Помоги проекту - поделись книгой:
В 1917 году на сторону восставших перешел Ауда ибу Тайи, шейх бедуинского племени Ховейтат (Ховайтат), живущего на территории современной Иордании. Бойцы этого племени имели репутацию лучших воинов пустыни. Сам Ауда даже выбил себе молотком искусственный турецкий зуб для демонстрации своего арабского патриотизма. Получив пополнение из столь закаленных воинов, хорошо знавших местность, 9 мая Лоуренс повел их на штурм Акабы, последнего османского порта на Красном море. 6 июля, после ожесточенного сражения, город был взят. Тем самым была устранена угроза правому флангу британских войск, наступавших из Египта в Палестину. В дальнейшем арабы совершали рейды на турецкие позиции и коммуникации Лоуренс утверждал, что он сам придумал атаку Акабы с суши чтобы застать гарнизон врасплох, но арабские источники свидетельствуют, что данная идея принадлежала Ауде. Лоуренс писал в «Семи столпах мудрости», что «только с помощью Ауды нам удалось обратить энтузиазм племен от Маана до Акабы в свою пользу настолько, что они впоследствии помогли нам отобрать у турецких гарнизонов Акабу и окружавшие ее холмы. Только при его активной поддержке мы могли решиться двинуться из Веджа в долгий путь на Маан».
После захвата Акабы улучшилось снабжение повстанцев с британских складов. У арабов появились английские технические специалисты. С повстанцами взаимодействовала даже британская авиация. Арабы, ведя партизанскую войну, сковывали значительные силы турок и снабжали англичан информацией о противнике.
Опыт общения с арабами Лоуренс изложил в краткой инструкции для вновь прибывающих британских офицеров, названной им «Двадцать семь статей». Вот ее краткое содержание: «Умение обходиться с геджасскими арабами представляет собой искусство, а не науку; оно имеет исключения, но не имеет каких-либо определенных правил…
1. Загладить плохое начало трудно, а между тем арабы составляют мнение по наружному виду, на который мы не обращаем внимания. Когда вы достигли внутреннего круга племени, вы можете делать с собой и с ними все, что угодно.
2. Узнавайте все, что только можете, о ваших шерифах. Старайтесь узнать их семьи, кланы и племена, друзей и врагов, колодцы, холмы и дороги. Достигайте всего этого слушанием и косвенным наведением справок. Не задавайте вопросов. Заставляйте говорить на арабском языке их, а не себя. Пока вы не сможете понимать их намеков, избегайте пускаться в продолжительные разговоры, так как иначе это может кончиться плохо…
3. В деловых вопросах ведите переговоры только с командующим армией или той частью, в которой вы служите. Никогда никому не отдавайте приказаний; сохраняйте вашу прямоту и советы для командующего офицера, как бы ни был велик соблазн (хотя бы и для пользы дела) связаться непосредственно с его подчиненными.
4. Добейтесь доверия вашего вождя и удерживайте это доверие. Укрепляйте, если можете, престиж вождя перед другими за свой счет. Никогда не отказывайтесь и не разбивайте тех планов, которые он может предложить; старайтесь достигнуть того, чтобы он ставил вас в известность о них частным порядком и в первую очередь. Всегда одобряйте их, а похвалив, изменяйте их мало-помалу, заставляя самого вождя вносить предложения до тех пор, пока они не будут совпадать с вашим собственным мнением. Когда вам удастся этого достигнуть, заставьте его держаться этого взгляда, овладейте полностью его мыслями и толкайте его вперед как можно сильнее, но скрытно, так, чтобы никто, кроме него самого (и то лишь очень смутно), не чувствовал вашего воздействия.
5. Постоянно поддерживайте близость с вашим вождем, стараясь в то же время не быть навязчивым. Живите с ним, чтобы во время еды и приемов вы, естественно, могли быть возле него в его палатке. Формальные визиты, для того чтобы дать совет, не столь хороши, как непрерывное внушение тех или иных идей при случайном разговоре. Когда впервые в палатку приходят незнакомые шейхи, чтобы поклясться в своей верности и предложить свои услуги, покиньте палатку. Если у них создастся первое впечатление, что иностранцы пользуются доверием шерифа, это сильно повредит делу арабов.
6. Избегайте слишком близких отношений с подчиненными. Постоянные разговоры с ними сделают невозможным для вас скрыть тот факт, что офицер-араб, давший те или иные инструкции, сделал это по вашему совету; выдав тем самым слабость его положения, вы совсем испортите себе все дело.
7. Держите себя с помощниками вождя вашего отряда естественно и непринужденно. Этим вы поставите себя над ними. Оказывайте их вождю, если он шериф, уважение. Он будет возвращать его вам, и таким образом он и вы окажетесь равными и будете возвышаться над остальными. Арабы очень считаются с превосходством, и вы должны его достигнуть.
8. Для вас будет наиболее выгодным то положение, когда вы, присутствуя, остаетесь незамеченным. Не будьте слишком искренни и слишком настойчивы; старайтесь не бросаться в глаза. Желательно, чтобы вас не встречали очень часто с каким-либо одним шейхом. Для того чтобы иметь возможность выполнять свою работу, вы должны быть выше всяких подозрений, так как вы потеряете свой престиж, если будут думать, что у вас имеется какая-то связь с племенем или кланом и его неизбежными врагами…
9. Восхваляйте и всячески поддерживайте создавшееся среди арабов представление о том, что шерифы являются природной аристократией. Существующая между племенами зависть делает невозможным для любого шейха достичь господствующего положения, а потому единственная надежда на образование союза в Аравии состоит в том, чтобы шерифы были повсеместно признаны в качестве правящего класса. Уважение арабов к родословной и их благоговение перед пророком позволяют надеяться на конечный успех шерифов.
10. Называйте вашего шерифа «сиди» при всех и наедине. Называйте других их обычными именами без титула.
11. Иностранец и христианин не пользуются популярностью в Аравии… Действуйте повсюду именем шерифа, всячески скрывая свое собственное участие. Если вы добьетесь успеха, вы получите власть над территорией в несколько сот километров с тысячами людей, а ради этого стоит поступиться самолюбием.
12. Никогда не теряйте чувства юмора: оно может пригодиться вам ежедневно. Больше всего подойдет непосредственная ирония, умение же дать остроумный ответ без излишней веселости удвоит ваше влияние среди вождей… Не допускайте шутки над шерифом, если остальные присутствующие не являются шерифами.
13. Никогда не бейте араба: этим вы унизите себя. Вы можете подумать, что явившееся результатом этого явное усиление внешнего проявления к вам признаков уважения улучшит ваше положение, на самом деле вы лишь воздвигнете стену между вами и их внутренними кругами. Конечно, трудно оставаться спокойным, когда все делается не так, как следует, но чем больше вы сохраните хладнокровия, тем больше вы выиграете, а кроме того, сбережете себя от возможности сойти с ума.
14. Хотя бедуина трудно заставить что-либо делать, им легко руководить, если только у вас хватит терпения. Чем будет менее заметно ваше вмешательство, тем больше будет ваше влияние. Бедуины с охотой будут следовать вашему совету… но они не предполагают, что вы или кто-либо другой об этом знает. Лишь после того как окончатся все неприятности, вы откроете в них наличие доброй воли.
15. Не пытайтесь делать слишком много лично. Пусть лучше арабы сделают что-либо сносно, но зато сами. Это их война, и вы должны им лишь помогать, а не выигрывать для них войну. Кроме того, в действительности, принимая во внимание совершенно особые условия Аравии, ваша практическая работа не будет столь хороша, как вы, пожалуй, воображаете.
16. Если можете, то, не впадая в расточительность, делайте подарки. Хорошо сделанный подарок весьма часто является наиболее верным средством для того, чтобы привлечь на свою сторону самого подозрительного шейха. Никогда не принимайте подарка без того, чтобы щедро не вознаградить за это… Не допускайте, чтобы они стали у вас выпрашивать, так как иначе их жадность заставит их смотреть на вас только как на дойную корову.
17. Если вы находитесь вместе с племенем, носите головное покрывало. Бедуины относятся с предубеждением к фуражке и считают, что наша настойчивость в ношении ее вызывается… каким-то безнравственным и противорелигиозным принципом. Если вы будете носить фуражку, ваши новые друзья-арабы будут стыдиться вас при других.
18. Маскировка не рекомендуется… В то же время, если вы, находясь среди племен, сумеете носить арабское одеяние, вы приобретете у них такое доверие и дружбу, какие в военной форме вам никогда не удастся приобрести. Однако это и трудно, и опасно. Поскольку вы одеваетесь, как они, арабы не будут делать для вас никаких исключений. Вы будете себя чувствовать, как актер в чужом театре, играя свою роль днем и ночью в течение ряда месяцев, не зная отдыха и с большим риском. Полный успех, которого можно достигнуть лишь тогда, когда арабы забудут что вы иностранец, и будут в вашем присутствии говорить откровенно, считая вас за одного из своих, может быть достигнут лишь особенной личностью. Частичного же успеха (того, к которому большинство из нас стремится, так как полный успех достается слишком дорогой ценой) добиться легче и в английской форме. К тому же, поскольку вы не лишаетесь связанного с ней комфорта, вас хватит на более долгое время. Далее, если вы будете пойманы, но турки вас не повесят.
19. Если вы будете носить арабское одеяние, носите его получше. Одежда имеет большое значение у племен; вы должны носить соответствующее одеяние и чувствовать себя в нем совершенно свободно. Если они не возражают, одевайтесь, как шериф.
20. Если вы решитесь на маскировку, то вы должны выполнять ее полностью. Забудьте ваших английских друзей и английские обычаи и усвойте целиком все привычки арабов. Не исключено, что европеец, начав игру, сможет ее выиграть, так как мы имеем более сильные побуждения для наших действий и более отдаемся им, чем арабы. Если вы превзойдете их, это значит, что вам удалось сделать большой шаг на пути к полному успеху. Однако напряженная жизнь в чужой среде и необходимость думать на чужом, наполовину понятном языке, дикая пища, странные одеяния, при полной потере частной жизни и покоя, наряду с невозможностью ослабления внимания к окружающим, требуют такого добавочного напряжения в дополнение к обычным трудностям – обхождению с бедуинами, климату и туркам, что решение выбрать этот путь может быть сделано лишь после серьезного обсуждения.
21. Нередко вам придется участвовать в дискуссиях по вопросам религии. Говорите о ваших убеждениях что угодно, но избегайте критиковать их взгляды, пока вы не убедитесь, что вопрос касается обрядности. Среди бедуинов ислам является настолько распространенным учением, что у них религиозности так же мало, как мало религиозного пыла, и нет никакого уважения к обрядам. Однако, основываясь на их поведении, не думайте, что они небрежно относятся к религии. Убеждение в праведности их веры и ее роль в каждом их действии и поступках повседневной жизни настолько сокровенны и глубоки, что являются почти бессознательными, обнаруживая себя в случаях несогласия. Для них религия так же естественна, как сон или пища.
22. Не пытайтесь снискать себе уважение своими знаниями военного дела. Геджас спутал все понятия об обычной тактике. Постарайтесь изучить принципы ведения войны бедуинами как можно лучше и как можно скорее: пока вы с ними не ознакомитесь, ваши советы шерифу не принесут никакой пользы. Бесчисленное множество набегов племен научили их тому, что в некоторых вопросах тактики они знают больше нас. В знакомых для них условиях бедуины сражаются хорошо, но незнакомые явления могут вызвать панику. Сохраняйте ваш отряд небольшим… Чем менее обычны ваши действия, тем больше вероятность, что они поразят турок, так как инициатива у них отсутствует и они считают, что и у вас ее нет. Не основывайте ваших действий только на обеспечении безопасности.
23. Те явные причины, которые бедуины приведут в оправдание своего действия или, наоборот, бездействия, возможно и окажутся соответствующими истине, но для вас всегда останутся другие, тайные причины для разгадки; поэтому, прежде чем принять то или иное решение, вам придется вскрыть эти внутренние мотивы. Намек производит больший эффект, чем логическое разъяснение. Арабам не нравится краткое изложение мысли. Их ум работает так же, как и у нас, но с другими предпосылками. У арабов нет ничего безрассудного, непонятного, таинственного. Опыт, приобретенный пребыванием среди них, и знание их предрассудков позволят вам почти в каждом случае угадать их отношение и возможный метод действия.
24. Не смешивайте бедуинов с сирийцами или обученных людей с представителями племени… Арабы города и арабы пустыни смотрят одни на других, как на бедных родственников, а последние еще более нежелательны, чем бедные иностранцы.
25. Не следуйте примеру арабов и избегайте слишком свободных разговоров о женщинах. Это столь же трудный вопрос, как и религия. В этом отношении взгляды арабов настолько не похожи на наши, что безобидное с английский точки зрения замечание может показаться для них несдержанным, так же как и некоторые из их заявлений, переведенные буквально, смогут показаться несдержанными.
26. Будьте так же внимательны к вашим слугам, как и к самим себе.
27. Весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже; никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за вашими товарищами. Слушайте то, что происходит, доискивайтесь действительных причин. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости и держите все, что вы обнаружите при себе… Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии».
У Гертруды был свой, еще больший, чем у Лоуренса, опыт общения с арабами самых разных провинций Османской империи. Составляя «Двадцать семь статей», Лоуренс опирался не только на свой опыт, но и на ее исследования. Ведь они вместе работали в Каире, а потом в Басре. Гертруда в совершенстве овладела искусством общения с арабами. Она, как и Лоуренс, умела загладить неприятное начало, давно усвоила, что встречают арабы по одежке. И знала все и про шейхов, и про кланы, и про дороги, и про колодцы. Гертруда знала бесполезность прямых вопросов в беседах с арабами. И усвоила истину, что серьезные вопросы можно решать только с шейхами, шарифами и другими большими людьми, авторитетными для своих соплеменников. И тех же шейхов надо было убедить, что предлагаемые им решения – это их собственные решения. Особенно ярко Гертруда проявила это искусство, когда строила подмандатный Ирак и делала Фейсала его королем. И действовала она, конечно же, не от своего имени, а от имени арабской знати, поскольку к чужеземцам арабы относились с большим подозрением. А еще она понимала, что арабы должны верить, что это они хотят короля Фейсала, а не англичане, которые решили так компенсировать одному из вождей антитурецкого восстания его неудачу в Сирии. Находясь среди арабов, Гертруда носила традиционное арабское одеяние, но, разумеется, никогда не пыталась выдать себя за арабку, хотя в совершенстве владела арабским. Ее бы тут же разоблачили, хотя бы потому, что невозможно было бы придумать убедительную легенду с ее родословной, и это породило бы к ней глубокое недоверие. Искусством носить традиционное арабское одеяние она овладела в совершенстве. Но потом, в Ираке, когда она стала высокопоставленным британским чиновником, появляться публично в арабском платье она уже больше не могла. Она никогда не забывала своих британских друзей и никогда не чувствовала себя арабкой, хотя любовь к арабской культуре пронесла через всю жизнь. А противостояние арабов города и арабов пустыни Гертруда очень хорошо почувствовала в Ираке, где к тому же арабы города в значительной мере были шиитами.
Лоуренс на основе опыта арабского восстания создал свою собственную теорию партизанской войны, которую с успехом применил на практике, а потом изложил в «Семи столпах мудрости». Он писал: «Моя обязанность заключалась в осуществлении командования. Я попытался вскрыть значение этого слова и проанализировать его как с точки зрения стратегии – цели войны, так к с точки зрения тактики. В каждой из них я нашел те же элементы: один – алгебраический, другой – биологический и третий – психологический.
В применении к арабам алгебраический фактор играл роль прежде всего в отношении той территории, которую мы хотели завоевать. Я начал на досуге подсчитывать, сколько это составит квадратных километров и размышлять, каким образом турки смогут защищать такое пространство… Если бы мы были армией, наступающей с развернутыми знаменами, то, несомненно, им пришлось бы построить линии окопов…
Затем я прикинул, сколько потребуется туркам постов, чтобы сдержать наше наступление вглубь, учитывая возможность возникновения восстания в каждой из не занятых еще турками областей на этом громадном пространстве в сотни тысяч квадратных километров. Я знал турецкую армию вдоль и поперек; даже с учетом усиления ее боеспособности новой артиллерией, авиацией и бронепоездами становилось ясным, что ей потребуется создать укрепленный пост на каждые шесть квадратных километров, в котором должно находиться не менее 20 солдат. Другими словами, для того, чтобы противостоять объединенной ненависти всех местных арабских племен, туркам потребуется 600 тысяч человек, они же имели в своем распоряжении всего лишь 100 тысяч солдат. Казалось, таким образом, что перевес в этом отношении был на нашей стороне; климат же, железные дороги, пустыни и техническое вооружение также могли быть использованы в наших интересах, если бы только мы сумели как следует использовать наши сырые материалы. Турки поверили бы, что восстание является «абсолютным», как война, и стали бы с ним бороться по аналогии с «абсолютной» войной. Аналогия, конечно, выдумка: вести войну с восстанием столь же хлопотливо и утомительно, как есть суп ножом.
Вторым фактором был фактор биологический – фактор критического момента, фактор жизни и смерти, или, правильней, фактор износа. Военные философы превратили этот фактор в искусство, а один из его вопросов – «кровопускание» – подняли до уровня принципа. При всевозможных оценках его основой являлся изменчивый фактор – человек.
Однако мне казалось, что ограничивать искусство только человеческими факторами значило бы суживать стоявшую передо мной проблему. Оно должно было быть применено не только к организмам, но и к материалам. Турецкая армия отличалась тем, что в ней не хватало военных материалов, и они были дороги, людей же было больше. Следовательно, нашей целью являлось не уничтожение турецкой армии, а уничтожение ее недостаточной материальной части. Гибель моста или железной дороги, пулемета или орудия для нас была выгоднее, чем смерть турок. Арабская армия должна была беречь и людей и материалы – людей потому, что они, будучи иррегулярными воинами, были не единицами, а индивидуумами, а потеря индивидуума подобна камню, брошенному в воду: он может сделать лишь на короткое время отверстие, но от него расходятся, постепенно замирая, круги. Мы не могли позволить себе иметь большие потери. Расправляться с материалом было легче. Наша совершенно очевидная обязанность заключалась в том, чтобы добиться превосходства в какой-либо одной области, скажем, в пироксилине или пулеметах или в чем-либо ином, что может оказать наиболее решающий эффект, – добиться превосходства в оборудовании в одном преобладающем моменте или в каком-нибудь отношении.
Большинство войн требует контакта с противником. Наша война должна быть войной отделения от противника: нам придется сдерживать его молчаливой угрозой громадной неизвестной пустыни, не обнаруживая себя до момента атаки. Последняя должна быть атакой лишь по названию, направленной не против людей, а против материальной части противника, – атакой, устремленной против его слабого места. В отношении железнодорожной линии это обычно будет пустынный участок пути. Это было бы тактическим успехом. Подобный метод мы смогли бы взять за правило. Это вполне соответствовало нашему стремлению – никогда не представлять собою цель для неприятельского солдата. На нашем фронте имелось много турок, которые за всю войну не имели случая в нас выстрелить, и все же, за исключением редких стечений обстоятельств, мы никогда не оборонялись. Объяснялось это превосходно налаженной разведкой. Мы всегда могли рассчитывать на проведение наших операций наверняка. В этом отношении главной действующей силой являлась голова полководца, и его знание неприятеля должно было быть безошибочным. Для того чтобы хорошо наладить разведку, нам пришлось проявить усилий больше, чем какому бы то ни было штабу, который я знал.
Третьим фактором, который необходимо было учитывать, является фактор психологический – та наука, в отношении которой наше представление следует признать совершенно недостаточным. Часть этой науки касается толпы – поднятия настроения до того момента, когда оно становится пригодным для использования в целях определенного действия, приспособления различных мнений для определенной цели. Другая часть касается отдельных личностей, и тогда она превращается в редко встречающееся искусство обхождения с людьми. Она рассматривает возможность подъема настроения наших людей, их многосложность, изменчивость и возможность культивирования в них того, что способствует выполнению намерения. Мы должны подготовить сознание людей к условиям боя так же тщательно и точно, как другие офицеры подготавливали их физическую сторону, и не только сознание наших людей, но и сознание противника, поскольку это окажется возможным, а также сознание народа, поддерживающего нас за линией фронта, и неприятельской стороны, ожидающей приговора, и нейтральных государств, следящих за нашими действиями.
Вышеприведенные рассуждения привели меня к заключению, что взятие приступом Медины или же быстрое принуждение ее к сдаче голодом не соответствовали нашей стратегии. Мы хотели, чтобы противник оставался в Медине или в любом другом столь же безвредном месте – и чем в большем количестве, тем лучше. Вопрос обеспечения продовольствием окончательно прикрепил бы противника к железным дорогам. Присутствие же противника на Геджасской и Трансиорданской железных дорогах, а также на железных дорогах Палестины, Дамаска и Алеппо в продолжение войны можно было только приветствовать. Если бы он проявил стремление эвакуироваться в малом районе, где его численность могла бы оказаться преобладающей, тогда нам пришлось бы попытаться восстановить доверие противника уменьшением наших набегов против него. Наш идеал заключался в том, чтобы железные дороги работали с максимальными потерями и неприятностями для противника.
Арабская война была географической войной, а турецкая армия для нас – случайным объектом, а не целью. Наша цель состояла в том, чтобы нажимать на самое слабое звено турецкой армии. Мы должны возложить на турок возможно более длительную пассивную оборону, максимально растянув наш собственный фронт. Тактически нам было необходимо создать в высшей степени подвижный, высоко оснащенный тип армии наименьших размеров и последовательно использовать эту армию в определенных пунктах турецкой линии обороны, чтобы заставить турок выделить на занимаемые ими посты дополнительное количество бойцов сверх экономического минимума в 20 человек. Мощь нашей ударной части должна расцениваться не только ее численностью. Соотношение между численностью и районом определялось характером войны, и благодаря тому, что наша подвижность в пять раз превышала турецкую, мы могли добиться равенства с ними при соотношении 1:5. Наша победа заключалась в занятии нами стольких-то километров территории.
У нас не было ничего материального, что мы могли бы потерять, а следовательно, нам нечего было защищать и не во что стрелять. Драгоценным элементом наших сил были нерегулярные части бедуинов, а не регулярные части, чья роль заключалась бы только в занятии тех мест, к которым иррегулярные части уже обеспечили доступ. Нашими главными выигрышными картами были скорость и время, а не сила, и это давало нам скорее стратегический, чем тактический, перевес. Успеху нашей стратегии больше способствовала досягаемость, чем сила».
Таким образом, арабские повстанцы при помощи британских советников и подкреплений смогли сковать максимум турецких сил в тылу, что облегчило проведение решающих наступлений британских войск на Палестинском и Месопотамском фронтах. Лоуренс использовал повстанцев в британских целях, сделав так, что они до самого конца войны осаждали Медину, заставляя турок тратить силы и средства на снабжение гарнизона, тогда как в случае оставления Медины турецкие войска, занятые для ее обороны, могли бы усилить Палестинский фронт. Лоуренс старался заставить арабов вести боевые действия так, чтобы на их стороне было обширное пространство пустынь. Он старался вести преимущественно бесконтактные бои. Повстанцы не наносили туркам больших потерь, но они отвлекали значительные турецкие силы на охрану коммуникаций. В то же время, арабская конница превосходила турок в подвижности, особенно в условиях пустыни, и сравнительно легко могла уходить от неприятельских ударов, в том числе благодаря хорошо налаженной разведке. Подавить восстание арабов турецкая армия так и не смогла, а оставить Медину и ряд других пунктов на железных дорогах Аравии у турецкого командования не хватило решимости. Кроме того, турки, по всей видимости опасались, что в этом случае англичане смогут через красноморские порты перебросить значительные силы на контролируемую повстанцами территорию и организовать наступление в тыл Палестинскому фронту. Между тем, подобных планов у англичан не было, равно как и не было достаточных свободных сил для подобного наступления.
Лоуренсу нравилось общаться с Гертрудой, хотя, по мнению некоторых биографов Лоуренса, ей общаться с ним нравилось еще больше. За глаза Лоуренс отзывался о «бедной Герти» свысока, намекая на ее нежные чувства к нему, к которым он, по понятным причинам, оставался равнодушен. Подозрения, что чувства мисс Белл в данном случае были более нежными, чем дружеские, вряд ли основательны. Судя по всему, Гертруда Белл относилась к Лоуренсу иногда неодобрительно, иногда с нежностью и симпатией, но никогда не была в него влюблена. Очевидными причинами были как 20-летняя разница в возрасте, так и нетрадиционная сексуальная ориентация Лоуренса, которая мало для кого из знавших его была тайной.
Томас никогда не был замечен в какой-либо близости с особами противоположного пола. В письмах к друзьям он поддерживал гипотезу о своей асексуальности. Но, похоже, это была всего лишь маскировка из-за крайне негативного отношения британского высшего общества того времени к гомосексуалам и судебному преследованию их (вспомним процесс Оскара Уайльда). К тому же, судя по всему, Лоуренс предпочитал довольно юных мальчиков. В арабском обществе начала XX века, особенно в кочевом, как и во всей Османской империи, гомосексуализм, хотя формально и осуждался, в соответствии с Кораном, но на практике не преследовался и был достаточно распространен. Гомосексуалистов тогда не подвергали массовым публичным казням, как делают это теперь боевики «Исламского государства».
На самом деле, есть все основания полагать, что любовником Лоуренса был сирийский юноша Селим Ахмед, по прозвищу «Дахум» («маленький черный»), который работал с ним на раскопках в Кархемише с 1909 года, когда они впервые встретились. В июне 1914 года они расстались, а когда после войны Лоуренс вернулся в те места, то узнал, что Дахум в 1916 году умер от тифа в возрасте 19 лет. Дахума Лоуренс обучил английскому и математике, а тот, в свою очередь, помогал ему совершенствоваться в арабском. В доме Лоуренсе в Кархемише стояла обнаженная статуя мальчика в достаточно специфической позе (демона Нотр-Дам), для которой позировал Дахум. В октябре 1913 Томас писал в одном из писем: «Я уговорил Янга (приехавшего из Англии скульптора. – Б. С.) на этой неделе провести свободное время за резьбой горгулий для украшения дома. Он создал из известняка идеальную голову женщины. Я сделал сидящего на корточках демона в стиле Нотр-Дам, и мы сейчас украшаем ими стены и крышу, и дом стал выдающимся во всей северной Сирии. Местные жители толпятся, чтобы посмотреть его». «Семь столпов мудрости» Лоуренс посвятил таинственному С. А. Вполне возможно, что это был безвременно ушедший из жизни Селим Ахмед. Стихотворное посвящение, предваряющее книгу, звучит так:
Судя по тексту, речь идет об умершем возлюбленном, с которым автор предполагает встретиться на небесах.
По всей видимости, у Лоуренса были и другие любовники во время ближневосточных экспедиций. Характерно также, что когда он вместе с несколькими арабами, переодевшись в цыган, пришли на разведку в Амман, то подверглись сексуальным домогательствам со стороны турецких солдат и вынуждены были бежать из города, чтобы не подвергнуться насилию. Надо сказать, что несмотря на запрет, содержащийся в Коране, гомосексуализм был широко распространен в Османской империи, особенно среди кочевников и обычно не преследовался. В «Семи столпах», обсуждая отношения между юными бойцами на войне, Лоуренс говорил об «открытости и честности совершенной любви» и ссылался на «друзей, которые содрогаются вместе на плодородной почве в высших горячих интимных объятьях». А в письме Шарлотте Шоу он признавался: «Я видел много любовей мужчины к мужчине. Некоторые из них были симпатичны и удачны».
Как в книге, так и в письме в 1919 году в военный колледж, Лоуренс описал эпизод, как 20 ноября 1917 года, будучи на разведке в Дераа, он был захвачен турецкими военными, местным беем и его охранниками, которые подвергли его жестокому избиению и сексуальному насилию. В книге это было описано так: «Этот человек при помощи своих охранников жестоко выпорол меня, а затем, когда я был совершенно сломлен, они принялись омерзительно развлекаться со мною».
В итальянской «Истории шпионажа» Лоуренс характеризуется следующим образом: «Только в лоне Арабского бюро Лоуренс смог до конца раскрыть свой талант авантюриста. Он был по-лисьи хитер, дьявольски ловок, не считался ни с кем и плевал на начальство, чем восстановил против себя почти весь британский генеральский штаб. Только небольшая группа экспертов ценила его поистине энциклопедические знания и умение вести дела с арабами. Лоуренс знал, что у него имеются влиятельные друзья в Лондоне. Поэтому он, не стесняясь, гнал от себя тех, которые мешали ему или просто не нравились ему. Самоуверенный и дерзкий, мечтательный и надменный, Лоуренс в двадцать лет стал офицером отделения Интеллидженс сервис в Каире, лучше всех изучил арабов и имел наиболее широко разветвленную и хорошо организованную агентурную сеть на территориях, занятых турками. Замкнутый, тщеславный, обожающий преклонение перед собой, он был храбр перед лицом опасности и авантюристичен до предела. Лоуренс превратился в настоящего кочевника, носил одежду бедуинов, прекрасно ездил на верблюдах, был неприхотлив в еде, легко переносил жару и жажду и превратился в конце концов в руководителя арабских повстанческих отрядов, которые весьма эффективно боролись против турок. Он был похоронен в лондонском соборе святого Павла среди британских военных героев и артистических знаменитостей.
Некоторые биографы Лоуренса полагают, что развившийся после детских переживаний мазохизм своей оборотной стороной имел садизм, что проявилось будто бы в его жестокости при руководстве арабским восстанием. Противники этой точки зрения в ответ цитируют воспоминания британского дипломата и офицера штаба Алленби Алека Киркбрайда, в котором тот, ссылаясь на поведение Лоуренса в его присутствии, утверждает, что «вкусы у него были какие угодно, только не кровожадные». В свою очередь, сторонники концепции Лоуренса – садо-мазохиста полагают, что Лоуренс отличался склонностью к жестокости и поощрял зверства, которые совершали арабы. В доказательство приводят пример, что Лоуренс, по его собственному признанию, отдал однажды приказ «пленных не брать», потому что он и бедуины его отряда пришли в ярость, увидев трупы женщин и детей, убитых турками в деревне Тафас. В «Семи столпах мудрости» он писал: «Я сказал: «Лучшие из вас принесут мне как можно больше турок мертвыми», – и мы обратились вслед за удаляющимся врагом, пристреливая по пути тех, кто отбился в дороге и умолял нас сжалиться. ‹…› По моему приказу мы не брали пленных, единственный раз за всю нашу войну. В безумии, порожденном ужасами Тафаса, мы убивали, убивали, стреляя даже в головы упавшим и в животных, как будто их смерть и потоки крови могли утолить наши муки.
Только один отряд арабов, не слышавший наших вестей, взял пленными последние две сотни людей из центрального отряда… Позади них человек на земле что-то истошно закричал арабам, и они, бледные, подвели меня к нему. Это был один из нас с раздробленным бедром. Кровь хлынула, залив вокруг него всю землю, и он остался умирать; но даже тогда его не пощадили. В духе сегодняшнего дня, его мучили и дальше – плечо и вторую ногу ему пригвоздили штыками к земле, как у насекомого на булавках.
Он был в полном сознании. Когда мы спросили: «Хассан, кто это сделал?» – он поднял глаза на пленных, которые жались друг к другу, совершенно сломленные. Они ничего не сказали, прежде чем мы открыли огонь». Между прочим, среди пленных, по словам Лоуренса, были не только турки, но и немецкие и австрийские пулеметчики».
Лиддел Гарт, явно очарованный личностью Лоуренса, дает описание резни в Тафасе в благоприятном для него свете: «Лоуренс сразу же поехал со своей охраной в Тафас, чтобы, если возможно, задержать турок до прибытия на подмогу регулярных частей арабов. Маневр оказался слишком поздним, чтобы спасти Тафас. Приближаясь к деревне, Лоуренс увидел поднимавшийся дым и встретил нескольких обезумевших от горя беженцев, которые рассказали об ужасных деяниях, происшедших час назад, когда турки заняли деревню. Резня была уже закончена, и турецкие колонны выходили из деревни, чтобы продолжать свое движение на север. С целью задержать их до прибытия, пехотных частей Нури Саида, охрана Лоуренса открыла огонь. Когда артиллерия подошла и заняла позицию, заставив противника повернуть на восток, Лоуренс в сопровождении Таллала и Ауда проскользнул в деревню за спиной турок. Они наткнулись на трупы мертвых детей и тела женщин, убитых непристойным образом.
При виде этого зрелища Таллал застонал, медленно натянул свою головную повязку на лицо и затем внезапно поскакал галопом прямо на противника, чтобы быть скошенным пулями. Ауда, взяв на себя руководство боем, атаковывал неприятеля до тех пор, пока не разбил его отряда на три части. Самая малая часть, состоявшая из германских и австрийских пулеметчиков, оказывала упорное сопротивление, другие же две постепенно ослабевали и уничтожались в бою. При мстительном бешенстве арабов приказ Лоуренса о том, чтобы не брать пленных, был излишним.
Даже после того, как бойня была закончена, и арабы вернулись со своей добычей обратно в лагерь, Лоуренс не мог успокоиться, вспоминая своего убитого товарища Таллала. Он потребовал себе верблюда и с одним человеком из своей охраны выехал ночью, чтобы присоединиться к племени руаля, которое задерживало большую колонну противника. Лоуренс обнаружил ее по отдаленному звуку выстрелов и вспышкам орудий. С заходом солнца турки пытались расположиться лагерем, но арабы непрерывно беспокоили их своими набегами, заставляя находиться в движении. В результате турки шли, спотыкаясь, беспорядочными толпами, от которых отставали отдельные солдаты, слишком переутомленные для того, чтобы воспользоваться своим единственным шансом самосохранения».
Обратим внимание, что само описание расправ над пленными, как турками, так и арабами, данное самим Лоуренсом, полно таких подробностей, которые действительно выдают определенные садистские наклонности автора. Которые, впрочем, быть может, проявились только на бумаге, а не в жизни. Не забудем все-таки, что «Семь столпов мудрости» – это художественное произведение, сильно беллетризованные мемуары, а не документальный источник. Когда Герберт Уэллс наивно утверждал, что эта книга является великим человеческим документом без всякой претензии быть произведением искусства, Лоуренс возразил ему, что, наоборот, «Семь столпов мудрости» написаны с «громадными претензиями» на искусство и отнюдь не являются человеческим документом вроде «Анабазиса» Ксенофонта. Настоящих же документов об арабском восстании против турок сохранилось мало, и в своем большинстве они не опубликованы. У повстанцев не было канцелярии, да и у турок штабная служба была поставлена из рук вон плохо. К тому же турецкие документы в арабских землях стали трофеями войск Антанты и арабов и в значительной мере не сохранились, а сохранившееся в подавляющем большинстве не опубликовано до сих пор. Реалии же партизанской войны были таковы, что пленных частенько не брали и арабы, и турки. Повстанцам пленных просто негде было содержать. Не возить же их с собой по пустыне, тратя на них и без того ограниченные запасы воды и продовольствия, да еще рискуя, что они могут убежать и предупредить своих о приближении отряда. Турки же убивали повстанцев, не щадя ни женщин, ни детей, как в отместку за расправу над своими пленными, так и потому, что в истреблении арабского населения видели единственный путь подавления восстания с возможной последующей тюркизацией территории, разумеется, в случае удачного для Стамбула исхода войны. И можно не сомневаться, что Лоуренс не раз был свидетелем убийства пленных. Но он предпочел в своей книге описать лишь один такой случай, представив его в качестве исключительного и в целом не характерного для арабских повстанцев, сражавшихся под его началом. Брат Лоуренса Аравийского, Арнольд Лоуренс, тоже нисколько не сомневался, что Томас в сражении при Тафасе действительно отдал приказ не брать пленных. Но он оправдывал его тем, что брат тогда потерял контроль над собой, потому что разделил ярость арабов, а затем искренне страдал из-за этого. Однако в описании резни при Тафасе какие-либо страдания автора «Семи столпов мудрости» не просматриваются. Да и вряд ли Лоуренс вообще мог запретить арабам резать их врагов, не рискуя потерять свой авторитет у повстанцев.
А Киркбрайд считает, что бессмысленно обсуждать, «имел ли Лоуренс садистские наклонности или просто любил убивать, что далеко не всегда одно и то же… Т. Э. Л. испытывал ужас перед кровопролитием, и именно поэтому он был склонен нагромождать страдания в эпизодах «Семи столпов мудрости», описывающих смерть и раны, а не потому, что любил смотреть на страдания других».
Поэтому можно доверять свидетельству генерал-майора Джорджа Джеймса Рэнкина, командовавшего 4-м полком австралийской легкой кавалерии, так описавшего свое столкновение с Лоуренсом в Дамаске: «Если Лоуренс и не был садистом, то по крайней мере не пытался контролировать первобытную жестокость того арабского отребья, которое пошло за ним, купленное золотом Министерства иностранных дел. Именно по этой причине я однажды угрожал пристрелить Лоуренса. Вскоре после того, как 4-й полк легкой кавалерии вошел в Дамаск (арабы впоследствии утверждали, что это были их войска), мой полк вызвали, чтобы помешать учиненным арабами Лоуренса грабежу и резне. Я послал сержанта-майора Робертсона установить пулемет Гочкиса на улице Джамала Паши, где происходили некоторые из самых худших инцидентов, отдав приказ застрелить каждого араба, который откажется уняться. Лоуренс, театрально разряженный в шелковые одеяния, в расшитом золотом головном уборе арабского шерифа, заносчиво выразил недовольство тем, что мои люди стреляют по его арабам. Я пригрозил застрелить его самого, если он не предпримет никаких попыток их контролировать. Когда я думаю о том, что войска шерифа Мекки натворили в Дамаске и других городах, я порой жалею, что не застрелил». Конечно, тут был и спор о приоритете, кто первым вошел в Дамаск. Лоуренс настаивал, что он с арабскими повстанцами, а Рэнкин, естественно, отдавал пальму первенства своим австралийцам. Но в чем можно не сомневаться, так это в том что арабы в Дамаске вели себя далеко не образцово, рассматривая город как свою военную добычу.
Также у генерала Джорджа Бэрроу, командира 4-й индийской кавалерийской дивизии, описавшего в мемуарах свою встречу с Лоуренсом в Дераа, незадолго до вступления союзников в Дамаск, от этой встречи остались не самые приятные впечатления: «Турки, одни мертвые, другие умирающие, лежали по всей станции или сидели, прислонившись к домам. Те, кто был еще жив, смотрели на нас глазами, молящими о милосердии, которого им было бесполезно просить у арабов. ‹…› Во всем этом не было ничего необычного. Но одна возмутительная сцена, которая разыгрывалась как раз в тот момент, когда мы вошли, своей дикостью превосходила все известные нам случаи во время международных конфликтов за последние 120 лет. И в более ранние времена подобное, к счастью, случалось редко.
На станции стоял длинный санитарный поезд, полный больных и раненых турок. В кабине локомотива лежали мертвый машинист и смертельно раненый кочегар. Арабские солдаты ходили по поезду, срывая одежду со стонущих больных турок, не обращая внимания на зияющие раны и переломанные конечности и перерезая горло своим жертвам. Жестокости, которые, как говорили, турки совершили по отношению к арабскому народу, давали основания для мести. Но это было зрелище, которое не могло оставить безучастным ни одного обычного цивилизованного человека. Я попросил Лоуренса убрать арабов. Он сказал, что не может, «потому что такое у них представление о войне». Я ответил: «У нас не такое представление о войне, и если вы их не уберете, это сделаю я». Он ответил: «Если вы попытаетесь это сделать, я не отвечаю за то, что произойдет». Я ответил: «Вот и хорошо. Я беру на себя всю ответственность» и сразу же отдал приказ нашим солдатам очистить станцию. Так и было сделано, и ничего плохого не случилось. Все арабы были изгнаны из поезда, и его теперь охраняли наши часовые».
О том же Бэрроу писал и в одном из своих писем в 1918 году по горячим следам событий: «В поезде были раненые, с которых эти убийцы, занятые грабежом, сорвали всю, до нитки, одежду. Когда я вошел, они еще занимались своим омерзительным делом, сдирая одежду с раненых неописуемо жестоким образом. В течение всей войны я нигде, ни во Франции, ни в Палестине, не наблюдал зрелища таких страшных страданий и такой бесчувственной жестокости». Вряд ли стоит всерьез принимать версию о том, что в мемуарах Бэрроу нелестно отозвался о Лоуренсе потому, что тот в «Семи столпах мудрости» столь же нелестно отозвался о Бэрроу и его индийской кавалерии: «Я поспешил туда, где генерал Бэрроу инспектировал аванпосты на машине».
Он был резок со мной, но я не склонен был его щадить, потому что он целые сутки промешкал на водопое у скудных колодцев Ремте, хотя карта показывала ему впереди озеро и реку в Мезерибе, на дороге, по которой бежал враг. Однако ему приказали отправляться в Дераа, туда он и собирался.
Он сказал, чтобы я ехал рядом; но его лошадям не понравился мой верблюд, и генеральский штаб жался к канаве, в то время как я спокойно ехал посреди дороги. Он сказал, что должен поставить в деревне часовых, чтобы держать население в порядке. Я мягко объяснил, что арабы поставили своего военного губернатора. У колодцев он сообщил, что его саперы должны осмотреть насосы. Я ответил, что с радостью приму их помощь. Мы разожгли топки и через час надеемся напоить его лошадей.
Он фыркнул, что мы здесь устроились как дома; на его попечении остается только станция. Я указал, что паровоз движется к Мезерибу (где наш маленький шейх не дал туркам взорвать мост Телль эль Шехаб, который был теперь во владении арабов), и попросил, чтобы его часовым дали инструкции не вмешиваться в работу нашей железной дороги.
У него не было приказов относительно статуса арабов. Эту службу сослужил нам Клейтон, считавший, что мы достойны того, чего сумеем добиться: и вот Бэрроу, который пришел, считая их завоеванным народом, хоть и был ошеломлен моим спокойным заверением, что он мой гость, не мог ничего поделать и должен был примириться с этим. Моя голова в эти минуты работала изо всех сил, чтобы ради нашей общей пользы предупредить те роковые первые шаги, которыми британцы, лишенные воображения, действуя из самых лучших побуждений, обычно лишали уступчивых местных жителей дисциплины, порождаемой ответственностью, и создавали ситуацию, исправление которой требовало нескольких лет волнений, попеременных реформ и бунтов.
Я изучил Бэрроу и был к нему готов. За несколько лет до того он опубликовал свой символ веры в страх как главное побуждение человека к действиям на войне и в мирное время. Я же теперь считал страх низким и переоцененным мотивом, это средство не могло удерживать свое действие, хоть и возбуждающее, но ядовитое, и каждая его инъекция поглощала все больше от той системы, к которой применялась. Я не собирался вступать в союз с его педантичным убеждением, что людей стоит только запугать, и они поднимутся до небес; лучше было бы нам с Бэрроу разойтись сразу же. Мой инстинкт сразу бы это спровоцировал. Поэтому я был колючим и высокомерным.
Бэрроу сдался, попросив меня найти ему фураж и провиант. И действительно, скоро дела пошли на лад. На площади я показал ему на шелковое знамя Насира, вывешенное на балконе обугленного здания правительства, охраняемое внизу зевающими часовыми. Бэрроу вытянулся и резко отдал честь; одобрительная дрожь прошла по рядам арабских офицеров и солдат.
Вернувшись, мы постарались держать наше самоутверждение в границах политической необходимости. Всем арабам мы внушили, что эти индийские войска – наши гости, и им следует позволять, если не помогать, делать все, что они пожелают. Эта доктрина привела нас к неожиданным последствиям. Из деревни исчезли все цыплята, а три конных ординарца утащили знамя Насира, прельстившись серебряными гвоздями и острием на изящном древке. Вот так проявилось различие между английским генералом, который салютует знамени, и индийским солдатом, который его ворует: что лишний раз поощряло расовую неприязнь арабов к индийцам».
Куда правдоподобнее выглядит предположение, что Лоуренс, помня о стычке в Дераа (где, кстати сказать, если верить его рассказу, самого Лоуренса турки избили и изнасиловали), поспешил в мемуарах изложить этот инцидент в благоприятном для себя свете. А о резне в санитарном поезде предпочитает не упоминать. Бэрроу же так прокомментировал мемуары Лоуренса: «Я разговаривал с Алленби в кабинете его дома в Лондоне. Он постучал пальцем по корешку «Семи столпов мудрости» в книжном шкафу и сказал: «Лоуренс нападает на тебя в своей книге, Джордж». Я ответил в том смысле, что не обращаю на это внимания, а он сказал: «Да, это было бы бесполезно. Кроме того, мы же знаем Лоуренса. Воображает себя черт знает каким первоклассным военным и любит покрасоваться на глазах у толпы». По мнению Бэрроу, Лоуренс «был опьянен своим собственным воображением», а его обвинения в свой адрес, будто генерал считал арабов «завоеванным народом», счел даже не заслуживающими опровержения из-за их вздорности. А один из свидетелей стычки Бэрроу и Лоуренса утверждал, что Томас «мальчишеское нахальство, смешанное со стремлением показать, что он знает все на свете и пользуется доверием Алленби». Впрочем, он точно так же вел себя со всеми британскими генералами, исключая главнокомандующего Алленби.
Справедливости ради скажем, что существуют свидетельства со ссылкой на арабских повстанцев, что «Лоуренс безуспешно пытался спасти группу пленных от расправы бедуинов, чья затаившаяся жестокость проснулась при виде зарезанных женщин и детей». Также британский офицер Ф. Дж. Пик, прибывший в Тафас вскоре после Лоуренса, свидетельствовал: «Когда я прибыл в Тафас, я увидел бедуинов Т. Э. Л. полностью потерявших контроль над собой. Придя в ярость из-за мертвых мужчин, женщин и детей, лежащих в деревне и вокруг нее (что я видел сам), они метались, громко перекрикиваясь и разыскивая еще оставшихся в живых турок. Лоуренс прибежал ко мне и велел навести порядок так быстро, как только можно. Я смог этого добиться велев сотне моих солдат спешиться и идти маршем на деревню, примкнув штыки. Одного вида этого дисциплинированного отряда солдат оказалось достаточно. ‹…› Я получил приказ от Лоуренса собрать и охранять всех турок… Поскольку их количество возросло, мне пришлось направить часть турецких военнопленных помогать моим солдатам-египтянам. Этого, думаю, достаточно, чтобы подтвердить, что никакого приказа «пленных не брать» не было». По мнению Пика, «когда у Лоуренса была сила, чтобы контролировать арабов, он ее успешно применял. До моего прибытия он мог только пытаться убедить шейхов остановить их людей, убивающих турок, но их ярость была так велика, что они не хотели его слушать». Единственной силой, которая могла остановить бесчинства арабов, были британские солдаты (порой это были индийцы или египтяне под британским командованием).
Биограф Лоуренса Майкл Ярдли утверждал: «Много книг (включая и написанную Лоуренсом) создают впечатление, что Лоуренс сам стал военачальником у бедуинов. Сулейман Муса обратил внимание на то, что кем-то, кроме британских солдат и собственных телохранителей, Лоуренс командовал редко, если вообще когда-нибудь командовал. Он был советником, и очень важным, но все те основные военные операции против турок, в которых он принимал участие и которые осуществлялись войсками шерифа Мекки и бедуинами, всегда возглавлялись определенными арабскими военачальниками, отвечающими за эти операции по меньшей мере номинально. Это в особенности относится к операции в Акабе. Лоуренс претендовал на то, что непосредственно ею руководил, но он этого не делал, какое бы впечатление ни оставляли «Семь столпов», вторящие им биографии и фильм «Лоуренс Аравийский». Действительно, Лоуренс играл решающую роль в планировании операций повстанцев, но при всем желании не мог командовать ими на поле боя. Это могли делать только арабские шейхи, поскольку чужестранцу, даже столь авторитетному, как Лоуренс, бедуины бы просто не стали подчиняться. Арабы так отзывались о Лоуренсе: «Лоуренс был вроде слуги нашего господина Фейсала. Он обычно учил нас всяким планам, но войну вели отважные бедуины»; «Он был не вождем, а проводником»; «Он был слугой ашрафа (шарифов)». Лоуренс мог только советовать и убеждать, но отнюдь не приказывать шейхам, шарифам и эмирам. По этому поводу Ярдли остроумно заметил: «Лоуренс должен был сделать все, что может (что на деле означало – он должен был уговорить Фейсала)». О «бремени белых» тук говорить не приходилось. Повелевать арабами Лоуренс не мог при всем желании. Точно так же как к Лоуренсу, думается, арабы относились и к Гертруде Белл. Для них она была весьма авторитетная советчица, но отнюдь не тот человек, который мог приказывать поступать так, а не иначе. И Гертруда прекрасно сознавала свое положение среди арабов. Только, в отличие от Лоуренса, в годы Первой мировой войны ей не пришлось находиться среди бедуинов за линией фронта. Она занималась чисто организационной и канцелярской работой и консультированием британских военных и гражданских чиновников насчет арабских реалий.
Киркбрайд вспоминает, что Лоуренс попросил отправиться с ним в Дераа, из которого уже ушли турки, причем «с самого начала ускорил темп», заявив: «Мы должны успеть туда раньше конницы!» Киркбрайд же признался: «Я слишком устал, чтобы чувствовать желание спешить куда бы то ни было, особенно если единственной причиной спешки было желание опередить наши же войска». Формально Лоуренс подчинялся Бэрроу, но предпочитал игнорировать его распоряжения и действовать самостоятельно. Так, без разрешения генерала он выехал из Дераа в Дамаск и только затем, чтобы успеть войти туда со своими арабами раньше британских войск, поскольку турки ушли из Дамаска без боя. Но тут Лоуренс немного опоздал. Австралийцы прошли через Дамаск, преследуя турок, около шести часов утра, арабы вошли в город в 7.30, а Лоуренс приехал в Дамаск только в девять часов.
Трудно сказать, знала ли Гертруда о суровых реалиях арабского восстания или представляла себе картину гораздо более идиллически. Ведь она все же была женщиной и невоенным человеком. Но по прочтении первого, нумерованного, издания «Семи столпов мудрости», она даже из достаточно приукрашенных мемуаров Лоуренса должна была вынести представление, что жестокости совершали не одни только турки, резавшие армян и арабов.
В общем, можно сказать, что Томас Лоуренс был равнодушен к деньгам, женщинам и славе. Главными целями его жизни стали строительство Британской империи и освобождение арабов от османского владычества. Он прекрасно знал не только классический арабский язык, но и наречия многих бедуинских племен, изучил их быт, нравы и религию, нередко существенно отличающуюся от классического суннитского ислама. Он исколесил практически всю Аравию, установил тесные связи с вождями наиболее крупных арабских племен, знал их сильные и слабые стороны, завоевал доверие шейхов и эмиров. Справедливости ради надо сказать, что Лоуренс не видел в арабах объект для будущей британской колонизации. Он рассматривал их как союзников, а не как подданных империи. Но в Лондон не думали иначе. И последний рыцарь империи стал империи не нужен. Лоуренс отказался принять орден Бани и рыцарское звание, заявив: «Я стыжусь той роли, за которую получил эти ордена. От имени Англии я давал известные обещания, и они не выполнены – быть может, мне еще придется сражаться с Вашим Величеством!» Но этот демарш не имел никакого эффекта. Британская политика на Ближнем Востоке не изменилась.
С 1922 года начинается мемориальная часть жизни Лоуренса. Он пишет «Семь столпов мудрости» и другие книги, переводит «Одиссею», увлекается авиацией. Но все это больше походит на попытку хоть чем-то занять себя, на дожитие. Ранняя гибель избавила его от терзаний старости. Не исключено, что, проживи он на пару десятилетий больше, он бы мог, как и Гертруда, покончить с собой. Правда, в этом случае Лоуренс дожил бы до Второй мировой войны, в которой наверняка нашел бы себе достойное применение. Правда, неизвестно, что бы он делал после 1945 года.
Гертруда прибыла в штаб-квартиру армейской разведки в феврале 1916 года, а уже 3 марта была направлена в Басру, занятую британскими войсками еще в ноябре 1914 года. Они вместе с Лоуренсом находились в распоряжении знаменитого разведчика сэра Перси Кокса, о котором мы расскажем далее. Все лето и зиму 1916-917 годов Лоуренс и Белл просидели в Басре. Кокс назначил мисс Белл сотрудником Индийского британского экспедиционного корпуса по политическим вопросам. 27 августа 1916 года она писала мачехе: «На прошлой неделе я проехала по узкоколейной железной дороге в пустыни 25 километров. Это было так забавно – путешествовать 50 минут по железной дороге и встретить… генерала Мода, нашего нового командующего армией, только что прибывшего. Я была ему представлена…»
В мае 1916 года Лоуренс присоединился к принцу Фейсалу из Мекки (будущему королю Ирака Фейсалу I), вставшему во главе Арабской освободительной армии. Чтобы завоевать доверие арабов, Томас стал одеваться в арабское платье и научился по много часов ездить на верблюде. Отец Фейсала, Хусейн ибн Али, великий шариф Мекки, поднял знамя восстания против турок. Он воспринимался как духовный вождь арабского мира. Лоуренс подсказал Фейсалу, как, перерезав в ряде мест Хиджазскую железную дорогу, снабжавшую турецкий гарнизон в Медине, сковать превосходящие турецкие силы. Как писал Лоуренс в «Семи столпах мудрости», «некоторые англичане, чьим лидером был Китченер, верили, что восстание арабов против турок позволит Англии, воевавшей с Германией, одновременно разгромить ее союзницу Турцию. Имевшиеся сведения о характере, организации власти арабских племен, а также о природных условиях территорий, которые они населяли, позволили считать, что исход такого восстания будет для них счастливым, и определили стратегию и тактику. И они сделали все необходимое для того, чтобы такое восстание началось, заручившись формальными заверениями о помощи со стороны британского правительства. Тем не менее восстание шерифа Мекки оказалось для большинства полной неожиданностью и застало врасплох неподготовленных союзников. Оно породило смешанные чувства и вызвало четкое разделение на друзей и врагов, чьи взаимные подозрительность и ревность с самого начала стали угрожать провалом операции».
Майор Стэрлинг, один из офицеров связи со штабом британских войск, вспоминал: «Прибыв в Абу-Эль-Лиссал, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке сидящим на великолепном персидском ковре, добытом из какого-то турецкого поезда. Он был одет, как обычно, в белые одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов его охраны, занятых чисткой винтовок… Охрана была весьма необходимой предосторожностью, так как голова Лоуренса была оценена в 20 тысяч фунтов стерлингов, а арабы являлись вероломным народом, пока они вам не присягнули и пока они не получают денежного вознаграждения. Любой человек из охраны Лоуренса с восторгом отдал бы за него жизнь… Что же позволяло ему властвовать и держать в своем подчинении арабов? На этот вопрос ответить трудно. Арабы отличаются своим индивидуализмом и дисциплине не подчиняются, но, несмотря на это, любому из нас было достаточно сказать, что Лоуренс хочет, чтобы то или другое было сделано, и это делалось. Каким образом он приобрел себе такую власть над ними? Частично это может быть объяснено тем, что Лоуренс прикидывался сторонником освободительного движения арабов. Последние поняли, что он оживлял их дело, что он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним как со своим братом, как с равным, что он, по-видимому, обладал безграничным запасом золота, а средний араб является самым продажным человеком…»
В рамках этого проекта работала и мисс Белл, только, в отличие от Лоуренса, она не могла лично возглавлять повстанцам и давать им советы как действовать. В такой роли арабы женщину не воспринимали, да и чисто военных знаний у Гертруды не было. Зато она была сильна в картографии и администрации, равно как и в искусстве примирять различные кланы и их вождей. И, наверное, она могла сказать о себе словами Томаса Лоуренса: «Мы годами жили как придется, один на один с голой пустыней, под глубоко равнодушным к людским судьбам небосводом. Днем нас прожигало до костей пылающее солнце, соревновавшееся с сухим, раскаленным, пронизывающим ветром. Ночами мы дрожали от холодной росы, остро переживая свою ничтожность, ибо на мысли о ней не мог не наводить бесконечно глубокий, почти черный купол неба с мириадами мерцающих, словно объятых каждая собственным безмолвием, звезд. Мы – это занятая самою собой, словно всеми позабытая армия, без парадов и муштры, жертвенно преданная идее свободы, этого второго символа веры человека, всепоглощающей цели, вобравшей в себя все наши силы. Свободы и надежды, в чьем божественном сиянии меркли, стирались прежние, казавшиеся такими высокими, а на деле порожденные одним лишь честолюбием стремления.
С течением времени настойчивая потребность бороться за этот идеал превращалась в бескомпромиссную одержимость, возобладавшую над всеми нашими сомнениями – подобно тому, как всадник-бедуин уздой и шпорами укрощает дикого коня. И независимо от нас самих он стал верой. Мы продались ему в рабство, сковали себя некоей общей цепью, обрекли на служение его святости всем, что было в нас хорошего и дурного. Дух рабства ужасен, он крадет у человека весь мир. И мы отдались не только телом, но и душой неутолимой жажде победы».
Из-за жары Гертруда почувствовала себя плохо, и ей пришлось лечь в больницу. А в марте 1917 года ее вызвали в недавно захваченный Багдад. Кстати сказать, карты, позволившие британским силам безопасно достичь Багдада, рисовала мисс Белл. Ведь она еще до войны составила карты Месопотамии, Сирии, Малой Азии и Аравии. Теперь она консультировала британское командование по арабским делам, в том числе в вопросе создания временного правительства. Она была единственной женщиной – политическим офицером в британских вооруженных силах. После ухода турок в Багдаде царил хаос, и надо было срочно создать хоть какое-то местное правительство. Гертруда здесь была незаменима. Многие местные шейхи, не доверявшие англичанам, вполне доверяли женщине, которую давно знали с самой лучшей стороны. Англичане верили, что арабы не способны самостоятельно управлять, но мисс Белл смогла убедить своих соотечественников в обратном, хотя с их стороны порой встречала насмешливое отношение. Так, известный британский дипломат и политик сэр Марк Сайкс вместе с другим дипломатом, французом Франсуа Жоржем-Пико, являвшийся автором секретных соглашений между Англией, Россией и Францией относительно раздела зон влияния после победы над Османской империей, пренебрежительно отзывался о Гертруде в одном из писем к жене: «Пересекся с глупой, самонадеянной, плоскогрудой, болтливой не то женщиной, не то мужчиной, трясущей своей задницей по всему свету…»
Лоуренс тем временем добивался все новых и новых успехов. В январе 1917 года восставшими арабами был захвачен порт Ваджх на Красном море, а в июле они взяли Акабу, изгнав турок из Хиджаза. При взятии Акабы турки потеряли до 1200 человек убитыми и пленными, арабы же потеряли убитыми всего двух человек. Незадолго до взятия Акабы, 27 июня 1917 года, был назначен новый командующий британскими силами в Египте генерал сэр Эдмунд Алленби, с которым Лоуренс нашел общий язык. По предложению Лоуренса Алленби согласился взять в свое непосредственное подчинение отряд Фейсала, действовавший в районе Акабы. Теперь Фейсал командовал самостоятельной так называемой «Северной арабской армией», не подчиняясь непосредственно своему отцу. Он мечтал о том, чтобы завоевать богатую Сирию и стать ее королем. Но это входило в противоречие с англо-французскими договоренностями о разделе сфер влияния в Оттоманской империи. Фейсал воспринимался как ставленник англичан. К тому же он был предводителем кочевников, а французы опирались в первую очередь на оседлое христианское и алавитское население Сирии.
В сентябре 1917 года Лоуренс, осуществляя подрыв воинского эшелона вблизи станции Мудовара, в 80 милях к югу от Маана, едва не попал в плен из-за некоторых особенностей поведения арабских воинов, изменить которые было выше его сил. Вот как этот эпизод описывает Лиддел Гарт: «Вскоре Лоуренс нашел подходящий дренажный сток, разрушение которого наверняка заставило бы поезд сойти с рельсов даже в том случае, если бы паровоз не удалось взорвать. Здесь между концами двух стальных поперечин он выкопал яму, в которую заложил 50 фунтов динамита, установил запалы и уничтожил следы, своей работы. На это потребовалось около двух часов. Затем он раскатал провода, идущие к детонатору, закапывая их в песке по мере продвижения к отстоявшему примерно в 200 ярдах холму, откуда он намеревался взорвать мину. Прошло еще часа три прежде, чем все было окончательно готово. Тем временем на высоком выступе горы, над железнодорожной линией, было выбрано подходящее место для установки мортир Стокса и пулеметов, гарантировавших безопасность отступления. Оставив одного человека в дозоре, они удалились в скрытый ими в прилегающей долине лагерь.
Теперь задача сводилась к тому, чтобы удержать бедуинов до появления поезда в укрытии. Но бедуинам надоело сидеть в напряжением ожидании, и они вопреки всем приказаниям двигались с места на место. На следующий день, часов в девять утра, со стороны находившейся южнее станции Халлат-Аммар появился турецкий патруль численностью около 40 человек. Для предотвращения возникшей угрозы навстречу туркам была послана группа арабов, которой было поручено, симулируя отступление в холмы, заставить патруль отойти в сторону. Маневр удался. Другой тревожный момент был около полудня, когда один из небольших регулярных патрулей совершал обход линии. К великому облегчению Лоуренса, турки прошли под заложенной миной и тем местом, где он укрылся, ничего не заметив. Однако немного позднее он увидел в свой сильный бинокль отряд пеших турок примерно в 100 человек, появившийся со стороны станции и двигавшийся к югу. Поскольку казалось, что единственным выходом из положения является бегство, отряд стал спешно собираться.
В это время часовой неожиданно сообщил, что виден дым. Лоуренс и Заал бросились на холм и увидели приближавшийся поезд. С дикой суматохой арабы заняли свои места, растянувшись вдоль насыпи, чтобы иметь возможность произвести обстрел вагонов с близкого расстояния. По мере приближения поезда, который тащили два паровоза, с него был открыт беспорядочный огонь. Оказалось, что за паровозами шло десять вагонов, переполненных войсковыми частями.
В тот момент, когда второй паровоз проходил над миной, Лоуренс подал сигнал. Мина взорвалась, подбросив столб пыли и дыма, в котором были видны летящие куски железа и даже целое колесо. Затем наступила мертвая тишина. Лоуренс бросился бежать к арабам в то время как град пуль осыпал поезд, из которого выскакивали оставшиеся в живых турки, искавшие укрытия на противоположной стороне. Однако здесь они попали под огонь мортир, а дальше во время бега их скашивали пулеметы. Арабы бросились грабить разрушенный поезд.
Жажда грабежа заставила отделившийся для отвлечения турок отряд поспешить обратно, забыв свою главную цель. Лоуренс понял, что скоро он может оказаться зажатым между поездом и подходившим с юга новым отрядом турок. Но отвлечь арабов от их добычи, прежде чем они насытятся грабежом, было делом безнадежным. Арабы совершенно обезумели от своей страсти грабежа и, побуждаемые жадностью, дрались друг с другом из-за добычи. Они разбивали вагоны и вытаскивали из них содержимое на насыпь, где в диком беспорядке были разбросаны ковры, одеяла, одежда, часы, продовольственные припасы и оружие. Тем временем группа плачущих женщин бросилась к Лоуренсу, умоляя его защитить их, но они были сейчас же отстранены еще более напуганными мужьями. Лоуренс успокоил их, но когда он отвернулся, произошел спор, во время которого арабы в припадке бешенства большую часть из них убили.
Помимо 70 убитых, 90 человек было захвачено в плен. У арабов был убит только один человек, но вскоре они «пропали» все, разбежавшись со своей добычей. Таким образом, у разрушенного поезда остались покинутыми три англичанина. К счастью, когда они уже собирались оставить пулеметы, прибыл Заал с одним из арабов; приведя с собой верблюдов, они помогли погрузить на них мортиры и пулеметы. Поскольку боевые припасы пришлось оставить, их сложили в кучу и подожгли, и под прикрытием взрывов, задерживавших приближение турок, ускользнули.
До конца года арабы уничтожили еще 17 паровозов и большое количество товарных вагонов, фактически парализовав движение по Хиджазской железной дороге.
В 1917 году Лоуренс дважды совершил секретные рейды за вражеские позиции, чтобы поднять восстание в Сирии. В ноябре он был задержан турками, но они не установили его личность и отпустили – настолько натурально сыграл он роль коренного араба. А уже 9 декабря 1917 года Лоуренс отправился с Алленби в Иерусалим.
Вот какое описание Лоуренса оставил майор Стерлинг, офицер для связи со штабом британских войск: «Прибыв в Абу-Эль-Лиссал, расположенный примерно в пяти тысячах футов над уровнем моря, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке сидящим на великолепном персидском ковре, добытом из какого-либо турецкого поезда. Он был одет, как обычно, в белоснежные одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов из его охраны, занятых чисткой винтовок. Арабы, напевая про себя, несомненно, наслаждались воспоминаниями о каких-либо особенно интересных подробностях той дьявольской проделки, которую они только что закончили. Они представляли собой чрезвычайно интересную компанию численностью около 100 человек. Большинство из них являлось по профессии наемными солдатами. Каждый прославился каким-либо отважным подвигом, а с точки зрения умения ездить верхом и ругаться они были самыми искусными в Аравии. Охрана была весьма необходимой предосторожностью, так как голова Лоуренса была оценена в 20 тысяч фунтов стерлингов, а арабы являлись вероломным народом, пока они вам не присягнули и пока они не получают от вас денежного вознаграждения. Любой человек из охраны Лоуренса с восторгом отдал бы за него жизнь. Имелась и другая причина, почему были нужны отборные люди. Передвижения Лоуренса были внезапными, а его поездки – продолжительными и тяжелыми, и лишь немногие обыкновенные арабы были в состоянии покрывать такие расстояния. Как это ни удивительно, но англичанин смог побить все рекорды Аравии и по быстроте передвижения, и по выдержке.
Что же позволяло Лоуренсу овладеть и держать в своем подчинении арабов? На этот вопрос ответить трудно. Арабы отличаются своим индивидуализмом и дисциплине не поддаются, но, несмотря на это, любому из нас было достаточно сказать, что Лоуренс хочет, чтобы то или другое было сделано, и это делалось. Каким образом он приобрел себе такую власть над ними? Частично это может быть объяснено тем, что Лоуренс являлся как бы душой освободительного движения арабов. Последние поняли, что он оживлял их дело, что он может сделать все и выдержать все даже несколько лучше, чем сами арабы, и что, имея золотой кинжал Мекки, он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним, как со своим братом, как с равным, что он, по-видимому, обладал безграничным запасом золота, а средний араб является самым продажным человеком. Однако я думаю, что искать ответа мы должны главным образом в таинственной способности Лоуренса воздействовать на чувства любой группы людей, среди которых он находился, в его умении читать их задние мысли и обнаруживать силы, заставлявшие их предпринимать те или иные действия».
Гертруда читать мысли арабов так и не научилась, но в достаточной мере усвоила искусство дипломатии, чтобы убеждать шейхов и шарифов предпринять те действия, которые в данный момент отвечали интересам британской короны.
19 сентября 1918 года началась решающая в войне битва против Турции. Союзный египетский экспедиционный корпус, состоявший в основном из британских, индийских, австралийских и новозеландских войск с небольшими французскими и армянскими контингентами перешел в наступление против османской группы армий «Йылдырым» («Молния»). После мощной артподготовки части турецких позиций были захвачены индийской и австралийской пехотой узлы связи в глубине османской обороны. Авиация парализовала работу турецких штабов, а кавалерия захватила узлы связи в турецком тылу. Преследуя неприятеля, 1 октября 1918 года британские войска взяли Дамаск. Арабские повстанцы вместе с Лоуренсом Аравийским оказали им существенное содействие, предприняв атаки на Хиджазскую железную дорогу. К концу октября практически все арабские территории были освобождены от турок союзными войсками и повстанцами.
Когда 3 октября 1918 года в Дамаск прибыл Алленби, Лоуренс был в состоянии, по словам Стерлинга, «передать ему город в относительном порядке, почти совершенно очищенным от следов войны, с правительственным аппаратом, функционировавшим легко и быстро». Алленби сообщил Фейсалу, который вошел в город на час позже, что он готов признать арабскую администрацию на территории к востоку от Иордана и Маана и до Дамаска включительно.
Лоуренс вспоминал, как в освобожденном Дамаске «Алленби вручил мне телеграмму из Форин-офис, подтверждавшую признание за арабами статуса воюющей стороны, и попросил перевести ее на арабский язык для эмира, но ни один из нас не знал, что это значило даже на английском, не говоря уже об арабском языке. А Фейсал, улыбаясь сквозь слезы, которых не смог сдержать, растроганный встречей со своим народом, просто отложил телеграмму в сторону, чтобы поблагодарить главнокомандующего за доверие, оказанное ему и его движению. Они являли собой странный контраст – большеглазый, бледный, усталый Фейсал, похожий на изящный кинжал, и громадный, рыжий, оживленный Алленби, представитель могущественной державы.
Когда Фейсал уехал, я обратился к Алленби с последней (впрочем, как я полагаю, и первой) личной просьбой – позволить мне уехать. Поначалу он не хотел и слушать об этом, но я напомнил ему о данном год назад обещании и подчеркнул, насколько легче будет принят новый порядок, если над арабами не будет тяготеть мое присутствие. В конце концов он согласился, и именно в этот момент мне стало понятно, насколько я несчастен».
Лоуренс также в качестве награды за подвиги, совершенные им во время Арабского восстания, получил чин полковника, который Алленби ему с готовностью присвоил.
Для Лоуренса все-таки смыслом жизни была война. Он переживал свой звездный час, когда вместе с повстанцами громил турецкие тылы, разрабатывал планы боевых операций, с риском для жизни ходил на разведку в занятые турками города. Если душой арабского восстания был шариф Хуссейн, то его мозгом, безусловно, Томас Лоуренс, за свои заслуги произведенный в полковники и награжденный многими британскими орденами. И когда война кончилась, в мирной жизни полковник Лоуренс себя так и не нашел. На Парижской мирной конференции он безуспешно отстаивал идею создания действительно независимых арабских государств. Эта идея не нашла понимания у великих держав, несмотря на отказ арабов признать британский мандат над Ираком и Палестиной и французский мандат над Сирией. А когда Лоуренс понял, что британское правительство рассматривает арабские земли как колонии, свои и французские, резко отошел от арабских дел.
Поделиться книгой: