот Навальный, вот Акунин — если бы Монро согласился, была бы такая картинка. Блогеры писали бы: «Хочу это развидеть».

В то, что Африка-Бугаев предлагал Монро такую фотосессию — верю безоговорочно. Конечно, предлагал. В то, что отказ Монро как-то связан с последовавшей через год его гибелью, скорее не верю, но это и необязательно, сюжет остается будоражащим и без трагической развязки. Вот Навальный, вот Акунин. «Хочу это развидеть».

Был, конечно, и бюджет, который на это выделили. Расписывал его, я думаю, сам Африка. Столько-то Владику, столько-то фотографу, столько-то визажисту, еще какую-то сумму платным блоггерам, выводильщикам в топ, остальное себе. Это, наверное, уже Африка решал, как поделить деньги, а была еще какая-нибудь большая смета, которую расписывали в Кремле. Это вообще самое интересное — почему в Кремле были готовы тратить деньги на эту блевотину, какая им от этого польза была?

Появилась бы эта фотосессия на пике болотных митингов, хорошо. Кто-нибудь поверил бы, что на фотографиях Навальный с Акуниным? Кто-нибудь разочаровался бы в Акунине и Навальном из-за того, что Владислав Мамышев-Монро переоделся (кстати, кем? Акуниным или Навальным?) популярным оппозиционером и сфотографировался бы голым? Вот практический смысл всего этого — он вообще есть? И если есть, то в чем?

Который раз уже сам ловлю себя на том, что, разоблачая коварные заговоры, я зачем-то наделяю кремлевских пиарщиков какими-то совсем уже былинными свойствами, каких в действительности у них наверняка нет, и не бывало. То есть, демонизируя Кремль, я невольно идеализирую его, а это все-таки совсем не то, чего я хочу добиться.

Но все же. Не на фотосессию с сексом Навального и Акунина, так на что-то другое, такое же бессмысленное и бесполезное они тратят свои деньги, время, людей, мозги. На ботов в твиттере, на шоу-бизнес какой-нибудь, на телепередачи, на боль и пустоту.

Не вся кремлевская пропаганда заведомо бесполезна, но существуют целые ее отрасли, которые в принципе не способны принести власти никакой ощутимой пользы — повысить рейтинг Путина, дискредитировать оппозицию, и что там у них еще бывает. Вот неслучившаяся фотосессия Монро в образе Навального или Акунина — она бы кому повысила рейтинг?

И, вздыхая мысленно, что вот, опять покажусь политическим параноиком и неомаккартистом, я снова хочу сказать, что, конечно, не верю, что такие вещи придумываются просто так, креатив ради креатива. В Кремле сидят люди, во-первых, жадные и, во-вторых, хитрые. Тратиться на что попало они, безусловно, не станут. Изобретая очередное что-нибудь бессмысленное и отвратительное, они, я думаю, решают одну из действительно важных своих задач — создают вот такой нехороший эмоциональный фон, превращая политический процесс в, как сказал бы один старый поэт, фехтование с навозной кучей. Выставляя со своей стороны каких-то совсем невероятных кривляющихся мразей, власть, может быть, и не повышает себе рейтингов, но обеспечивает себя при этом гораздо более надежной защитой, чем с помощью какого угодно Уралвагонзвода.

Мои старые революционные друзья, не признававшие Болотную по причине ее излишней карнавальности в сравнении, скажем, с «Маршами несогласных» середины нулевых, любят ругаться по поводу «хорошего настроения», свойственного оппозиции нынешнего поколения. «Хорошее настроение» применительно к политической борьбе сейчас, во времена явной реакции, звучит действительно как ругательство. Наверное, и в самом деле хорошее настроение сейчас не очень уместно, и, оглядываясь на полтора-два или даже три года назад, я и сам готов согласиться, что веселые плакаты, радостные лица, атмосфера городского праздника на митингах — это все пошло скорее во вред протесту, чем на пользу. Слишком много веселились, чего уж там.

Но это совсем не отменяет того, что «плохое настроение», которое может показаться естественной альтернативой «хорошему», на самом деле ничем от него не отличается (это что-то вроде альтернативы советский/антисоветский) и культивируется столь же искусственно. Ощущение бессмысленности и безысходности, кажущееся сегодня единственно возможным в России, сегодня стало таким же инструментом политических манипуляций, каким было во времена раннего Медведева то самое «хорошее настроение».

Я не знаю, по какой графе в кремлевских сметах проходила та фотосессия, от которой отказался несчастный Монро, но если бы ту смету составлял я, в графе «цель» я написал бы просто — «плохое настроение».

Плохое настроение — это то, чего уже второй год добивается Кремль от своих подданных.

Бескровный теракт

Подростком читал в новостях про всяких европейских террористов — басков, ирландцев и кто тогда еще был. Как они устраивали теракты. Захотят, допустим, вокзал взорвать, звонят — так, мол, и так, мы сейчас вокзал взорвем, имейте в виду. Власти, конечно, сразу всех эвакуируют и вокзал ленточкой обтягивают, к назначенному часу он стоит пустой. Ба-бах, взорвалось. В новостях картинка, власти идут на уступки или, наоборот, сохраняют твердость, история делится на «до» и «после» теракта, но при этом никто не погиб, да и вокзал, в общем, не так чтобы сильно пострадал — работ дня на три максимум.

Европа. Я читал про это в новостях и, наверное, как все тогда, сравнивал все это с нашими террористами — сейчас, в 2013 году, моя рука, не дрогнув, выводит словосочетание «наши террористы», раньше-то по-другому писали, но это к делу сейчас даже не относится, я вообще за политкорректность; так вот, сравнение с нашими террористами напрашивалось, и, в принципе, это просто был еще один, черт знает какой по счету повод обратить внимание на то, что мы совсем не Европа. И, кстати, вот уж я о чем не задумывался (и сейчас не знаю) — что тогда думали европейцы об этих бескровных терактах. По идее, должны были думать, что терроризм — зло, а вокзалы взрывать нехорошо, но с другой стороны — никто ведь не погиб, и жалеть некого, да и вокзал не так чтобы жалко, то есть в итоге ничего не отвлекает от таких абсолютно академических размышлений о проблемах терроризма. «Давайте порассуждаем». У нас тогда, кстати, тоже еще можно было об этом рассуждать, но такие рассуждения уже становились плохим тоном, Россия была беременна Путиным. Пройдет совсем мало лет, и осенью 1999 года в передаче «Однако» вместо заставки покажут грозовое небо под песню «Вставай, страна огромная», а потом ведущий Михаил Леонтьев скажет, что неплохо было бы закатать Чечню в асфальт.

Вместо асфальта в итоге Чечню закатали в мрамор — дороже, но эстетичнее, и пожар в главной мраморной высотке с самыми большими в мире круглыми часами хоть и похож картинкой на военный Грозный, все же больше ассоциируется с бескровными терактами в Европе девяностых. Никто не погиб, хоронить некого, жалеть некого и можно, в общем, спокойно порассуждать — поделом или не поделом. Но никто не хочет рассуждать, и я тоже не хочу, потому что ну его нафиг, убьют еще.

Как будет выглядеть путинская либерализация

Расконвоированный Лебедев

Об этом надо было писать, конечно, хотя бы неделю назад, а лучше — месяц, а еще лучше — два месяца, и я даже знаю коллег, которые тоже собирались об этом писать, но каждый раз упирались в отсутствие доказательств. Хотя, в таких делах — какие доказательства могут быть? Видеозаписи камер наблюдения? Бумажные расписки? Взломанные электронные почтовые ящики? Да вот черт его знает. Бесплотный (в смысле — так и не обросший доказательствами) слух так и кружился неприкаянно над Москвой, а больше даже и не кружится — как и полагается слуху, отступил перед фактами.

Факты при этом понятные — из дела «Анатомии протеста» выдернут один обвиняемый, Константин Лебедев. Его дело передано в суд, и речь, по всем признакам, идет о сделке со следствием и об особом порядке рассмотрения дела. Особый порядок — это когда обвиняемый уже признал вину и от суда требуется только сказать вслух, во сколько лет лишения свободы, реального или условного, он оценивает признание обвиняемого.

Это понятный сюжет. Сделка со следствием уже была у обвиняемого по смежному «Болотному делу» Максима Лузянина, который тоже все признал, со всем согласился, оплатил омоновцу ремонт поврежденного зуба и ушел на особый порядок рассмотрения дела, получив в итоге неожиданно свирепые четыре с половиной года колонии. Наверное, чего-то похожего стоит ждать и в случае с Лебедевым, история Лузянина здесь пришлась очень кстати, слишком она наглядна: запугали, заставили признаться, обещали смягчение, а потом раз — и обманули, дали большой срок. Того же, как теперь многие считают, стоит ждать и Лебедеву.