Модус вивенди

— Так я и знал, что не промолчишь, — хмыкнул Ветров, насмешливо разглядывая меня. — Какое тебе до него дело?

— Мне непонятно, зачем лишать жизни разумное существо, когда прекрасно можно обойтись без этого, — я пожала плечами, продолжая испытующе разглядывать его.

— Это моя работа. Если убил, значит, так было надо, — недовольно поморщился он.

— Постарайтесь, пожалуйста, по возможности обходиться более гуманными средствами, — вздохнула я и поспешила перевести тему, чтобы не превращать разговор в очередной обмен шпильками. — Господин Аристов говорил, что вы можете осуществлять мгновенную связь с Землёй. Каковы её возможности? Неплохо бы передать сообщение домой; нам повезло узнать очень много нового, не хотелось бы, чтобы эти сведения в случае чего пропали.

— Не слишком-то ты веришь в мои силы, — ухмыльнулся мужчина.

— Я предпочитаю учитывать все варианты, — мягко возразила я. Он пару секунд буравил меня взглядом, но потом всё-таки нехотя пояснил.

— Во-первых, связь не мгновенна, а, во-вторых, она работает не слишком-то удобно, позволяет передавать только звуковую информацию. То, что можно наговорить словами, так что отправить запись с нейрочипа не получится, — пожал плечами он.

— Ну, хоть что-то, — не стала возмущаться я. Учитывая, что без специального громоздкого и сложного оборудования, которое мы и хотели установить на территории варов, связи с домом не было вообще никакой, это был не самый худший вариант. — Текст должны проговаривать вы? Тогда я, с вашего позволения, составлю послание, — проговорила я, когда Ветров кивнул в ответ на вопрос.

Я прошла к себе в комнату, чтобы положить плащ, Одержимый невозмутимо прошествовал следом и без приглашения уселся на край кровати. Впрочем, я не удивилась такому поведению; чего-то подобного ожидала. И вместо негодования спокойно присела на приличном расстоянии от мужчины, сосредоточившись на работе с нейрочипом. Не хватало не только письменного стола, но и письменных принадлежностей; не люблю сочинять речи и письма в голове, с бумагой выходит гораздо лучше.

Но в итоге передача сообщения прошла спокойно. Правда, что именно в итоге отправил Ветров я не знала, вслух он это не проговаривал, и у меня остался смутный осадок подозрения, что с мужчины сталось бы добавить отсебятины или всё переврать. Утешало только, что это всё будет на совести Одержимого.

— Спасибо. Думаю, до завтра можно немного расслабиться и отдохнуть, — проговорила я.

— Можно. Отдыхай, — со смешком сообщил мужчина, не двигаясь с места. Более того, насмешливо покосился на меня и откинулся на спину, заложив руки за голову и прикрыв глаза. Я пару секунд помолчала, пытаясь сообразить, что происходит. Но так и не поняла и сообщила прямо:

— Вам следует пройти в свою комнату.

— Нет, спасибо, — не открывая глаз, сообщил он всё с тем же безмятежно-ехидным выражением лица, даже не повернув в мою сторону голову.

— Что ж, в таком случае в другую комнату следует уйти мне, — кивнула я, решительно поднимаясь с места. Правда, уйти далеко не успела. Ветров рывком сел, и его пальцы сомкнулись на моём предплечье.

— И ты останешься здесь, — мрачно проговорил он, снизу вверх буравя меня тяжёлым недобрым взглядом.

— Игорь Владимирович, это неприлично, — вздохнула я.

— Ты дура, или тебе просто жить надоело? — насмешливо вскинув брови, уточнил мужчина. — Вынужден тебя разочаровать, я намерен выполнить свою работу.

— Я не понимаю, что вы… — начала я, совершенно растерявшись.

— Ты уверена, что они не явятся отомстить? На смерть своих им, похоже, плевать, а вот за то, что мы стали свидетелями их самой большой и страшной тайны могут и убить.

— Но они же не вторгаются на личную территорию, — возразила я исключительно для порядка. Как бы мне ни хотелось оспорить заявление мужчины и избавиться от его общества, спорить было глупо. Грош цена сейчас была всем нашим сведениям о поведении варов. Они никогда не убивали своих, никогда не допускали посторонних в свои синие башни, не было ни одного свидетеля этих их разговоров… И не было никаких гарантий, что, начав нарушать традиции и эти свои «никогда», они не нарушат ещё одно.

— И ты готова поставить на это утверждение свою жизнь? — губы Ветрова растянулись в знакомой мерзкой ехидной ухмылке, и мне в очередной раз захотелось его стукнуть. Просто так, чтобы больше не строил подобных гримас.

В очередной раз сдержавшись, я коротко кивнула, вздохнув.

— Вы правы, это разумно, — кажется, своей покладистостью мне удалось его удивить. — А как теперь быть с душем? — осознала я ещё одну немаловажную проблему.

— Если тебя это утешит, я отвернусь, — насмешливо фыркнул он, выпуская мою руку и возвращаясь в прежнее положение.

— В уборную вы тоже будете меня сопровождать? — с обречённой иронией уточнила я.

— Воздержусь. Но не советую задерживаться там надолго, — не глядя в мою сторону, усмехнулся мужчина.

Представив себе последствия подобной задержки, я искренне содрогнулась от ужаса.

Может, было бы лучше, если бы нас попытались убить, Одержимый героически нас спас, унося в сторону дома, и не пришлось бы переходить на подобный режим существования?

Момент отхода ко сну я оттягивала как могла. Ветров в ответ и бровью не повёл, то ли пребывая в дрёме, а то ли успешно это изображая. Он вообще за весь день выходил два раза по минуте к себе в комнату. Только у меня на протяжении его отлучек оставалось ощущение пристального взгляда в затылок, ещё более внимательного, чем у самого ротмистра. Думать, что это такое, было жутковато; сразу вспоминалась та контрастная чёрная тень, непонятным мне образом оборвавшая жизнь вара. Но уточнять я на всякий случай не стала. Скорее всего, Ветров не ответит, а если ответит — боюсь, ответ мне совсем не понравится, и я чего доброго начну опасаться самого Одержимого. Не стоит доставлять ему такое удовольствие и развлекать его подобным образом.

Я уже набросала и три раза перепроверила список основных вопросов, которые попытаюсь задать завтра, построила множество версий недавних событий, часть сама же опровергла, часть запомнила, потом сочинила ещё несколько. А потом поняла, что в своей имитации бурной деятельности выгляжу просто смешно.

— Далеко собралась? — лениво уточнил Ветров, когда я поднялась с края кровати, на котором сидела.

— Переодеться ко сну, — спокойно ответила я. Мужчина с насмешливым восхищением присвистнул, а я опять сделала вид, что ничего не заметила. Взяла с полки пижаму, и отправилась облачаться в неё. Пижама была, наверное, моей единственной маленькой радостью в этом месте.

Самое смешное, если бы не присутствие раздражающего фактора в лице ротмистра, подобные мысли, о «единственной радости», в мою голову даже не заползали бы. Я бы спокойно жила в предоставленных условиях, как это бывало прежде, и не пыталась отчаянно цепляться за привычные представления и вещи, если бы не присутствие этого человека. Рядом с ним у меня совершенно не получалось быть спокойной и невозмутимой, он постоянно раздражал своим поведением, отвлекал своим присутствием, прочно обосновавшись не только на расстоянии вытянутой руки, но и в моих мыслях.

Поэтому оставалось только радоваться, что я решила изменить привычным ночным рубашкам в пользу более удобного наряда. Честно говоря, пижама эта выглядела даже скромнее, чем комбинезон, в котором я щеголяла днём: шёлковые свободные брючки, шёлковая же свободная рубашка с коротким рукавом и неглубоким вырезом, и всё это — тёмно-серого цвета с серебристо-синими крупными цветами.

Когда я вышла из уборной, мужчина встретил меня очень неожиданным взглядом. Я ожидала насмешек, ехидства и высказываний вроде «а что, скафандра полной защиты не было?», но Одержимый смотрел удивительно серьёзно и спокойно, с лёгкой задумчивостью. Я присела на другом конце кровати, отвернувшись от соседа, и принялась аккуратно причёсывать волосы. Но спиной продолжала ощущать его взгляд, мысленно желая мужчине то ли провалиться, а то ли вовсе навсегда исчезнуть.

Чем дальше, тем сильнее меня раздражало всё вокруг, и приходилось сдерживаться, чтобы проводить щёткой по волосам аккуратно, а не драть тонкие и постоянно путающиеся прядки со всей злостью. А ещё хотелось запустить щёткой в стену. Или в Ветрова. В общем, момент для начала разговора ротмистр выбрал самый неудачный.

— Почему ты до сих пор не замужем? — спокойно поинтересовался он. И, странно, насмешки в голосе по-прежнему не было.

— Это не ваше дело, — как могла ровно ответила я, и даже руки не дрогнули.

— Согласен, но мне всё равно интересно. Ты не глупая, не стервозная, симпатичная. Странно.

— А вы почему не женились? — огрызнулась я.

— Я отвечу, но ведь тебе тогда тоже придётся отвечать, — хмыкнул он. Я обернулась через плечо, с недоумением разглядывая его невозмутимую физиономию. Странно, но Одержимый был совершенно серьёзен. — Просто в том возрасте, когда принято заводить семью, я воевал и мало чем интересовался. А потом… — мужчина запнулся, пожал плечами и махнул рукой. — Не моё это.

— Ну вот и я предпочитаю службу семье, — в том же тоне ответила я, не видя смысла слишком откровенничать. Уж отличить ответ от ухода от ответа я была способна.

— Ты же женщина? — недоверчиво хмыкнул он.

— А по вашему женщина может существовать только босая, беременная и у плиты? — недовольно поморщившись, вопросом ответила я.

— Да я как-то об этом никогда не задумывался, — с обезоруживающей честностью отозвался Ветров, вновь пожав плечами. — Просто обычно женщины стремятся к семье. Наверное, это стереотип.

— Игорь Владимирович, к чему вы вообще затеяли этот разговор? — слишком резко, чтобы это выглядело безразлично, спросила я, поднимаясь на ноги и оборачиваясь к мужчине. Даже руки на груди машинально скрестила, хотя с учётом щётки в руках это выглядело забавно. — Ещё немного, и я решу, что вы пытаетесь подбивать ко мне клинья.

— А если так? — с лёгкой усмешкой в уголках губ поинтересовался он, внимательно меня разглядывая.

— Как быстро вы меняете своё мнение. Две недели назад я на ваш вкус была страшной, а теперь — уже ничего? — кажется, я умудрилась заразиться от него язвительностью. Во всяком случае, подобных интонаций за собой прежде никогда не замечала.

— Я не говорил, что ты страшная. Я говорил, что ты тощая, потому что ничего, кроме кофе, не ешь, — спокойно возразил он. — Если угодно, болезненно и неестественно тощая. Мне кажется извращением находить привлекательной чью-то болезнь.

Желание запустить в него щёткой стало почти нестерпимым. Или не запустить, а ударить несколько раз. Желательно — по голове. Возможно, даже убить. И плевать, что будет со мной дальше, но ещё немного — и я с этим человеком точно рехнусь!

Ветров, прекратив сверлить меня взглядом, начал спокойно и невозмутимо расстёгивать собственный комбинезон.

— Что вы делаете? — с тяжёлым вздохом спросила я, убирая щётку в полку.

— Собираюсь ложиться спать, — невозмутимо ответил он. — Не бойся, на моей боеспособности форма одежды не сказывается, — со смешком добавил мужчина. Я пару секунд посмотрела за его уверенными неторопливыми движениями и в сердцах всплеснула руками, опускаясь на край кровати.

— Да делайте уже что хотите! Какая мне разница, в самом деле… Хоть голым на голове ходите! — пробормотала, укладываясь в кровать, прикрыла глаза и повернулась к собеседнику спиной. Свет вокруг померк, стоило мне расслабиться и уже привычно утонуть в мягких объятьях кровати.

Одержимый на мои слова ничего не ответил. Раздевался он настолько бесшумно, что мне показалось — мужчина попросту растворился в тенях, стоило им сгуститься вокруг. Не удивилась бы, если бы среди его умений было и вот такое.

Сон окутал меня почти сразу; видимо, для непривычного к потрясениям и больше приспособленного к размеренной обработке информации сознания сегодняшних событий хватило с лихвой. И лёгкий осторожный поцелуй в макушку я тоже предпочла посчитать сном. Так было проще.

Глава шестая. Предпосылки контакта

Спой мне песню про крест и про купол,

про надежду и веру всех вер,

а любовь — это клетка, я опять загнан в угол

как беспомощный раненый зверь

«Сплин», песня «Звери».

Тому факту, что проснулась в объятьях Одержимого, я не то что не возмутилась — даже не удивилась. И не стала возмущаться, вырываться и дёргаться. Говорят, если утром очень резко вставать с кровати, есть риск забыть в ней что-то важное вроде некоторых мыслей и даже части собственной души. Поэтому я просто лежала, глядя в окружающую темноту, вспоминала события вчерашнего дня и… да, наверное, нужно это признать, — наслаждалась.

Сейчас можно было на несколько секунд забыть о характере этого человека, не ждать от него подвоха, не думать о приличиях, а просто расслабиться. Как тогда в танце, на мгновение довериться уверенным рукам, обнимающим и слишком крепко для спящего прижимающим к сильному телу. Прислушаться к тёплому дыханию, щекочущему ухо и шею.

Не язвительный гвардии ротмистр с повадками хама и отребья. Не безжалостный загадочный Одержимый, глазами которого смотрит межзвёздная тьма. Просто мужчина; сильный, спокойный, близкий, тёплый… родной?

На мгновение остро захотелось, чтобы это был не ускользающий сон и самообман, а чистая правда.

Наверное, я в самом деле слишком устала быть одна.

Надо взять по возвращении отпуск. И уехать куда-нибудь на море, где не очень жарко, но тепло. Ветер пахнет солью и сосновой смолой. И можно совсем ни о чём не думать, никуда не спешить и не решать вопросов сложнее, чем меню на завтрак. Хотя, казалось бы, в этой миссии все мои умозаключения ничего не стоили, от меня ровным счётом ничего не зависело; но уже навалилась такая усталость, будто я вела ужасно ответственные переговоры.

А ещё было бы неплохо принять несколько приглашений на светские вечера. Тихие, уютные, где можно немного потанцевать и просто поговорить. Ни о чём. О погоде, природе, послушать сплетни, обсудить наряды… Пообщаться. Кажется, я устала уже не просто от одиночества, но от фатального недостатка общения. Спокойного и ровного, когда у собеседника не надо ничего узнавать и не надо от него ничего добиваться. И, более того, собеседник этот — понятный и совершенно предсказуемый человек.

Мужчина рядом едва ощутимо вздрогнул, просыпаясь и вырывая меня из мрачных сонных мыслей. Я тут же внутренне напряглась, ожидая очередной язвительной гадости. Но Ветров почему-то молчал, не спеша выпускать меня из объятий и лишь слегка их ослабив.

— Доброе утро, — тихо проговорила я.

— Доброе, — так же тихо согласился он, зачем-то едва ощутимо касаясь губами моей шеи. А я вместо того, чтобы вежливо отстраниться, просто прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и спокойствием. Я уже настолько запуталась в этом человеке, что мне было совершенно безразлично, что будет дальше. Начнёт ли он язвить прямо сейчас, или вдруг решит меня поцеловать, а к обычной хамоватой манере вернётся через полчаса или час… Плевать. Я слишком устала балансировать на жёрдочке и искать компромиссы. — Ты хорошо себя чувствуешь? — вдруг настороженно спросил мужчина, переворачивая меня на спину и заглядывая мне в лицо.

— Наверное, просто устала, — безразлично пожала плечами я, нехотя открывая глаза.

— Просто устала? — язвительно передразнил он. Правда, взгляд при этом оставался пристальным, внимательным и предельно серьёзным. Даже как будто встревоженным. Мужчина склонился к моему лицу, коснулся губами лба и отстранился с ещё более мрачным видом. — Ты в курсе, что у тебя жар, причём нехилый?

— Да ерунда, — поморщилась я. — Там аптечка в сумке должна быть, одна инъекция… — я попыталась подняться, но рука Одержимого удержала меня на месте.

— Лежи уж, — хмыкнул он, выбираясь из кровати. Я подчинилась с облегчением, прикрыв глаза и желая полностью раствориться в тёплом киселе кровати.

Это действительно многое объясняло. Во всяком случае, мои мрачные пораженческие мысли и утренние страдания по загубленной жизни. Когда я болею, я становлюсь чудовищно мрачной, унылой и капризной особой. Особенно, когда у меня жар.

Однако, всё оказалось хуже, чем я предполагала: лекарство не помогло. Сознание плыло, путая реальность с вымыслом. В комнату постоянно кто-то заходил и выходил, но почти никого из них я не видела. Слышала, как Ветров ругался с варом, — очень может быть, вчерашним, — а потом ударил и вышвырнул за дверь.

Правда, насколько это было близко к реальности, я поручиться не могла, потому что следующим посетителем был отец, и он тоже о чём-то ругался с Одержимым. Потом он сел на край кровати, гладил меня по голове и молча смотрел своими грустными карими глазами. Заходил Аристов и грозился выговором, даже цесаревич заходил и укоризненно качал головой.

В общем, моё сознание зменяло реальность бредом и галлюцинациями, а что происходило на самом деле, я не имела ни малейшего представления. Но, наверное, что-то всё-таки происходило, и оно способствовало моему выздоровлению, потому что в какой-то момент я очнулась с совершенно ясной и пустой головой, вполне осознавая себя.

Попытка вспомнить последние события увенчалась успехом лишь наполовину; между танцами варов и моей нынешней реальностью зиял заполненный сумбуром провал. Безотказный и не подверженный бредовым видениям нейрочип между тем утешил, что не в себе я находилась не больше половины местных суток. К этой мысли оказалось неожиданно трудно привыкнуть; по моему субъективному восприятию я провалялась в беспамятстве не меньше недели.

Более-менее разобравшись с прошедшим временем, я занялась поиском собственного настоящего. Оно… озадачивало. Во-первых, тело было настолько слабым, что я не то что руку поднять — глаза открыть не могла. Во-вторых, я долго пыталась разобраться в странных ощущениях, и когда разобралась, очень удивилась. Оказывается, факт пробуждения в объятьях Одержимого мне не почудился. Более того, я была полностью обнажена и, кажется, у меня были влажные волосы. То есть, получается, он меня ещё и мыл? И почему-то не высушил.

Тревога и стыд поднялись волной, но быстро схлынули под натиском логических аргументов. Во-первых, я здорово сомневалась, что ротмистру могло прийти в голову как-то воспользоваться моим невменяемым состоянием, а, во-вторых, за мытьё его, по-хорошему, стоило бы не ругать, а благодарить: на мой вкус нет ничего хуже ощущения застарелого липкого болезненного пота. Я знаю, я всегда стараюсь болеть в одиночестве, и сил добраться до ванны у меня обычно не бывает.

В конце концов я всё же сумела открыть глаза. В комнате царил густой сумрак, в котором край кровати только смутно угадывался.

— Как себя чувствуешь? — раздался рядом совершенно лишённый сонливости голос Ветрова. А я думала, он спит.

— Чувствую, — медленно проговорила я. Голос был таким же слабым, как и всё тело, но он всё-таки был, и говорить мне было не так уж сложно. — Живой, — решила я. Жаловаться на слабость не хотелось, а в остальном всё было довольно неплохо.

— Приятное ощущение, — со смешком согласился мужчина.

— Что со мной было? — задала я самый животрепещущий вопрос.

— Ты дала отличный повод для контактов с плащами. Умудрилась подцепить какую-то жутко опасную местную заразу, от которой эти идиоты дохнут пачками.

— И в чём здесь повод для контактов? — озадаченно уточнила я. — И почему идиоты?

— Идиоты потому, что у меня познаний в биологии больше, чем у этой «развитой цивилизации». У них вообще такого понятия, как «медицина», нет. Сдох — и ладно, не сдох — повезло. Ты умудрилась выбрать заразу, с которой обычно не везёт. Несколько часов лихорадки, и привет, — мрачно хмыкнул он.

— Не понимаю, — растерянно пробормотала я. — Как наши проглядели неизвестное смертельно опасное заболевание? И… почему я выжила?

— Хочешь это исправить? — фыркнул Ветров. — Просто повезло. Видимо, на людей оно действует слабее.

— Я вам не верю, — упрямо возразила я. Сложно сказать, откуда я это знала, но почему-то чувствовала: без его участия не обошлось, и в этом «просто повезло» он откровенно соврал.

— Да сколько можно, — вдруг раздражённо прорычал он. — Что мне ещё надо сделать, чтобы ты перестала мне выкать?! — мужчина навис надо мной. В темноте виднелся только смутный силуэт, и уж точно нельзя было рассмотреть выражение лица, но, кажется, Одержимый был в ярости. И чувствовалось во всём этом что-то болезненно-застарелое, неожиданно принципиальное.

— Я… не понимаю, — неуверенно промямлила я, совершенно теряясь от такой вспышки на пустом месте. — Почему вам это так важно? Мы же…

— Ах да, я понял. Родословной не вышел, — процедил он, резко отстраняясь.

— Игорь, постойте… постой! — я попыталась поймать его за руку, но это оказалось запредельное усилие — протянуть ладонь я была не способна. — Это просто привычка! Я совершенно не понимаю, почему вы… ты так реагируешь, но если это так принципиально, я… Я не хотела тебя обидеть. Зачем тебе это? Почему так важно, ты или вы? — совершенно запутавшись, напрямую спросила я. Он ведь явно здорово обиделся, и это всё отдавало продолжением недавнего бреда. Огромный взрослый мужик всерьёз обижается просто из-за того, что я просто вежливо с ним разговариваю. Раньше мне казалось, что он так ведёт себя из природной вредности и только для того, чтобы позлить меня. Сейчас стало ясно, что дело гораздо серьёзней.

— А почему тебе принципиально обратное? — всё ещё раздражённо, но уже явно остывая, спросил он.

— Это не принципиально, это… с детства вбитая привычка, — осторожно подбирая слова, попыталась ответить на странный вопрос. — «Ты» — оно более снисходительное, «вы» — уважительное. Обычно для «ты» требуется разрешение. Но если для… тебя это так важно, я постараюсь. Хотя всё равно не понимаю, почему?

— Бесит, — коротко отозвался он. Пару секунд помолчал, но потом всё же решил пояснить. — Отдаёт лицемерием, формализмом и предательством. Гадость, сказанная в вежливой форме, становится ещё большей гадостью, чем в грубой. Ладно, спи, тебе сейчас это нужнее всего. Сейчас только, поешь.

Каким-то загадочным образом ориентируясь в темноте, он добыл из ниши в стене колбу с питательным раствором, аккуратно меня им напоил. Я попыталась удивиться, откуда у мужчины навыки сиделки и знания об обращении с больными, но тут же сама на этот вопрос ответила: наверняка он обучался основам медицины. Если даже нам их давали в Университете, то уж военным — тем более были должны.

Потом Одержимый вышел. Видимо, внезапного нападения он уже не опасался, или ушёл ненадолго, по исключительно важному делу.