Помоги проекту - поделись книгой:
Анне остановилась перед лесничим. Не только глаза — все лицо ее горело.
— Вырубили б… ни сучка не оставили б… Вы… вы плохой человек, слышите, плохой!
Не успел Реммельгас в ответ и свистнуть, как девушка, хлопнув дверью, выбежала. «Вот заварил кашу! — подумал Реммельгас, заерзав на стуле. — Собираешься ночевать, нежишься в чужом теплом платье, а затеваешь ссору, обижаешь хозяйку. Ай-ай-ай, лесничий, вот тебе и романтика, вот тебе и классический римский нос! Не нос, а сам ты остался с носом и с пустым брюхом впридачу…»
Анне вернулась быстрее, чем Реммельгас смел надеяться. Она все время выбегала в кладовую, гремела сковородами и кастрюлями, звенела ножами и вилками, но не произносила ни словечка и не удостаивала гостя ни единым взглядом. Реммельгас чувствовал себя виноватым, но не знал, с чего начать, как восстановить добрые отношения. Он подумал, поправил маленькой кочергой дрова в печке и наконец уронил:
— Вы уже давно тут живете?..
Сказал и понял, как это неуклюже прозвучало. И впрямь настоящий профессор! Едва ли Анне вообще ответит…
И все-таки:
— Нет, не очень. Всего-навсего с рождения.
И опять потрескивание огня и шипение сала на сковородке.
— И никто тут поблизости не живет?
— Живут… километрах в шести.
Под дверью заскреблись Стрела и Молния. Кирр подняла уши и раздула ноздри.
— Кирр занятный зверь…
В ответ послышалось «гм-гм» или нечто подобное.
Они уселись за стол вдвоем. Ели молча, пока Реммельгасу не пришла в голову одна идея.
— А что, у вас тут и народ из лесничества бывает?
— Да заходят всякие…
— Мне надо побывать у лесничего. Что он за человек?
— Вы с ним, наверняка, сойдетесь…
— Вот как? Почему же?
— Хороший лесничий — это всегда бездушный истребитель леса.
— Вроде меня?
Опять послышалось нечто вроде «гм-гм».
— Вы хорошо его знаете?
— Ни разу не видела. Да и не хочу видеть.
Теперь настала очередь Реммельгаса произнести «гм-гм».
— Ветрогон какой-то, птенец желторотый. За славой и почетом гонится, хочет сделать карьеру за счет леса.
— Да ну? За такое бесстыдство следовало бы дать по носу.
— Отец у меня по этой части слабоват. Обещал разнести лесничего, да где там! Если я с ним встречусь, то он у меня услышит.
— Не хотелось бы мне оказаться в шкуре лесничего. Бедняга…
— Не стоит его жалеть. Самодовольный парнишка только и знает, что петушиться да хорохориться. Мужчины его не проучили, придется, видно, женщинам этим заняться.
Реммельгас едва удержался, чтоб не рассмеяться. Но в то же время залюбовался девушкой. Какой характер! Или она говорит так только за спиной? Почему-то эта мысль огорчила Реммельгаса, он потерял охоту продолжать беседу, и они молча кончили ужинать. Анне предоставила ему кровать в задней комнате, под простертыми орлиными крыльями.
— Я стесню вас…
— Нет-нет, эта кровать у нас всегда свободна. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!
Реммельгас раскрыл окно. В комнату ворвался свежий воздух, принесший запах сырой земли. Хотя ветра не было, лес все-таки тихо гудел, словно пел самому себе колыбельную. Перед окном промелькнуло что-то темное — летучие мыши вылетели на охоту. Далеко в лесу громко и пронзительно ухал филин, и это наводило тоску.
В другой комнате, скуля, заметалась выдра. Почти тотчас со двора вылетели Стрела и Молния и понеслись наперегонки к лесу.
Лесник Нугис вернулся домой. Реммельгас услышал, как загремели его сапоги, как Анне стукнула дверцей печки, как Михкель заворчал на резвящуюся Кирр. Отец и дочь обменялись скупыми замечаниями о прошедшем трудовом дне, и лишь после того как лесник покончил с едой и, закуривая трубку, чиркнул зажигалкой, Анне обронила как бы невзначай:
— У нас гость…
— Вот как?.. — протянул Михкель.
— Какой-то профессор по части жуков. — Анне так сильно негодовала на пришельца, что нарочно повысила голос для того, чтоб ее хорошо услышали и в соседней комнате.
— Тут… в Сурру?
— Он остановился в Мяннисалу. Ты же сам как-то говорил, что кто-то должен приехать? Заблудился, бедный… — Она опять насмешливо подчеркнула слово «заблудился».
— А ты и поверила… — начал Нугис и остановился. — Он сказал, что из Мяннисалу? — В голосе лесника уже слышалось волнение. — Да я только вчера виделся с тамошним объездчиком, и он мне ничего не сказал!
— Видно, сегодня приехал. Так или иначе, но теперь он у нас и я его отправила спать в ту комнату…
— Неужели?..
Больше всего развеселило Реммельгаса это «неужели». Жалко, что он не видит их лиц… Не подкрадывается ли старик к висящему на стене ружью?
— Дала какому-то бродяге заговорить себе зубы, — грубо проворчал Михкель, и после этого послышались его тяжелые шаги. Лесник и лесничий почти одновременно схватились за ручки двери, и один потянул ее, а другой толкнул.
— Добрый вечер! — сказал лесничий и протянул руку леснику.
— Здравствуйте, — буркнул Нугис, но руки не подал. Голос показался знакомым, но этот человек был так странно одет… Старик долго вглядывался, пока наконец узнал лесничего.
— Так это вы? — сказал он и подал руку.
— Я, — весело ответил Реммельгас. — Направился к вам в обход и попал в лесу под дождь. Ваша дочь позаботилась обо мне… на редкость любезно.
Анне подошла к ним. В конце концов натуралист был не таким уж противным человеком, только больно умничал. Пришел сюда важничать и поучать! За это стоило отчитать его хорошенько. Только вот его встреча с отцом показалась девушке странной, и она хмуро пробормотала:
— Ты знаком с этим натуралистом?
— Хорош натуралист!.. — ухмыльнулся лесник.
— Нет, я и натуралист. Сегодня я не напрасно барахтался в топях и продирался сквозь кусты: мне удалось пополнить свою коллекцию новым жуком. Во всяком случае я многому научился, собрал новые данные о границах полосы распространения вредителей. Помните, мы говорили об этом на собрании? Мы объявили войну короедам, сосновым долгоносикам, хвойкам, садовникам и другим ползающим и летающим врагам леса. Мы зададим им такого жару, что у них навек пропадет охота лакомиться в нашем лесу.
— Вы… вы новый лесничий? — произнесла Анне с запинкой.
Реммельгас ухмыльнулся. «Трепещи, терзайся! Тебе, наверно, не очень весело вспоминать все то, что ты выкладывала о лесничем».
— Да.
— Почему вы этого… сразу не сказали?
— Вы не дали мне такой возможности.
— Такая у нее манера — сразу набрасываться, — проворчал отец. — И кашлянуть не даст, не то что объяснить…
Положение было неловким для Анне, забавным для Реммельгаса. Девушка вытерла руки о передник, хотя в этом едва ли была нужда. Чувствуя себя виноватой, она пробормотала:
— Я, наверно, сказала что-нибудь такое… неуместное.
— О лесничем? Да ничего особенного, только назвали его ветрогоном и честолюбивым желторотым птенцом…
— Я прошу извинить меня… за слова. Но я не отказываюсь от того, что вы жестокий истребитель леса!
Не подождав, пока лесничий ответит, она накинула на плечи большой платок и выскочила из комнаты. Миг спустя послышалось, как стукнула дверь в хлеву и заржала лошадь…
Нугис как ни в чем не бывало пододвинул к Реммельгасу скамью, сел сам на другой ее край и протянул лесничему кисет, лежавший на столе. Лесничий подосадовал, сворачивая цигарку, подосадовал на самого себя. Нечего сказать, отколол номер. Является в чужой дом, разыгрывает из себя черную маску, вызывает замешательство и беспокойство, создает себе заклятых врагов… Девушка-то с характером, с ней нелегко помириться. Да и права она к тому же по всем статьям. Опять поссорился, будто вокруг видимо-невидимо друзей и доброжелателей. Вот старик с такой силой посасывает трубку, что самосад трещит вовсю в ее чашечке, выточенной из березового корня, а о чем это еще может говорить, как не о затаенной досаде? Можно предположить, что Михкель Нугис просто старый ворчун, которому неведомы добрые слова, ласковые взгляды, теплая улыбка, но стоит увидеть, как нежно он отстраняет выдру, влезшую к нему на плечо и с забавным ворчанием засунувшую голову под ворот пиджака, как в этом не остается больше ни капли уверенности.
Реммельгас уже достаточно знал лесника, чтобы понять: можно просидеть до зари и не услышать от лесника ни словечка. Следовало заговорить о чем-нибудь, все равно о чем, только бы отвлечься от этого дурацкого «приключения».
— Я хочу на месте познакомиться с сурруским лесом. Завтра продолжим осмотр вдвоем…
Судя по тому, как мелькнул огонек в трубке, лесник кивнул.
— Я прошел по болоту вдоль реки. Воды там слишком много, лес уже гниет.
Нугис вынул изо рта трубку и сказал:
— Вы еще не пробрались дальше, до Кяанис-озера. Там куда хуже.
«Куда хуже!» Да, лесопосадка и лесосев — вещь хорошая, но еще важнее осушить почву в лесу. Он так и сказал Нугису. Лесник долго не отвечал, лишь продолжал яростно, почти не переставая, раскуривать свою трубку.
— Трудно, — ответил он наконец.
— Мало ли что трудно. В Сурру должно быть легче, потому что тут река протекает, только канавы к ней прорыть — и все.
— Канавы не помогут…
— Почему?
— Течение слабое, да и речка полна — не вытянет воду.
— Не может быть! — воскликнул Реммельгас. — Я был на реке около станции Куллиару, там над камнями вода прямо бурлит и пенится…
— Там-то да…
Большего Реммельгас не узнал — Нугис уклонился от ответа на вопрос, откуда ему известно, что речка не вытянет воду…
— Ну что ж, пора на покой, завтра рано вставать… Доброй ночи…
— Доброй ночи.
Реммельгас уже взялся за ручку двери, когда вспомнил вдруг о еловых побегах на вырубке, и вернулся.
— Еще одно… Я наткнулся сегодня на странную вырубку. Знаете, в районе Каарнамяэ…
— Вот вы куда добрались…
— Да, добрался. Там посеянные елочки лет пяти-шести…
Реммельгас сделал паузу, чтоб дать Нугису время на объяснение, но хоть рука лесника и быстрей принялась гладить по спине Кирр, забравшуюся на колени, старик все-таки промолчал.
— Они не отмечены ни на одной карте. Когда я спрашивал данные о культурах, вы ни слова не сказали о Каарнамяэ. Считаю, что, как лесничий, я вправе знать…
— Леса всегда сеют, что тут удивительного…
— Фашисты этим не увлекались…
— Еще бы!
— Вот видите. А эти елочки проросли из семян, посеянных как раз в годы оккупации. Я думаю, что примерно году в…
— В сорок третьем…
— А те, которые помоложе?
— Позже…
— Кем?
Нугис выбил трубку о край толстой дубовой пепельницы.
Поделиться книгой: