У удачи два лица

Дарья Кузнецова

У удачи два лица

Я умирала.

Понимание этого факта почему-то не приносило ни тоски, ни отчаянья. Не мелькали перед глазами картины прошедшей жизни, не наворачивались на глаза слёзы о несбывшемся. Я даже боли не чувствовала, — примитивной физической боли, которая непременно должна была, если верить книгам, пульсировать во всём теле в такт затухающему сердцебиению. Наверное, у меня был сломан позвоночник, или что-то в голове повредилось таким заковыристым образом, что тело потеряло чувствительность. Но это даже радовало.

Меня терзала одна-единственная мрачная мысль: было смертельно обидно умирать вот так. Я молодая, красивая, сильная, гордая, умная и, конечно, скромная. Я должна красиво и трагически погибать на руках у возлюбленного, на худой конец — от поданного завистницей яда. Хотя бы, в красивом платье и при причёске. Или уж, за неимением других вариантов, где-нибудь на красивом фоне: на мраморных ступенях, в роскошной постели, окружённой безутешными друзьями и родственниками, или на живописной поляне среди скорбно склонивших головы полевых цветов.

А в итоге я в потрёпанной и пропылённой дорожной одежде лежала в луже собственной крови на каком-то унылом сером пустыре. Повернуть голову и осмотреться внимательней я не могла, но когда падала — видела лишь скалистое плато от горизонта до горизонта, местами разбавленное буро-зелёными проплешинами непонятного происхождения. Да и небо над головой вполне соответствовало картине общего тоскливого уныния, и не было в такой смерти совсем ничего красивого. Только грязь и одиночество.

В конце концов я прикрыла глаза, чтобы не видеть низкого клочковатого неба, и мысленно поторопила Стервятника. Умирать было невыносимо скучно, и хотелось побыстрее закончить с этой формальностью. Всё равно ведь шансов выжить у меня нет, даже если кто-то найдёт. С такими ранами не выживают. Так к чему продлевать агонию?

Вечно у меня всё происходит не через то место, через которое положено природой. Вот не могла я спокойно потерять сознание, и тихонько отойти в мир иной через обморок?! Нет же, приходится оставаться в сознании до последнего. Может быть, потому, что ничего не болит?

Но вместо клёкота призрачных падальщиков я услышала вполне внятные голоса. Мужские. Беспамятство подкралось уже слишком близко, и отличить один от другого я не могла. Впрочем, много ли мы знаем о подручных смерти? И почему бы им не иметь в дополнение к птичьему вполне человеческий облик, как и нам?

— Вот и охота тебе возиться?

— Здесь недалеко; жалко бросать, не по-людски. Я донесу, в ней весу-то как в баране!

Я мысленно обиделась на барана: мои собственные галлюцинации меня же и обзывают, докатилась! Но высказаться вслух не сумела; кажется, лёгкие мои превратились в мелко порубленную осколками рёбер труху, и я уже не дышала. Сил не хватило даже чтобы обратно открыть глаза. Ну, и Дракону под хвост их, пусть лопочут, что угодно. Главное, хоть какое-то развлечение перед смертью.

— Ладно, берём. В самом деле, жалко; вдруг альфа смилостивится, и спрядёт всё по-новой?

— Угу, и сам лапы отбросит от натуги.

— Да куда ты, на плечо закинь!

— А вдруг всё-таки смилостивится? Нет уж, не донесём — значит, не донесём. А пока на плечо нехорошо.

— Лучше бы он согласился; интересно, что это за птичка такая? Как думаешь, Плешь, с большой высоты упала?

— Тебе на такой не летать. А если интересуют точные цифры, не ниже голубиного неба. Сказал бы, что выше, но тогда бы совсем лепёшка была.

— Всё? Собрались? Тронулись! Лютый, Носик, прикрывайте Дылду; не хватало ещё нападение проворонить. Полосатый, ты достаточно отдохнул? Давай-ка разведку с воздуха.

— Не называй меня так!

— Тьфу! В воздух, быстро! Тот-кого-нельзя-называть, тоже мне…

На этом моменте меня всё-таки окутала темнота. А жалко; эти стервятники оказались забавными ребятами. Я не очень понимала, что именно они говорили, — кровь уже почти перестала поступать в мозг, у него началось кислородное голодание, — но их ворчливые жизнерадостные интонации, определённо, мне нравились.

В какой-то момент я вдруг обнаружила, что несмотря на темноту вокруг и странности восприятия вполне себя осознаю. Кажется, это просто был сон, хоть и довольно странный: я видела окружающий мир совсем чужими глазами. В чём разница, я бы никогда не смогла объяснить, просто чётко, как это бывает только во сне, осознала: сейчас я — это кто-то другой. И другой этот — мужчина. И я даже слышала его мысли.

Это было странное ощущение. Мысли возникали в моей собственной голове, но думала их не я. Не только во сне, я бы в принципе никогда не стала думать такие мысли! Мне они категорически не нравились и вызывали отвращение, потому что было в них только чёрное беспросветное уныние — то самое, которое я всю жизнь терпеть не могла.

Этому я-не-я было тоскливо, горько, скучно и противно. Весь мир вокруг него был пустым и серым. Даже мира как такового не было, только эта мрачная серость от горизонта до горизонта; как та, в которой я только что умирала, но у него она была внутри.

Угол зрения почему-то был очень ограниченным, и я всё никак не могла понять, где именно происходит действие сна. Перед глазами всё мутнело и расплывалось, а потом вдруг очень отчётливо проступили чужие руки. Точнее, не сами руки, — они виделись только неопределёнными неестественно белыми пятнами, — а револьвер в них. Старенький такой, потёртый; но, судя по длине ствола и калибру одинокой пули, заряженной в него моей-не-моей рукой, весьма мощный. Барабан прокрутился с громким отчётливым «трак-трак-трак», после чего я почувствовала на губах привкус металла, оружейной смазки и старого пороха.

Никогда не могла понять, о чём думают и как решаются на свой глупый поступок самоубийцы, а теперь вот выдался шанс не только узнать, но и поучаствовать. Моим самоубийцей двигала исключительно усталость — от серости, от пустоты, от однообразия, от одиночества и даже собственного безразличия. В этот момент мне, наконец, стало совершенно не смешно. Откровенно говоря, стало очень страшно. Сложно не испугаться, когда твоё тело собирается застрелиться, а ты ничем не можешь ему помешать…

Край холодного дула ткнулся в верхнее нёбо, мушка царапнула язык. Я откровенно запаниковала, пытаясь найти выход из этого неадекватного глупого тела, но не успела ничего придумать: оглушительно громко щёлкнул курок, оружие дёрнулось в руке, слегка рассадив нёбо. И всё. Пуля осталась где-то в другом гнезде барабана.

Из горла вырвался вздох. У меня — облегчённый, а у этого странного мужчины — разочарованный.

— Опять не судьба, — прозвучал безликий голос, и за ним следом — ещё один вздох. — Не любишь ты меня, Стервятник, — с горькой насмешкой проговорил он, и надо мной опять с плеском сомкнулась тьма небытия.

«Приснится же такое!» — пришла нервная тревожная мысль, и я проснулась, ощущая себя вполне бодрой и отдохнувшей. Правда, вскакивать не спешила, обдумывая увиденное: сны — это отражение реальности, а к отражениям я отношусь с почтением. Мастерица зеркал всё-таки, положено.

Снилась мне, стало быть, сначала собственная смерть, а потом — чья-то попытка самоубийства. В зеркалах всё всегда шиворот-навыворот, значит, что? Значит, сулит такой сон долгую жизнь и просто неприличное количество радостей жизни.

Таким образом настроив себя на позитив, я окончательно вынырнула из объятий сна и открыла глаза. После чего рывком села в кровати, озираясь по сторонам.

До меня начало доходить, что далеко не все из посчитанных сновидениями событий являлось таковыми на самом деле.

Я лежала на узкой низкой койке в каком-то странном тёмном помещении прямоугольной формы, больше всего похожем на походную армейскую палатку из человеческих фильмов. Обстановка была небогатой: десяток таких же коек в два ряда, сейчас пустых, в дальнем углу — шаткий явно складной стол и пара таких же табуретов. Посередине помещения имелась странная жестяная конструкция, идентифицированная мной как печка, труба которой тянулась вверх и исчезала в дыре в потолке. Рядом со столом в грязно-коричневой стене шатра виднелась тускло светящаяся щель неплотно закрытого выхода, а в двух боковых стенах имелись забранные сеткой окошки-дырки; в общем, полное ощущение, что попала на съемки одного из любимых мной фильмов.

Звуков было немного. Возле одного из окошек чирикала какая-то птичка, слабо шелестел ветер. На его фоне порой слышались негромкие голоса, но разобрать отдельные слова не получалось. Было относительно прохладно, но не холодно; погода середины весны.

После осмотра местности я принялась за анализ собственного состояния. Не спешила с ним по вполне простой и понятной причине: у меня совершенно ничего не болело, чувствовала я себя прекрасно и нигде не ощущала никакого дискомфорта. При ближайшем рассмотрении я также не нашла никаких повязок или даже относительно свежих шрамов, и очень захотела познакомиться с тем чудотворцем, который меня подлатал. Бесследно залечить травмы, несовместимые с жизнью, — это дорогого стоит, а в том, что они были, я не сомневалась ни на минуту. Сон и явь я к этому моменту уже вполне разделила, и даже поняла, что приписанные стервятникам голоса принадлежали моим вероятным спасителям. У которых я, вероятно, сейчас и находилась. А поскольку знакомиться со мной никто не спешил, пользовалась возможностью спокойно осмотреться.

Одета я была в просторную рубашку с завязками у горла и на рукавах. Судя по размеру — с чужого и совсем не женского плеча. Не то чтобы я в ней тонула, но её прежний хозяин был крупнее по меньшей мере в два раза. Но это несложно, я довольно малогабаритная особа.

Заглянув под койку, я обнаружила там только одинокую жестяную мятую посудину вроде ковшика с железной ручкой, довольно облезлого вида и внушительного объёма. Несколько секунд мы с этим чудом сантехнической мысли разглядывали друг друга, после чего я приняла решение не сводить с ним более близкое знакомство. Дракон знает, кто им до меня пользовался! Тем более, характерные позывы организма были пока ещё не очень настойчивыми, можно и потерпеть.

Хуже было, что кроме ночного горшка под кроватью не было решительно ничего. То есть, совсем ничего: не только моей обуви, но даже приличного пола. Сухая утоптанная земля, и всё.

Задуматься над собственными дальнейшими действиями я не успела. В помещение плеснул редкий приглушённый свет, — кажется, за выходом был небольшой тамбур, — и, пригнувшись, в уютный полумрак палатки шагнул мужчина.

— Очнулась. Это хорошо, — красивым низким голосом, — я вообще такие люблю, с хрипотцой, — проговорил он.

— Ого! — растерянно, но с некоторой долей восхищения ответила я.

Мужчина был… внушительным. Честно признаться, я сроду никогда не видела таких здоровенных мужиков: огромный, широкоплечий, косматый. Кожа его, судя по всему, была смуглой или просто крепко загорелой. Чёрные или просто тёмные волосы были неровно и давно острижены, и сейчас клоками в ладонь длиной прихотливо топорщились в разные стороны. Губы тонкие, бледные, а брови — напротив, густые и слегка насупленные. Вроде бы, у него был тяжёлый квадратный подбородок и высокие скулы, но подробнее черты лица мешала рассмотреть борода, в пику шевелюре довольно аккуратно и коротко подстриженная; даже не борода, а просто довольно длинная щетина примерно двухмесячного возраста. К собственному удивлению я поняла, что растительность на лице этому конкретному типу весьма идёт. Тёмные глаза мужчины разглядывали меня пристально, внимательно и недоверчиво; но откровенной враждебности или агрессии не чувствовалось. Одет посетитель был в такую же рубаху из плотного грубого сероватого полотна, какая красовалась на мне, плотные тёмные штаны с широким ремнём с тяжёлой пряжкой и сапоги на шнуровке до середины икры.

Прихватив у стола один из стульев, он поставил его рядом с моей койкой, уселся, широко расставив колени и опершись о них локтями, и продолжил сверлить меня тяжёлым взглядом. Вблизи мужчина выглядел ещё внушительней. Не повезло же его супруге: попробуй такого прокорми!

— Ну, рассказывай, — велел он. — Будем знакомиться.

— Эм… Будем, — неуверенно кивнула я. — А ты кто? И где я?

— Сначала ты ответь мне на те же вопросы, а там посмотрим, — насмешливо вскинув бровь, он склонил голову к плечу. Жест получился очень забавный и какой-то совершенно звериный.

— Ёжик, — честно призналась я. Брови мужчины поползли вверх, а я сообразила, что сморозила глупость, и поспешила пояснить. — То есть, меня так все называют, Ёжик, а на самом деле я Эжения, можно Женя. Эжения ту-Айлар Лазурная. То есть, сейчас уже, наверное, обратно ан-Таюр, — грустно добавила я.

— Почему? — мрачно поинтересовался собеседник.

— Тур погиб, — я вздохнула. Настроение сразу испортилось.

— Какой, в задницу, Тур? — прорычал он, резко подаваясь вперёд и сгребая меня ручищей за ворот рубахи. — Кто ты такая и что здесь делаешь?!

— Ничего, что давало бы тебе право так на меня рычать! — возмутилась я, обеими руками пытаясь отцепить ладонь мужчины от себя. Одна его кисть была с две мои; жёсткая, сильная, привычная к тяжёлому труду рука. Было здорово не по себе от столь близкого присутствия такого здоровенного и недовольного мужчины, но я чувствовала, что причинять серьёзный вред он не нацелен: в нём не было злобы и ярости. Возмущение, раздражение, недоверие — пожалуй, а опасностью и угрозой не пахло. Он вообще пах довольно странно, но вкусно; хвоей, болотом и тёплой смолой.

— Ивар, не пугай ребёнка, — раздался от входа ещё один голос. Если первый пришелец говорил сочным сильным басом, то этот — мягким негромким баритоном, в котором звучала усталость. Обернулись мы одновременно, причём мою рубаху громила так и не выпустил, и продолжал придерживать на удобном для себя расстоянии. — Я же просил не разговаривать с ней без меня.

Этот, второй, внушительностью первого не отличался, даже наоборот; хоть и высокий, но гораздо более жилистый, а, может, вовсе худой. Этот был гладко выбрит, и ничто не мешало разглядеть узкое лицо с упрямым подбородком, высокие скулы. А присмотревшись, я отметила сходство двух мужчин, причём не расовое, а гораздо более близкое; неужели, братья? Глаза так вообще были совершенно одинаковые, причёски тоже. Вот брови отличались: у этого, нового, они были необычной формы с лёгким надломом, что придавало лицу удивлённо-насмешливое выражение. А ещё на его лице тот же нос с лёгкой горбинкой сильнее бросался в глаза, добавляя мужчине сходства с какой-то хищной птицей, которое лишь усугублялось общим измождённо-болезненным видом.

— Кай, зачем ты встал? — выпустив меня, здоровяк подскочил с места. В голосе его отчётливо слышалась тревога и недовольство. Худощавый бросил на Ивара странный взгляд, смысла которого я не смогла истолковать; зато основной адресат всё понял правильно. — Извини, — буркнул он. — Садись.

— Я уже вполне оклемался и неплохо себя чувствую, — спокойно пояснил Кай, взял от стола второй табурет и поставил его рядом с нами. Причём в процессе он явно избегал пользоваться левой рукой, пряча её за спину. Травмированный, что ли? Странно, если местный лекарь сумел меня вытянуть буквально из лап Стервятника, что он, не мог этому парню руку нормально вправить? — Как ты? Ничего не болит? — ровно поинтересовался он, чуть подаваясь вперёд. Аккуратно прихватил меня пальцами за подбородок, мягко заставляя повернуть голову чуть вбок и пристально разглядывая что-то на моём виске.

— Удивительно, но — нет, — осторожно отозвалась я, а потом сообразила. — Ты лекарь что ли?

— Вроде того, — он иронично улыбнулся. — Я…

— Пусть сначала она внятно расскажет, кто такая и откуда взялась, — перебил его хмурый здоровяк, возвращаясь на своё место. — Сначала и внятно, поняла меня?

— Сначала долго получится, — предупредила я, когда Кай выпустил моё лицо и выпрямился на стуле.

— Период детства и взросления можно опустить, — язвительно хмыкнул Ивар. — Как ты попала на Пустошь?

Сказал он это так, что я отчётливо поняла: именно Пустошь, с большой буквы и никак иначе. В голове тут же всплыла картина серой унылой равнины до самого горизонта.

— Честно говоря, я не ожидала, что у меня это получится. Так, от отчаянья… — пожав плечами, начала говорить я, но запнулась под взглядами мужчин, ехидно-возмущённым первого и иронично-насмешливым — второго.

— Внятно. Последовательно. Без лирических отступлений, — отрывисто, с весомыми паузами проговорил Ивар.

— Так. Сначала, — попыталась собраться я. — Мы с Туром и парой охранников летели в гости к моим родителям, когда на нас напали. Мужчины вступили в драку, но силы были слишком неравными. Тура убили первым; наверное, он и был основной целью нападения. Я попыталась сбежать, но в меня попали стрелой, вымоченной в настое опохмелки…

— В чём вымоченной?! — едва не хором уточнили они.

— Опохмелка, — почему-то смутилась я. — Ну, трава такая, очень лечебная. На самом деле она, конечно, иначе называется, краснобыльником. А опохмелка потому, что возвращает человеческий облик, — хмыкнула я. — Ну, и отрезвляет тоже. Она такая мелкая, стебельки красноватые, а метёлки с розоватым…

— Продолжай, — перебил меня Ивар.

— А! Да. В общем, я стрелу выдернула, но начала падать. Там внизу скалы, шансов никаких, а мне очень-очень обидно стало, что разобьюсь я в лепёшку, и никто меня никогда не найдёт. И про Тура никто не узнает, и про ребят. Вот я и попыталась поймать себя в отблесках льда и куда-нибудь убежать, подальше. Потом было это ваше серое плато, я лежала и думала, что умираю. Было очень обидно и скучно, а потом я всё-таки потеряла сознание. А очнулась вот тут, буквально только что, — резюмировала я, выжидательно глядя на мужчин. Они переглянулись с очень задумчивым видом.

— Знаешь, по-моему, она издевается, — мрачно вздохнул Ивар. Кай иронично усмехнулся, а я возмутилась.

— Ничего подобного! Я рассказываю всё, как было! Я, между прочим, вообще никогда не вру!

— Вот как? — вопросительно вскинул брови худой. — Почему?

— Потому что я — мастерица зеркал, — я всплеснула руками, но понимания на лицах собеседников не отразилось. — Так. Стоп. Я запуталась. Давайте опять сначала. Где мы сейчас находимся? Только к Дракону подробности, сколько над этим миром лун?!

— Две, — глядя на меня с искренним недоумением, пожал плечами Кай. — А сколько должно быть?

— Уф! — облегчённо выдохнула я. — Значит, всё в порядке. Две — это правильно.

— Так, хватит. Мне начинает казаться, что или ты больна на голову, или я, — проворчал Ивар. — Ты можешь что-нибудь с этим сделать? — обернулся он к своему товарищу. Тот выразительно хмыкнул, неопределённо пожал плечами.

— Мы все здоровы, просто говорим на разных языках. Немного терпения и методичности, мой друг. Давай постепенно. Как называется твоя родина? Только, пожалуйста, раз уж ты говоришь только правду, назови все известные тебе имена, ладно?

— Я знаю всего два названия, — я пожала плечами. — Тарккур, Земля Драконов… Я что-то не так сказала? — настороженно уточнила я, потому что мужчины очень странно отреагировали на это заявление. Ивар весь нервно напружинился, будто готовясь к прыжку, а его товарищ — напряжённо нахмурился.

— Правду говоришь?! — прорычал здоровяк. — Пожалуй, я склоняюсь к мысли, чтобы просто свернуть тебе шею!

Вот теперь мне стало жутко, потому что сейчас мужчина злился всерьёз. Я испуганно вцепилась в одеяло и попыталась отшатнуться, в результате чего едва не рухнула с кровати. Спасибо Каю, он успел податься вперёд и перехватить меня за локоть.

— Ивар, хватит пугать ребёнка, — вздохнул он. — Видишь ли, Эжения, Земля Драконов, как и сами драконы, — это сказка. Неужели ты полагаешь, что мы тебе поверим?

— Что значит — сказка?! — настолько возмутилась я, что даже бояться забыла. — Драконы — сказка?! Да я, если хочешь знать…

— Эжения, не кричи, — поморщился мужчина. — Мы и так прекрасно тебя слышим; незачем шуметь так, чтобы слышал ещё и весь лагерь, правда?

— Ну, наверное, — вынужденно согласилась я. — В общем, как это — сказка, если я — дракон?! Если не верите, могу прямо сейчас показать! Только, наверное, лучше на улицу выйти. Я, конечно, не очень крупная, но могу ненароком что-нибудь опрокинуть.

— С демонстрацией мы, пожалуй, повременим, — медленно качнул головой Кай.

— Лично этих кретинов побью, чтобы не подбирали всё подряд, — проворчал Ивар. — Давай я принесу кандалы?!

— Ивар, это паранойя.

— Это здравый смысл! Которого ты лишён напрочь! Безопасность стаи — моя работа, и давай ты не будешь мешать мне её выполнять?!

— А давай ты не будешь мешать мне выполнять мою работу, ладно? — резко возразил худощавый, метнув на своего товарища раздражённый взгляд. — С оковами, как и с демонстрацией, мы повременим. Ивар, ну, в самом деле, я понимаю, что неизвестность пугает и по умолчанию опасна. Но, я думаю, не в этом случае. Посмотри на ситуацию с другой стороны: драконы могут оказаться тем благословением духов, которого мы так ждали.

— Это вряд ли, — буркнула я себе под нос. И тут же поспешила пояснить в ответ на взгляды мужчин. — Верховному плевать на мир за пределами Тарккура. Всем остальным тоже плевать на мир за пределами Тарккура, всех всё устраивает.

— А тебя — нет? — полуутвердительно протянул Кай.

— Я об этом никогда не задумывалась, — я пожала плечами. — Тура не устраивало; наверное, поэтому его и убили, — не удержалась я от грустного вздоха.

— А Тур — это…?

— Тур… То есть, конечно, Тианур. Тианур Айлар Золотой, мой муж. Был, — добавила я.

— А ты говоришь — ребёнок! — насмешливо хмыкнул Ивар. — Вот и верь после этого сказкам.

— В какой их части? — уточнил Кай.

— В сказках драконы уходят за любимыми, не вынося разлуки, — здоровяк пожал плечами. — А эта девочка явно очень хотела жить.

— За любимыми же, — возмущённо фыркнула я. — А это был обыкновенный брак по расчёту: родители посчитали его достойной партией, а он — меня. Но вас это в любом случае не касается! — раздражённо огрызнулась я. Вполне бодрое и почти радужное по пробуждении настроение оказалось совершенно испорчено, и больше всего сейчас мне хотелось не отвечать на глупые вопросы, а ещё некоторое время побыть одной. Чтобы подумать, вспомнить и проводить души ушедших. Рядом со мной нет их тел, но отдать последнюю дань мужчинам больше было некому: я хотя бы видела и знала, как они ушли. Не только Туру, но и четырём не виноватым ни в чём, кроме своей должности и чести, ребятам из охраны.

Тур для меня не был тем, что называют «драконьей любовью», но за время нашего брака стал мне очень дорог.

Я всегда знала, что мужа мне подберут родители. Это была старая, безоговорочно соблюдаемая традиция, и я никогда не видела смысла бороться против неё. Зачем? Родители меня любили, они заботились обо мне и дали мне всё, что могли; какое право у меня было не доверять их выбору! И такой подход в конце концов оправдался: Тур оказался очень хорошим. Честным, благородным, великодушным и справедливым, как все золотые. Он был намного старше меня, но это не помешало ему стать мне близким другом, по-настоящему родным существом. В его отношении не было снисходительной покровительственности старшего, зато был интерес, бережная забота, нежность и даже уважение. Наверное, мы даже любили друг друга, или полюбили бы со временем. Да, это не была та любовь, за которую можно было бы умереть, но та, которая помогает жить — вполне.