Живая смерть (сборник)

Тогда художник рассказал своему другу о привидении, являвшемся ему три ночи кряду у него в доме. Тотчас послали за рисунком. При сличении набросанные черты лица оказались совершенно одинаковыми с портретом в галерее Изора. С рисунка этого была снята фотография.

IX[2]

Лет около пятнадцати назад, — рассказывает Сенковский, — я служил чиновником военного ведомства и заведовал складом военных припасов в окрестностях Петербурга, как вдруг надо мною неожиданно стряслась беда. Из моего склада, неизвестно каким образом, пропали вещи на довольно значительную сумму. Самые тщательные розыски, произведенные по горячим следам, не могли открыть похитителя. Положение мое легко себе представить: получаемого мною содержания даже в сложности за несколько лет не хватило бы на покрытие пропажи, а тут еще предстояло следствие и всевозможные неприятности по службе. Положение мое было самое ужасное. Года за три перед тем я овдовел, оставшись с двумя детьми 6 и 4 лет, и уже с год, как был женат на другой жене. Как мы ни судили с женой, что нам делать, ничего придумать не могли. Одна из наших знакомых, набожная старушка, посоветовала жене отправиться в Петербург и отслужить молебен в часовне, что при Вознесенской церкви, в которой по ее словам, находилась икона святого, молитва которому помогает отыскивать пропавшие вещи. Утопающий, как говорится, и за соломинку хватается, а притом жена и я всегда были люди религиозные, так что понятно, что совет этот как нельзя более пришелся нам по душе. Согласно этому совету, я отправил на другой же день жену в Петербург, заказав ей отслужить молебен и поставить свечи, как советовала наша знакомая, сам же с детьми и тещей, матерью второй моей жены, остался дома. Дело было летом, ночи были довольно светлые, и я долго ходил у себя в гостиной, раздумывая о своем горе. Наконец, утомившись, отправился в спальню, в которой ставни были заперты и было совсем темно; тут же спали дети. Через комнату спала моя теща. Притворив слегка дверь в гостиную и взглянув на детей и посидев еще немного в раздумьи на кровати, я приготовился уже раздеваться, как вдруг сквозь неплотно прикрытую дверь увидел в гостиной какой-то свет. Полагая, что я позабыл потушить свечу, приподнялся было с кровати, но в тот момент неслышно отворилась дверь, и на пороге появилась с горящею восковою свечою моя покойная жена. Странное дело: я не только не испугался ее появления, но даже как будто и не удивился тому, точно какое-то затмение на меня нашло, и как будто это был совершенно естественный факт. Я хорошо помню, что я очень мало был взволнован и удивлен появлением покойной. «Здравствуй», — сказала она и подошла ко мне, держа восковую свечу в руке. Не помню теперь, что я отвечал на это приветствие, но помню только, что почти тотчас вслед за тем сказал: «Ты знаешь, какое у меня горе?»

— Знаю, знаю, — отвечала она, — но не беспокойся очень, я помогу тебе.

Я стал умолять открыть мне похитителя, но она отказалась это сделать, говоря только, что поможет мне перенести мое горе.

— Ты не сердишься, — говорю я, — что я так скоро женился?

— О, нет, даже напротив, это ты хорошо сделал.

Далее благодарила меня, что я не забываю ее в молитвах. «Вы, живущие, — сказала она, — не можете понять, что мы чувствуем, когда вы за нас молитесь». Я забыл сказать, что во время этого разговора она восковую свечу, которую держала в руках, прилепила к лежанке, накапав воском. Разговор перешел затем на детей. «Что же ты не взглянешь на детей?» — сказал я ей. «Я их и без того посещаю», — ответила она, впрочем, взяла свечу и подошла к спящим детям. В это время раздался голос тещи из соседней комнаты. «С кем ты разговариваешь, Николай?» — и с этими словами я услышал, что теща поднялась с кровати и стала надевать туфли. «Прощай, — сказала мне жена, — никто не должен видеть меня с тобой». Я стал удерживать и повернулся к двери, чтобы припереть ее, так как шаги тещи уже приближались, но когда обернулся снова назад, то ни жены, ни света уже не было, и в комнате царила полутьма летней ночи.

Вошедшая теща была удивлена, что перед этим она слышала разговор двух голосов, а вошедши, никого не застала, кроме меня. Что это такое было, я не могу до сих пор объяснить себе. Конечно, скажут — простое видение, но вот что странно: осмотревши вслед за тем лежанку, на которой была прилеплена восковая свеча, я заметил очень явственные следы накапанного воска, которых, по моим соображениям, раньше не было. Другое обстоятельство, заставляющее меня думать, что тут было нечто другое, чем обыкновенное видение или галлюцинация, касается произнесенных женою слов, относившихся к детям: «Я их и без того часто посещаю». Недели за три до этого таинственного случая, ходившая за детьми нянька доложила мне, что она уже два раза, входя в комнату спящих детей, была перепугана присутствием какой-то женщины, наклонявшейся над постелью детей, и с ее появлением сейчас исчезавшей. Когда я теперь попросил няньку описать наружность являвшейся женщины (она совсем не знала покойницу, так как незадолго перед этим поступила к нам), то описание ее во всем сходилось с наружностью первой моей жены.

X

В числе многих писем, оставшихся после смерти ярославского преосвященного Евгения, умершего на 94 году жизни, сохранилось одно весьма интересное — касательно перемещения его из Пскова в Тобольск. В дневнике его о сем перемещении читаем следующее: «1825 июля 25 послал письмо, которым просил, чтобы переместили в Тобольскую епархию, которая тогда была праздною». Какая тому была причина, ни в письме не объяснил и никому не открыла. Не было, впрочем, ни бед, которые все уже отвращены, не имел ни с кем и вражды или от кого-либо обиды, будучи со всеми всегда откровенным и искренним; и в последней своей проповеди пред Богом свидетельствовал, что он всем и всеми был доволен. Но бывают в жизни случаи и намерения, коих основание одному Богу известно. А что оно было достаточно и пристойно, этому тем более можно верить, что Евгений во всю свою долголетнюю жизнь никогда и не о чем не просил, всегда Богу поручая свою участь.

Смерть преосвященного Евгения дает возможность снять печать тайны, поведать которую преосвященный Евгений не заблагорассудил в своем дневнике. Из письма его к одному иерарху, давно уже умершему, открывается, что причиною просьбы его о перемещении в Тобольск было таинственное видение. Вследствие этого видения преосвященный поспешил обратиться к первенствующему члену св. синода, митрополиту Серафиму, с письмом, прося представить его к замещению тобольской кафедры, но не открывая причины своей просьбы. Такое же письмо он писал к другому члену синода, архиепископу ярославскому Аврааму. Оба члена синода были изумлены тем, что Евгений, неизвестно почему, просится из лучшей епархии в худшую и отдаленную, и отвечали ему отказом. Евгений снова обратился к ним с просьбою о ходатайстве пред Государем Императором о перемещении его в Тобольск, присовокупляя, что если и на сей раз получит от них отказ, сам будет просить Государя о перемещении в Тобольск. На сей раз Евгению удалось расположить помянутых членов синода в свою пользу, но один из них, архиепископ Варлаам, просил Евгения объяснить ему конфиденциально причину настойчивого желания променять одну кафедру на другую. Евгений не скрыл от него этой причины в ответном письме. Вот что он сообщил: «Весь просвещенный свет смеется снам. Духовный регламент не велит производить в священники тех, кои верят снам. А я должен открыть В. В., что не иная причина моего перемещения. Это, без сомнения, изумит Вас: но прошу выслушать, какого сорта мой сон.

Их было три — первый и второй через два дни, один после другого, третий после второго спустя три дни. В первом видится покойная моя матушка; сон очень ясен. „Я, — говорит, — пришла к тебе нарочно посоветовать, чтобы ты просился из псковской епархии“. Много было разговоров и за и против, но заключила она тем: „Я этого от тебя требую и непременно приказываю, — этого требует польза души твоей“. С сими словами она простилась со мной, и что потом снилось, не помню.

Проснувшись, я этим нимало не занялся. Спустя два дни, видится мне отец, покойный же, коего я во сне никогда не видал: будто стоит у церкви на паперти и говорит: „Евгений, поди сюда“. Я подошел: он меня благословил и поцеловался. Потом говорит:

— Была у тебя мать?

Я отвечаю — была.

— Что же ты ее не послушал? Ее я послал к тебе.

— Зачем же мне из Пскова? Мне здесь хорошо.

— Для того-то и выдь, что хорошо, — этого требует польза души твоей.

— Куда же мне выйти?

— Теперь много архиерейских вакансий. Послушайся; прости же, мне время служить.

И, простясь, ушел в церковь, а я проснулся.

Этот сон сделал на меня сильное впечатление. Я думал и передумывал, и окончил тем, что основываться на сне было бы странно, а других резонов, чтобы проситься, не мог придумать.

Спустя три дни видится мне митрополит Платон, будто ко мне взошел в кабинет. Я очень смешался, что мне не сказали. Хватаюсь за рясу и камилавку. Он мне говорит:

— Не заботься о пустом. Я пришел о деле с тобой поговорить, что не слушаешься отца и матери?

— В чем?

— Для чего не просишься из Пскова?

— Куда же проситься? Вакансии епископские — неужели о понижении?

— Неправда, есть высшая — Тобольская.

— Ваше Высокопреосвященство, — это Сибирь.

— Но ты не достоин и епископской. Повинуйся, я тебе повелеваю именем Божиим (при сих словах я весь задрожал).

— Повинуюсь, но к кому я пошлю просьбу?

— К Аврааму.

— Что напишу?

— Ничего, только просись.

— Но если не уважат без резона?

— И будет принята, и исполнится.

Потом он снял со стены образ и, подавая, сказал: „Целуй в знак клятвы“. Я поцеловал, и потом он благословил меня и сказал: „Теперь, ежели не послушаешь, будешь под клятвой“, и вышел вон с последними словами. Я проснулся, и поверите ли, почтеннейший архипастырь, я слышал их проснувшись и видел его выходящего из двери. Я вскочил посмотреть далее, но более уже ничего не видал. Вот вам исповедь моя совершенная. Посудите, мог ли я противиться?»

XI

Было около половины апреля, рассказывает Гейнце. Я служил в то время в московском окружном суде и жил неподалеку от Кремля по Моховой улице в номерах Скворцова, известных среди московских студентов под сокращенным прозвищем «Скворцы». Пришедши в четыре часа со службы, я пообедал и, сидя на диване, начал читать какую-то книгу. Расположение моего номера было самое обыкновенное: довольно большая комната была разделена перегородкой на три части: маленькую переднюю, спальню и приемную. Диван стоял так, что я мог, сидя на нем, видеть входную дверь. Был, как я уже сказал, пятый час вечера; на дворе было совершенно светло, день был солнечный. Случайно взгляд мой, оторвавшись от книги, упал на входную дверь, на которой заметил небольшой светлый кружок, похожий на то, когда дети шалят, пуская зеркалом зайчиков по стене; но номер мой был в третьем этаже, в окнах находившегося напротив моего номера здания не было видно никого. Я, встав с дивана, внимательно осмотрел эти окна и снова сел на диван, посмотрел на дверь — светлый кружок делался все больше и больше; я замер, наблюдая это странное явление. Светлый круг обнимал уже дверь, когда из него стала отделяться темная фигура, делаясь все рельефнее и рельефнее. Вот она совершенно отделилась от стены и стала медленно приближаться ко мне: я слышал шорох мягких шагов и сидел не шелохнувшись, как пригвожденный к месту. В этой фигуре я узнал моего покойного отца, умершего в январе 1880. Он был одет в фрачную пару. Кроме каштановых усов с сильною проседью, которые он носил при жизни, он оказался обросшим коротенькою, совершенно седою бородой. Призрак приблизился к преддиванному столу, обошел его и сел со мной рядом на диван. Я не в состоянии был не только крикнуть, но произнести слова: страх, я откровенно сознаюсь в этом, сковал мой язык.

Призрак протянул мне руку, я машинально подал ему свою; рука загробного гостя не обладала холодом трупа; напротив, она производила впечатление руки человека, пришедшего в комнату со двора, — в ней чувствовалась свежесть. Он заговорил; голос казался выходящим из-под полу, он был глухой, но все-таки похожий на голос отца. Я позволю себе опустить подробности этого разговора, касающиеся лично меня; скажу лишь одно, что он сообщил мне такие вещи, о которых не мог знать при жизни, так как многое случилось уже после его кончины.

Я несколько времени не мог придти в себя.

Вечером после описанного мною явления я поехал к моей матери, которая в то время жила в здании Екатерининского института, где она и получила образование, твердо решившись расспросить ее подробно о болезни и похоронах отца.

— Скажите, пожалуйста, в чем вы его положили? — задал я ей вопрос.

— Во фраке…

— Он до последнего времени не носил бороды?

— Нет, но во время болезни у него отросла совершенно седая борода.

— Да ведь у лютеран в обычае брить бороды по смерти тем, кто не носил их при жизни?

— Мне это говорили, но я не согласилась и положила его так, с бородой… Да зачем все это тебе?

Оказывается, что я, не видавши его ни во время болезни, ни после смерти, видел его именно таким, каким его положили в гроб.

XII

У меня была сестра, умершая внезапно в прошедшем году в Дюнкирхене, рассказывает одна поселянка из Герцеле в Голландии. На следующий день после ее смерти умер и ее шестимесячный ребенок. Их похоронили вместе, и я была на похоронах. Месяц спустя, в октябре, когда я вечером ожидала возвращения мужа с работы и подкладывала дрова в камин, послышался стук приподнятой щеколды. Были сумерки, лампа не была еще зажжена. Предполагая, что это муж, я не дала себе труда обернуться и посмотреть на дверь. Не слыша, однако, другого звука, я оглянулась и похолодела от ужаса. Полено выпало у меня из рук, и я думала, что умру на месте. Я увидела мою сестру посреди комнаты с ребенком в руках, увидела ее так ясно, как нельзя лучше. На ней было то самое платье, в котором я видела ее в последний раз перед смертью; она стояла неподвижно, разгоревшееся пламя осветило ее лицо и я заметила, что она необыкновенно утомлена и грустна. Я так дрожала, что не могла стоять на ногах и села, сделав крестное знамение на себе. Сестра не двигалась с места. Зубы у меня стучали, как в лихорадке.

— Сестра, — промолвила я наконец, — не ты ли умерла в Дюнкирхене?

— Точно я, — ответила она слабым голосом.

— Не молитвы ли ты просишь у меня?

— Марианна, все это время я старалась поговорить с тобою. Незадолго до смерти я обманула на двадцать франков родственницу моего мужа: пошли, ради Бога, эти деньги тетке Дезире, и та отдаст их кому нужно.

Я обещала ей это, и взглянув на нее с большим самообладанием, увидела, что одежда сестры как бы погружалась в пол.

— Придешь ли ты опять? — спросила я.

— Не знаю, это очень трудно. Я больше двадцати раз пыталась прийти сюда, но меня всегда удерживало какое-нибудь препятствие. Однажды твой муж, другой раз дети помешали мне, и вот я наконец пробралась к тебе. Не забудь же своего обещания насчет денег.

С этими словами она исчезла, и я снова услышала стук щеколды. Стало совершенно темно, и мне было до того жутко, что холодный пот выступил по всему моему телу. Вскоре пришел мой муж и рассказал, что на дороге кто-то схватил его за плечи и несколько времени крепко держал на месте; было это минуты за две, за три до прихода домой.

XIII

На днях один очень почтенный сановник передал мне следующую странную историю, имевшую место в начале 60 годов, в здании одного из министерств в Петербурге.

— Я был делопроизводителем в нашем департаменте, — рассказывал он, — а директором был мой дядя. Обедал я у него чуть не ежедневно, тем более, что жена его была барынька пречудесная и ко мне, холостому племяннику, относилась весьма сочувственно. Понадобилась однажды вечером дяде справка; не хочет ждать до утра — сейчас ему подай, а справка у меня в столе в департаменте и ключ у меня. Дядя говорит: сейчас велю заложить лошадь, поезжай и привези немедленно. Ну что делать — поехал. Зимний вечер, снег, вьюга. Приезжаю. Конечно, некоторый переполох. Сторож у нас был из перекрещенных жидов, звали его Шмуль Занн. Он засуетился, зажег сальную свечку (ведь это теперь по всем министерствам электрическое освещение, а тогда только по стенам горели лампы и то масляные), и отправились мы с ним во второй этаж в департамент. Лестница огромная, темно, от свечки даже точно темнее еще стало — дает она только маленький круг света, а остальное — мгла самая беспросветная. В окна вьюга так и стучит, все закидало хлопьями, стекла звенят. Ко всему этому я всегда поверхностно относился и потому на нервы мои это не действовало. Идем дальше и дальше. Отпирает Шмуль одну дверь, другую. Вот и департамент наш: огромная карта российской империи во всю стену, портреты государей во весь рост.

Только что мы стали входить в ту комнату, где я, по обыкновению, занимался, показалось мне, что кто-то серый такой выходит в противоположную дверь. Показалось мне, и тотчас же я отогнал эту мысль, решив, что это тень от нашего шевелящегося пламени. Даже не вздрогнул я, а подошел к своему столу и говорю Шмулю: «Свети хорошенько», вынул ключ, отпер ящик и стал рыться.

Но едва я сел и воцарилась тишина, как совершенно явственно послышались в соседней комнате шаги.

— Шмуль, — говорю, — там есть кто-то?

А он отрицательно трясет головой.

— Никого, ваше высокородие, извольте быть спокойны.

Ну что же, думаю, верно, это ветер. Нашел бумаги, задвинул ящик, только хотел встать, слышу, что там не только шаги, а и стулом кто-то двигает.

— Шмуль, — говорю, — разве ты не слышишь?

— Слышу, только это так. Извольте уходить!

— Как так? Пойдем посмотрим…

Тут уже он скорчил недовольное лицо.

— А ну ее, — говорит. — Ну, чего смотреть?!

— Да ты про кого это?

— Да про бабу.

— Про какую бабу?

— Да что тут ходить.

— Что ты врешь! Какая баба? Зачем она здесь? Гони ее вон!..

Он протянул шею и повел носом:

— А как ее выгонишь, коли она не живая?!

— Ты опять пьян?

— Никак нет. Извольте спросить у всех сторожей. Как девять часов ударит, и пошла стучать по всем комнатам… И ребенок на руках…

Меня взорвала эта глупость.

— Бери свечу, идем.

И опять, едва мы вошли в соседнюю комнату, я увидел, что кто-то промелькнул в двери. «Шалишь», — подумал я и скорыми шагами направился туда. Сзади ковылял Шмуль и все твердил:

— Оставьте, ваше высокородие, лучше вернитесь.

В третьей комнате я уже ясно видел, как между столов, торопясь и путаясь, шла невысокая, худенькая бабенка, в платке на голове, в кацавейке, с чем-то завернутым в одеяло.

— Что тебе надо? Пошла вон! — крикнул я.

Она на мгновение остановилась, испуганно оглянулась и затем, быстро семеня ногами, пошла по анфиладе темных комнат.

Я пошел за нею.

— Стой! постой! кто ты? Как попала сюда?!

Но она не оборачивалась, не останавливалась. Я решил остановить ее во что бы то ни стало; я знал, что загоню ее в последнюю комнату, откуда нет выхода. Но вот тут-то и произошел казус. Она, очевидно, прошла сквозь запертые двери, оттого что за мгновение перед тем я видел ее в дверях и так близко, что почти дотрагивался до ее плеч, а чрез мгновение руки мои встретили наглухо запертые створки и больше ничего.

Холодный пот выступил у меня на лбу, я растерянно взглянул на Шмуля.

— Ну и что, взяли, — сказал он совсем хмуро. — Охота, ваше высокородие, со всякою, можно сказать, мерзостью возиться!

— Шмуль, да это что же?.. — спросил я.

— Да если она толчется здесь каждый вечер, значит, так надо, — философствовал он, — значит, ее земля не принимает.

— Ты ее часто видишь?

— А кто ее не видит? Ее все писаря видят, что внизу живут, она у них все по коридору ходит… она и теперь там…

— Что за чепуха! Зачем же?..