Нас много (сборник)

— Хальт! (Стой!) — вдруг услышал Юс за своей спиной грубый окрик.

Он обернулся, как ужаленный. Шагах в двадцати от него стояли два немецких солдата. Дула их винтовок смотрели злыми черными дырочками прямо в лоб Юсу. Он поднял руки. Один из немецких солдат, молодой, почти мальчик, с красным и мокрым от холода носом, подошел к Юсу.

— Партизан? — крикнул он и больно ткнул Юса стволом винтовки в грудь.

Юс повалился в снег и захныкал:

— К мамке я, в деревню… А-а-а…

Другой солдат, постарше, в очках, сказал что-то. Молодой пихнул Юса в бок; Юс поднялся, и его повели в деревню. Всю дорогу он ныл и хныкал: «К мамке я… а-а-а… к мамке…».

На деревенской улице солдаты остановились. Солдат в очках спросил:

— Во ист дейн хаус? Твой дом? А?

Юс побрел вдоль незнакомой улицы. Солдаты шли за ним. Он остановился перед первым же сгоревшим домом, обугленные, черные развалины которого были припудрены снегом, и стал громко плакать и тереть глаза кулаками.

Солдаты отвели мальчика в штаб. Его допросил молоденький, очень решительный на вид офицер. Хныкавший, прикинувшийся глупеньким, Юс не показался ему подозрительным. Гитлеровец не поверил, чтобы русский мальчишка, такой еще маленький, мог быть партизаном. Но он все же не отпустил Юса на свободу.

— Забрать мальчишку! — приказал он. — Пускай чистит картошку на кухне.

И вот Юс очутился в большой, холодной и темной кухне, перед ящиком с мелкой подмороженной картошкой и ведром воды. Его охватило горе, отчаяние. Он провалил важное задание и просто не знал, что же ему теперь делать… Из горестных размышлений мальчика вывел крепкий удар по затылку большой деревянной ложкой. Этим способом немецкий повар напомнил Юсу о его обязанности. Юс охнул, потер вскочившую на затылке шишку и принялся за унизительную для партизана-разведчика работу. С рассвета и до поздней ночи Юс работал, работал не покладая рук. Он колол и носил дрова, таскал на кухню воду из большой бочки, установленной на дворе под навесом, он мыл в кухне пол, чистил картошку, чистил кастрюли. В первый же день своего рабства он понял, что кормить его не собираются. Повар бросал ему, как собачонке, четыре-пять мороженых картофелин — и это было все. За время житья на немецкой кухне Юс ни разу и не понюхал хлеба. Спал он на полу, у плиты, постелив рогожу. От холода у него распухли пальцы. В глазах частенько темнело и ноги подкашивались от усталости и недоедания. Сущим наказанием был для Юса повар Пауль Рильке — худой, длинный парень с низким лбом и большими оттопыренными ушами. Он был страшно прожорлив и всегда что-нибудь жевал своим огромным лягушачьим ртом, икая и чавкая. Не было такого издевательства, не было такого мучительства, которых он не придумал бы для Юса. То он совал мальчику в руки раскаленную сковородку, требуя, чтобы тот вычистил ее, то подставлял ножку, когда Юс шел, сгибаясь под тяжестью коромысла с ведрами воды. И если Юс обжигался, проливал воду, падал, ушибался, Рильке смеялся противным тихим хрипящим смехом, разевая рот с гнилыми зубами. А если он замечал в глазах Юса огонек ненависти, укрощал мальчика с помощью деревянной ложки, покрикивая гнусавым своим голосом:

— Арбейтен! Арбейтен! Ду, фаулер феркель! (Работать! Работать! Ты, лентяй!)

Но все эти мучения ничего не значили по сравнению с тревогой, которая сильнее и сильнее охватывала Юса. Проходили дни — холодные, серые, постылые, и с каждым новым днем Юс видел, что он так же далек от выполнения поручения, как и в первый день своего плена. Долгие зимние ночи Юс не спал, ворочался на своей рогоже, страдая не столько от холода и голода, сколько от горьких мыслей. Что делать, как быть? Целый день он был на глазах у ненавистного Пауля Рильке, злобно следившего за каждым его шагом и запиравшего его на ночь в кухне. Все эти предосторожности были излишними: никто не мог уйти незамеченным со двора, оплетенного колючей проволокой и бдительно охраняемого часовыми. Жители Лужков не заглядывали на этот двор по доброй воле. Бывало их приводили под конвоем, и тогда, глядя на них из окна кухни, Юс чувствовал, как у него замирает сердце от тоски и страха за этих людей. Уж он знал, что ночью, зажимая уши ладонями, он все же будет слышать крики истязуемых. Подвал, где происходили пытки, помещался как раз под кухней.

— О! — говорил Рильке, гаденько улыбаясь. — Хейте вирд видер эйн шёнер концерт. (Сегодня опять будет хороший концерт.)

Как ненавидел его Юс в эти минуты! Сердце горело у него в груди, на глаза навертывались слезы ненависти, руки сами сжимались в кулаки. В эти страшные ночи Юс думал, что, может быть, и его отца так же пытали здесь и Рильке так же гаденько улыбался. Тогда Юс ничком валился на пол, на свою рогожу, стискивал зубы и часами лежал, как мертвый, в темной холодной кухне.

Был всего один человек из местных жителей, имевший доступ во двор фашистского штаба. Это был старик-водовоз, возивший на худой лошаденке воду с речки, в большой обледенелой бочке. Но Юс старался даже не смотреть на этого старика с остренькой, лисьей мордочкой и бегающими недобрыми глазками. При встрече с каждым немцем старик поспешно сдергивал меховую шапчонку и низко, подобострастно кланялся. И немцы, как видно, считали его своим. Потом старик заболел. Вместо него стал возить воду чернобородый, смуглый, похожий на цыгана колхозник, сильно хромавший на левую ногу. Похоже было, что должность немецкого водовоза пришлась ему сильно не по душе: вид у него всегда был самый мрачный, и он всегда очень спешил закончить свое нехитрое дело и убраться с немецкого двора. Уж неделю возил он воду. Как-то раз Юс тащил охапку дров на кухню. Чернобородый водовоз только что кончил переливать воду черпаком из своей бочки в бочку под навесом. Поднимаясь по лестнице на черное крыльцо, Юс услышал за спиной негромкий голос:

— Будь готов… завтра.

От неожиданности Юс разжал руки. Поленья покатились по ступенькам, больно ударив мальчика по ногам. Не веря своим ушам, Юс обернулся. Водовоз как ни в чем не бывало настегивал свою унылую клячу и даже не смотрел в сторону мальчика.

«Будь готов завтра! Будь готов», повторял Юс про себя. Что это значит? К чему он должен быть готов? Юс так волновался, что все у него валилось из рук. Никогда еще не доставалось ему от повара столько колотушек, как в этот день.

«Будь готов завтра…».

Обычно Юс плохо спал по ночам. Он забывался тяжелым сном только под утро. Рильке приходил на кухню и будил его пинком сапога в бок. Но на следующий день Юс, хоть и вовсе не спал ночью, вскочил сам, еще до рассвета. Чтобы не вызвать подозрений у повара ему приходилось сдерживать свое стремление поминутно выскакивать во двор или, подышав на замерзшее стекло, смотреть, не приехал ли водовоз. «Будь готов, будь готов», повторял он про себя. Юс по доброй воле взялся за самую ненавистную работу: он вынес на черное крыльцо сальные, закоптелые кастрюли и принялся их чистить. Холодно было на ветру, от ледяной воды ломило руки, но зато здесь он без помехи мог поджидать водовоза.

Уж утренняя заря разгорелась в небе, когда Юс услыхал скрип полозьев. Вот из-за угла дома показалась рыжая лошаденка, а за ней обледенелая бочка. Рядом с бочкой шел, припадая на левую ногу, чернобородый водовоз. Сердце у Юса заколотилось короткими сильными ударами, а руки еще старательней начали тереть мочалкой холодную кастрюлю. Но водовоз даже не взглянул на Юса. Мрачный и насупленный, как всегда, он молча черпал воду из своей бочки и переливал ее в бочку под навесом. Юс следил за каждым его движением. Как видно, на этот раз чернобородый решил не оставить ни одной капли в своей бочке, так старательно вычерпывал он воду. Напрасно Юс гремел своими кастрюлями, напрасно спустился с верхней ступеньки лестницы на нижнюю— водовоз не обращал на него внимания. Окончив свое дело, он достал кисет с махоркой, неторопливо свернул козью ножку, медленно закурил, долго кашлял… Сейчас он уедет! Юс уныло опустил голову. И вдруг сильные руки подняли его с земли. Мгновение — и он очутился внутри обледенелой бочки водовоза. Бочка качнулась, заскрипели полозья. «Н-но, ленивая!», услышал Юс.

Скорчившись, боясь пошевелиться, Юс лежал в бочке. Ледяная вода, оставшаяся на дне, промочила его одежду, и он примерз к стенкам бочки. Ему было очень холодно. Вот бочка поехала быстрей. Водовоз вовсю нахлестывал клячу. «Вот теперь мы выехали за ворота, — думал Юс. — Скорей, скорей!», шептал он, и сердце у него замирало от страха и радости.

Ехали они долго. Наконец бочка остановилась. В четырехугольное отверстие, прорубленное в ее боку, заглянуло смуглое смеющееся лицо водовоза.

— Ну как, живой? — Те же сильные руки, что сунули Юса в бочку, теперь помогли ему выбраться из бочки.

— Жи-живой… — пролепетал Юс, лязгая зубами и силясь сложить посиневшие губы в улыбку.

— Э, брат, да ты совсем у меня обледенел! — сказал водовоз и, схватив Юса на руки, быстро внес в избу. — Вот вам живая сосулька! — весело сказал он.

Первой, кого увидел Юс в избе, была тетя Груша. Она бросилась к нему и прижала его к груди, мокрого, холодного.

— Сынок! Замерз, совсем замерз! Ну, Матвей Матвеич, спасибо тебе, родной!

— Да погодите вы, Аграфена Никитична, — сказал водовоз, — дайте парню обогреться, накормите его, а причитать потом будете.

Матвей Матвеич! Так вот он кто такой, чернобородый! Юс мягко, но решительно отстранил от себя тетю Грушу и подошел к своему избавителю.

— Матвей Матвеич, я к вам из Подлипок от Анны Григорьевны… — начал было он, как учил его Демьян Иванович. Матвей Матвеич усмехнулся и положил мальчику на плечо свою маленькую смуглую руку.

— Ладно, дружок, — ласково сказал он, — на сей раз ты опоздал. Я все уже знаю. Вот Аграфене Никитичне повезло больше, чем тебе. Да ты не огорчайся, со всяким может случиться!

Переодетый во все сухое, досыта накормленный, Юс лежал на печке, укрывшись бараньим тулупом. Он испытывал блаженное чувство покоя, тепла и сытости. Сладкая дрема забралась к нему под тулуп и, как ласковая кошка, мурлыкала над самым ухом. Все, что он пережил в немецкой кухне, теперь казалось ему тяжелым, страшным сном. Но лучше всякой печки, лучше бараньего тулупа согревала ласка добрых людей, не покинувших в беде чужого им мальчика.

На другой день Матвей Матвеич зашел проведать Юса. Ухмыляясь в бороду, он рассказал, что немцы до сих пор ломают головы, куда девался мальчик, но, как видно, так и не могут разгадать эту загадку. Юс проводил Матвея Maтвеича в сени и, оставшись с ним с глазу на глаз, спросил голосом, полным надежды, не знает ли он чего-нибудь о его отце. Матвей Матвеич помолчал, погладил бороду рукой и сказал:

— Что ж, надо будет разузнать… — Глаза у него были веселые, ласковые.

Весь день Юс отдыхал. Он мечтал как можно скорее вернуться в лес, в отряд. Но на все его просьбы тетя Груша отвечала уклончиво и даже как-то непонятно:

— Вот ужо, погоди… Настанет вечер — увидим!

К концу дня Юс заскучал. Выходить на улицу ему нельзя было, и ему казалось, что короткий зимний день тянется долго-долго. После обеда тетя Груша ушла и вернулась вечером, когда окна в избе стали синими.

— Собирайся, — коротко сказала она Юсу.

Был тихий зимний вечер. В деревне — ни звука, ни огонька. Юс и тетя Груша тихонько пробирались по огородам, стараясь не попасться на глаза немецким патрулям, шнырявшим с наступлением темноты по деревне. Они благополучно добрались до маленькой бедной избушки и перелезли через низкий плетень. Тетя Груша тихонько стукнула в окошко. Юс так и обмер. Дверь открыл тот самый старичок-водовоз, которого Юс считал изменником. Они вошли в избу. Окна были закрыты ставнями. На столе горела тонкая церковная свечка. На лавке у стола сидела красивая молодая женщина и что-то быстро шила, низко нагнувшись над шитьем. Она улыбнулась Юсу и сказала певучим голосом;

— Пришел, милый! Радость-то какая!

Старик, прищурив хитрые свои глазки, тоже радостно улыбался. Юс молча смотрел на них и ничего не понимал. Потом старик пошептался с тетей Грушей, накинул полушубок и вышел в сени. Молодая женщина положила шитье на лавку и взяла со стола свечу. Тетя Груша придвинула стол к стене и, нагнувшись, открыла вход в подпол. Обе они молча, улыбаясь, смотрели на Юса. Сердце Юca забилось от неясного предчувствия… Он подбежал и заглянул в подпол. Там горела маленькая керосиновая лампочка и было светло. Ни на кого не глядя, Юс быстро спустился вниз по шаткой лесенке. На пружинном матраце, поставленном прямо на земляной, застланный соломой пол, лежал под стеганым одеялом худой, обросший волосами человек. Он лежал, повернув голову к стене, и, повидимому, спал.

— Папа! — тихо сказал Юс, опускаясь на колени перед ним. Юс очень тихо сказал «папа», но человек услышал. Он медленно повернул голову, открыл глаза. Его измученное желтое лицо просияло.

* * *

В отряде тети Груши узнали, что отца Юса фашисты расстреляли вместе с двумя другими партизанами.

Известие оказалось не совсем верным: двоих партизан действительно убили, а отца Юса только тяжело ранили. Он потерял сознание, и фашистские палачи оставили его, как мертвого. Матвей Матвеич и другие колхозники, не думая об опасности, унесли его ночью, спрятали, выходили. Это все случилось за день, за два до того, как Юс отправился из леса в Лужки.

А когда раны отца закрылись, партизаны переправили его и Юса через линию фронта.

И теперь Юс твердо знал: он был прав, когда думал, что на родной земле все люди — родные.

Андрей Шманкевич

ТАЙНА ГЛИНЯНОЙ ПЕЩЕРЫ

Все это рассказал мне раненый командир. Мы нашли его в лесу за городом Солнечногорском после боя.

В начале войны к одинокому колхознику Ивану Клок приехала из Белоруссии жена его брата Федора с тремя ребятами. Сам Федор, когда немецкие захватчики подошли к их городу, ушел с партизанами, а жене наказал бежать с ребятами в его родную деревню, к старшему брату.

Клок принял родственников не очень любезно.

— Ты вот отпустила мужа в партизаны, — сорвут ему немцы голову, а мне потом нянчись с вами…

Мать поселилась с ребятами в уголке за печкой и пошла вместе с тринадцатилетним Колей работать в колхоз. Десятилетняя Настенька оставалась дома. Нянчила Бориску и стряпала на всех.

Коля и Настенька быстро подружились с ребятами деревни.

Осенью ребята нашли в лесу старое глинища Когда-то здесь брали глину для кирпичного завода. В отвесных стенках глубокой ямы было много выемок, похожих на пещеры.

— Вот это да! Партизанское местечко, — сказал Коля.

С этого дня он стал «товарищ К.», а все ребята — бойцами его партизанского отряда. «Партизаны» немедленно принялись за работу. Они расширили и углубили одну из пещер, сделали стенку, навесили дверь, прорубили окошко, смастерили стол, нары, сложили печурку. Командир повесил на стену часы-ходики. Правда, они всегда показывали только одни минуты: у ходиков не было часовой стрелки.

— Дворец, а не блиндаж! — весело заявил «товарищ К.», когда работа была кончена. И серьезно добавил: — Только чур никому не болтать про нашу пещеру. Начальником продовольствия назначаю Настю. Она умеет картошку жарить с салом лучше, чем мама. Сала всегда много кладет… А начальником разведки будешь ты, товарищ Ю.

Ребята натаскали из дому и «провианту»: картошки, сухарей, сала, муки, крупы.

Но жить в землянке ребятам не пришлось. Когда начались бои за Солнечногорск, взрослые ушли в лес, забрав и ребят. Только несколько семейств осталось в деревне. Остался и Иван Клок.

— Чай, немец даром не убьет. А забрать у меня нечего. И тебе не советую, — говорил он матери, — чего ты ребят будешь морозить в лесу? Или у тебя на лбу написано, что муж в партизанах? А уйдешь — назад дорожку забудь. Зимуй там, как ведмедиха со своим выводком…

Раз ночью кто-то постучал.

— Кто там? — спросил перепуганный Клок.

— Свои, откройте. Командир раненый… Не бойтесь. Помогите только мне перевязку сделать, — говорил раненый.

Клок хотел спросить еще что-то, но тут к двери подскочил Коля и, отбросив крючок, распахнул ее. В избу, опираясь на винтовку, хромая на одну ногу, вошел человек в шинели. Морщась от боли, он опустился прямо у двери на пол.

Клок схватил свой тулуп и вышел послушать, нет ли близко немцев. Ребята помогли матери стащить сапог с раненой ноги. Нога была прострелена в двух местах. Одну рану мать перевязала бинтом из пакета командира, вторую — чистым полотенцем.

— Небось, больно тебе, родненький? А ты потерпи, потерпи… Куда же пойдешь-то теперь?

— Ничего, мамаша, мне бы только до леса дойти, а там до своих доползу.

— Кабы спрятать тебя где, да мы сами тут чужие…

Коля и Настенька переглянулись: они вспомнили оба про свою пещеру.

— Мама! Товарищ лейтенант, мы можем вас спрятать, — зашептал Коля, — в лесу… вас там сроду не найдут! У нас там землянка с печкой… И картошка есть и сухари…

В избу вбежал перепуганный Клок. У него дрожали губы.

— Немцы… немцы!.. Скорей уходи!

Он помог лейтенанту встать и выйти за дверь. Вдруг он увидел Колю и Настеньку. Они торопливо одевались.

— А вы куда? Не пущу!

Но ребята прошмыгнули в дверь за командиром. Тот ползком пробирался к задворкам. Коля достал из-под крыльца санки. Ребята нагнали командира, уложили на санки и быстро потащили санки со двора. На другом конце деревни уже шумели немецкие грузовики и слышалась немецкая речь.

Под утро ребята добрались до глиняной пещеры. Они уложили раненого на нары и растопили печурку. Коля пошел за дровами, а Настенька принялась убирать землянку. Она вымела набившийся в щели снег и заткнула все дыры еловыми ветками.

— Ну, теперь отправляйтесь домой, ребята! А то мама будет тревожиться. Я уж сам тут буду хозяйничать, — сказал лейтенант.

Настенька позвала брата, и они о чем-то долго шептались за дверью.

— Мы не пойдем домой, мы будем жить с вами, — сказал Коля.

— А мама? Она же будет волноваться за вас. Нет, нет, идите домой, — решительно сказал лейтенант. — Или, ребята, тогда я уйду, — ползком, а уйду.

— Что вы! Никуда вы не уйдете. Лежите. Мама знает, куда мы пошли. А вам здесь опасно одному… Настенька, давай картошку жарить.

Пришлось лейтенанту подчиниться. Он лежал на нарах и смотрел на ребят. В землянке стало тепло и уютно. Аппетитно запахло жареным салом. Коля подтянул гирьку и толкнул маятник: ходики затикали. Рядом с ходиками лейтенант заметил берданку, шомпол и штык. Он все понял.

— Партизанить собирались? — спросил он серьезно.

Коля покраснел.

— Это хорошо. Только теперь придется вам со мной возиться. Вылечите меня в своем госпитале, тогда можно будет и партизанским делом заняться.

Картошка поспела.

Настенька поставила сковородку около командира и подала ему вилку. Сами они вооружились ложками.

— Ух, хороша! — похвалил картошку лейтенант. — Только, кажется, соли маловато.

Настенька вдруг положила ложку и отошла в угол. Лейтенант увидел, как у нее задрожали плечи.

— Настенька, ты чего? — удивился лейтенант. — Почему ты плачешь?

— Да соль, понимаете, забыла принести. Все есть, а соли нет. Вот она и ревет, как начальник продовольствия…

Настенька совсем не ревела, а плакала тихо, но очень горько.

— Настенька, перестань! Это чепуха. И без соли поедим… Стой же! У меня ведь, кажется, есть соль. — Лейтенант полез в карман шинели и достал спичечную коробку с солью. — Есть! Порядок!