Зеленое золото

— Теми, кто был обязан это делать.

— Вами?

Длинная пауза. Потом:

— И мной… тоже…

— Тоже? Кем же еще?

— Анне…

Теперь настала очередь лесничего замолчать. Он вдруг отчетливо увидел, как на залитой солнцем поляне рослый лесник разрыхляет лопатой клочок земли для сева, а следом за ним торопливо шагает белокурая девочка с мешочком семян в руках… Эта картина была так прекрасна, что лесничий забыл на минуту обо всем. Но хлопнула дверь за стеной дома и он очнулся. Кто-то вошел в ригу… Так они сеяли вдвоем? Нет, это было слишком невероятно.

— А еще?

— Как — еще?

— Кто еще помогал при севе?

— Никто…

Нугис снова набил трубку, спихнул Кирр с колен и поднялся.

— Пойду подброшу лошади сена…

Кирр выскользнула за дверь раньше хозяина. Реммельгас последовал за Нугисом и встал в дверях, опершись о косяк. Высоко-высоко мигали бледные глаза звезд. Стрела и Молния с визгом кинулись за хозяином, какая-то скотина в хлеву гремела цепью. Реммельгас не поверил в выдумку с сеном. Когда Анне вышла во двор, лошадь заржала, очевидно, получив свой ужин.

На фоне закатного неба темнела сеть ветвей старой яблони. Верно, вся она поросла тут мхом. Точно такая замшелая яблоня была под окном дома, в котором вырос Реммельгас. На ней росли жесткие, как камень, и такие кислые яблоки, что от них до ломоты сводило челюсти. А вокруг тоже простирался дремучий лес, только поляна там была попросторней и на ней умещалось два дома: побольше — для лесника, поменьше — для лесорубов. Ни шум городских улиц, ни грохот войны, ни учеба в школе не смогли заглушить воспоминаний о маленьком доме на опушке бескрайнего леса…

Лесничий стоял долго, пока не продрог, потом вернулся в дом и лег на отведенную ему кровать, под белую шуршащую простыню…

Утром Реммельгаса разбудил луч солнца, щекотавший лицо. Он распахнул окно, и в комнату ворвался звонкий тысячеголосый щебет. Казалось, будто в лесу происходит состязание птиц: у какой самый красивый и громкий голос.

В кухне на табурете были приготовлены большой эмалированный таз с холодной водой, мыло, пахнущее хвоей, и длинное льняное полотенце. Реммельгас не спеша помылся, а потом оделся. В доме все еще царила тишина — и лесник и его дочь, видимо, куда-то ушли.

Когда Реммельгас вышел во двор, к нему с лаем бросились собаки. Они остановились в нескольких шагах, расставив ноги и подняв уши, как бы выжидая, что он предпримет. Реммельгас даже немножко испугался, трудно было угадать, что замышляют против него эти шумные существа, ростом чуть не с теленка. Но у Стрелы и Молнии не было злобных намерений. Просто их не взяли с собой в лес, несмотря на все их заискиванье, и они скучали. Они быстро освоились с лесничим, и тут-то началась потеха. Подняв хвосты трубой, собаки носились вокруг Реммельгаса, приносили брошенные им щепки, перепрыгивали через палку и в знак дружбы пытались лизнуть его в лицо своими длинными розовыми языками.

Внезапно собаки пустились во всю мочь к хлеву. Из-за его угла крадущейся походкой вышел коричневый зверек, вытянув плоскую голову с маленькими ушами. Казалось, что собаки с налету собьют с ног выдру, но Кирр оскалила белые острые зубы, и собаки отскочили в сторону. Конечно, больше чем зубы выдры их удержала от нападения на речную хищницу длительная выучка, которая заставила их усвоить, что за дружбу с Кирр хозяин ласкает их, а за вражду жалует плетью и лишением пищи.

Кирр прошествовала к дому, не обращая ни малейшего внимания на тявкающих собак. Она и Реммельгаса как будто не замечала, но едва лесничий шагнул к выдре, как та остановилась и взгляд ее продолговатых глаз скользнул по нему. Как все дикие звери, она не смотрела человеку в глаза.

— Кирр, Киррушка! — позвал Реммельгас. Он и понятия не имел о том, чем привлечь выдру, но ему очень хотелось, чтоб Кирр подошла и уютно устроилась на его коленях, как вчера на коленях Анне. Он сел на ступеньку и, похлопывая себя по ноге, повторил: — Кирр! Киррушка! Прыгай сюда! Хоп!

Выдра не уходила, но и не подходила. Собаки наблюдали за обоими, застыв на месте и подняв уши торчком. Лесничий догадался, что им не раз приходилось стоять так, наблюдая, как приручают выдру. Он продолжал свои попытки.

— Ну, Кирр, иди же! Хоп-хоп!

Но хвостик выдры даже не шевельнулся. Она, по-видимому, обдумывала, как проскочить мимо назойливого чужака в дом.

Реммельгас потерял терпение и повелительно крикнул:

— Ну, полезай же наконец, речная разбойница!

Зверь не привык к тому, чтоб на него кричали, он плотно прижался к земле, готовый каждую минуту удрать. Но тут он услышал что-то гораздо более важное, повернулся и стрелой пустился к лесу, а по пятам за ним, тявкая, помчались Стрела и Молния.

Анне возвращалась из лесу почти бегом. Щеки ее горели. Она держала в руках снятый с головы платок, полы ее расстегнутого пальто развевались. Реммельгас встал и, вспомнив о вчерашнем, вновь почувствовал себя неловко. Анне дружелюбно кивнула ему:

— Доброе утро! Удалось заснуть… после вчерашней ссоры?

— Ссора — это, пожалуй, слишком сильно сказано…

— Все-таки. Едва ли вас когда-нибудь так ругали и в глаза и за глаза, как вчера, — рассмеявшись ответила девушка.

— Да, пожалуй… — согласился Реммельгас. — Но признайтесь, что и вы никогда еще так не попадали впросак, как вчера?

Анне не стала спорить. Она наклонилась к выдре, юлившей у ее ног, сказала лишь раз «хоп», после чего та молнией взобралась к ней на плечо и нежно обвилась вокруг шеи.

— Какой невежливый зверек! — проворчал Реммельгас. — Уж я приглашал, приглашал его к себе на колени, а он только глядел на меня исподлобья.

Анне погладила блестящую шкурку выдры.

— Кирр разборчива…

— Вы и в самом деле все тут колдуны…

— Вы уже прослышали о нашем прозвище?

— Да. И теперь, попав к вам, склонен думать, что оно соответствует истине…

Они вошли в дом. Сняв пальто, Анне быстро принялась наводить порядок на плите и на кухонной полке, рассказывая при этом:

— Да, прозвище это нам дали, пожалуй, не без основания. Моего отца давно уже окрестили старым сурруским колдуном, а теперь и меня порой зовут колдуновой дочкой. Только колдовства тут никакого нет, просто отец изучил свойства растений и умеет их использовать. Он знает, какую настоять траву на случай болей в груди, чем натираться от ревматизма, что класть на свежую, а что на старую рану. Сейчас больные все реже обращаются к помощи сурруского колдуна, а вот во время оккупации наш дом был скорей аптекой или лазаретом, чем лесной сторожкой. Невеликая это премудрость. Тут ровно ничего нет таинственного, отец готов каждому объяснить, что и как, он и делал это не раз, да люди такие беспамятные — они забывают название трав, забывают даже, как они выглядят, и все страшно путают. Узик они принимают за арнику. Не могут отличить купырь от лесного дудника. Им нужен голубой лютик, а они собирают иван-да-марью. Такие странные люди! Ведь даже слепой увидит разницу между тем и другим, настолько она велика, правда?

Реммельгас был не очень уверен в этом — знание растений являлось его слабым местом, — но все-таки кивнул. Анне перескочила на другую тему и рассказала, что они с отцом еще до восхода засели в шалаше на тетеревином току, потому что неподалеку оттуда дня два тому назад раздались выстрелы. Иные браконьеры не поленятся пройти и больше десяти километров, лишь бы подстрелить эту королевскую дичь. Нугис пошел дальше обходом, а Анне поспешила домой, чтобы гость не беспокоился. Они не думали, что лесничий проснется так рано.

Вскоре вернулся домой и Нугис. Никаких охотничьих следов не обнаружилось. Лесник молча посасывал трубку, как видно, совсем не удивляясь тому, что Анне так дружески, так шутливо беседует с лесничим, будто они вчера вовсе и не повздорили.

После завтрака старик спросил:

— С чего же начнем?

— С Кяанис-озера.

Густые пучки бровей Нугиса полезли вверх, но он, ни слова не говоря, пошел в угол за резиновыми сапогами. После непродолжительной паузы Анне сказала:

— Вы не проберетесь до Кяанис-озера.

— Затопило?

— Там теперь настоящее море.

— Но вода-то меня и интересует. Партийная организация поручила мне исследовать район Туликсаареского сельсовета и его мелиоративные возможности. Отправляясь туда, я хочу убить двух зайцев: подготовить материал для доклада об осушительных работах и своими глазами взглянуть, возможно ли зимой заготовлять лес в Сурру.

Нугис при первых же словах Реммельгаса перестал натягивать сапоги. Он с любопытством посмотрел на Реммельгаса и, когда тот кончил, спросил:

— Так вы, значит, партийный?

— Да.

Нугис поглядел на сапог, а потом опять на лесничего.

— И вы говорите, что партия решила приняться за осушение туликсаареского леса?

— Да, решила. За осушение леса и полей.

Нугис резким движением натянул сапог. Поднялся, кивнул головой на дверь.

— Пойдем верхом, обойдем вокруг Каарнамяэ. Я знаю там дорогу повыше, доберемся посуху до самого Кяанис-озера.

Это было первым предложением и одновременно первым советом, данным лесником Нугисом лесничему Реммельгасу. Но, несмотря на сдержанность и лаконичность этого совета, Реммельгаса охватила такая радость, что он даже подмигнул Анне. Сделав это, он сам испугался: какое же последует наказание? Но Анне, по-видимому поняв, что вызвало эту мальчишескую выходку, не рассердилась на Реммельгаса и даже кивнула ему.

Реммельгас не мог долго задерживаться, уже через день ему нужно было возвращаться в Туликсааре. Но раз уж он оказался в Сурру, жаль было бы его покинуть, не изучив основательно. Для двух дней задача эта была нелегкой, особенно если учесть неблагоприятные в это время года условия для передвижения. За себя он не боялся, потому что у него была хорошая физическая подготовка — он считался в школе приличным гимнастом и одним из лучших лыжников, а летом ему приходилось принимать участие в кроссах по пересеченной местности, — но сможет ли пожилой лесник выдержать нужный темп?

Нугис не отставал и не жаловался. Реммельгас получал ответы на все вопросы о возрасте леса, о породах деревьев, о вредителях, о рубках, о давности культур, словом, обо всем, и при проверке ответы оказывались точными. Реммельгасу стало в конце концов казаться, что Нугис смог бы безошибочно ответить, какое количество тетерок вьет гнезда в том или ином квартале, сколько барсучьих семей вырыло тут норы или сколько журавлиных стай прилетело нынешней весной проводить лето на Люмату.

Когда они перед возвращением домой уселись на упавшей березе и закурили, Нугис, растягивая по своей привычке слова, спросил:

— Ну как, не очень… устали, лесничий?

Лесничий сначала подумал, что Нугис разгадал его утренние мысли и теперь в отместку насмехается над ним, но лицо лесника показалось ему искренним и даже смущенным, и он отрицательно покачал головой.

— Тогда я предложил бы сделать маленький крюк в сторону Мяннисалу. Оттуда через реку мы выйдем к квартальной просеке, ведущей в Сурру…

Реммельгас не спросил, что задумал лесник, а последний не дал никаких объяснений. Это была самая трудная за день, самая мокрая и самая грязная часть пути. Вскоре Реммельгас сообразил, что Нугис ведет его по тем местам, которые остались в стороне во время его вчерашнего похода в Сурру.

Они дошли до молодого смешанного леса, через который пролегала вырытая давным-давно магистральная канава. Она должна была отводить воду из леса в реку, но местами засорилась, а местами ее берега осыпались. Прошлогодние березовые листья, упавшие в воду, поднявшуюся до краев, почти не двигались.

От этой канавы шло сквозь молодой смешанный лес несколько осушительных рвов. Хотя их берега тоже пропитались водой, нетрудно было заметить, что вырыли эти рвы недавно, года два-три тому назад. Реммельгас вспомнил о еловых посадках и сказал:

— Я, наверно, не ошибусь, если скажу, что эти канавы вырыты сурруским лесником?

Нугис кивнул. Он озабоченно следил за вышедшей из берегов водой.

— Для пробы сделал… Среди лета, когда тут сухо… Но уже осенью стало ясно, что от моей работы нет никакого проку.

— Магистраль не оттягивает воду?

— Нет… И во всем виновата река…

Нугис замолчал. Ему припомнилось, с какими надеждами он принялся за рытье канав. Этот молодой березняк был его гордостью, но он знал, что от этой гордости ничего не останется, если вода из года в год будет омывать корни деревьев. Потрудился он тут изрядно, но все впустую. Летом от канав была небольшая польза, а весной и осенью — словом, во время половодий — никакой.

— Река? — повторил Реммельгас и почувствовал, что он добрался до первого узлового пункта, до первой исходной позиции. — Вы считаете, что прежде всего следует углубить реку?

— Вот-вот.

Реммельгас настолько задумался о чем-то своем, что даже забыл о героизме лесника, который в одиночку выкопал канавы, чтоб спасти молодой березник от гибели. Лишь около сторожки он вспомнил об этом и спросил:

— Но не один же вы все-таки?..

— Вы про что?

— Про эти канавы?

— Ах, про них… Нет, не один… рабочие тоже помогали.

Реммельгас недоверчиво посмотрел на лесника. Три года тому назад в лесничестве не было никаких землекопов. Наверняка, Нугис копал один… Но начинать следует действительно с углубления реки Куллиару. Все предприятие станет от этого более трудным: углублять реку — это не то, что выкопать канаву в поле. И хотя Реммельгас никогда не принимал участия в углублении рек, ему все же не трудно было вычислить примерный объем работ, который показался настолько огромным, настолько трудно осуществимым, что в поисках выхода Реммельгас забыл тем вечером о своей другой, гораздо более неотложной цели прихода в Сурру: о розысках санного пути на предстоящую зиму.

Когда он на другое утро заговорил о зимней рубке и вывозке леса, в комнате стало тихо. Нугис теребил ус, Анне складывала тарелки одну на другую с такой яростью, что Реммельгас испугался за них. Поняв, что по этому вопросу ему нечего ждать советов от сурруских жителей, он стал жаловаться на заботы, вызванные нехваткой семян, а особенно на недостаток посадочного материала — выращивание саженцев сильно отстает от объема предстоящих работ по возобновлению леса. Хоть этот разговор и разогнал облачко досады на лицах лесника и его дочери, беседа все же не наладилась, и лесник с лесничим принялись молча собираться в лес.

По плану нынешнего дня предстояло обследовать восточную сторону обхода, более сухую и высокую. Они отправились на склон Каарнамяэ. Реммельгас записывал возраст леса, высоту, бонитет, примерное количество фестметров — словом, подготовлял материал для разметки лесосек, о чем Нугис и не подозревал.

От Каарнамяэ лесник повернул на северо-восток, пробормотав, что хочет там что-то осмотреть. Местность тут оказалась холмистая и переменчивая, преобладающим деревом была ель. Нугис, не сворачивая, шел прямо, и наконец они оказались на поляне, имевшей форму прямоугольника.

Поляна была небольшая, чуть побольше полугектара. Пни свидетельствовали о том, что лишь недавно тут гудел могучий ельник. Но не это привлекло внимание Реммельгаса. Он попытался определить по пням, как давно тут сняли лес. Выходило, что всего года четыре-пять тому назад. Как на такую вырубку попали по крайней мере десятилетние ели? О естественном приросте не могло быть и речи, потому что елочки росли дружными, стройными рядами.

Десятилетний ельник на вырубке пятилетней давности… Вот какой орешек предложил ему разгрызть сурруский колдун…

— Ничего не поделаешь, — Реммельгас развел руками. — Признаюсь, не понимаю. Не могу объяснить. Счел бы это чудом, если бы верил в чудеса.

Нугис опустился на пень и набил трубку. Он зажег ее и затянулся несколько раз, после чего заговорил:

— Чуда тут никакого нет… Ельник сняли в сорок четвертом году. Немцы редко забирались так далеко — истреблять придорожный лес было проще и безопасней, — но в тот раз им понадобились особенно длинные бревна. Хуторян штыками погнали в лес. Когда здесь начали пилить, я прибежал, чтоб запретить это. Уговаривал немцев, как мог, предлагал им на выбор любой другой ельник, потому что этот был лучшим в лесу. Ихний фельдфебель вытаращился от злости и, ни слова не говоря, двинул меня прикладом под ложечку. Дух захватило. В глазах потемнело, а рука вдруг оказалась такой легкой на подъем, что я замахнулся… Анне схватила меня за локоть, и вовремя, не то в живых не остался бы.

Нугис молча задымил трубкой, а Реммельгас спросил:

— Так появилась вырубка, но кто посадил ельник?

Нугис отодрал от пня белый трут и, кроша его на кусочки, продолжал:

— Это уже совсем просто. Когда следующей весной оккупантов погнали, а вскоре от них и духу не осталось, мы со своей стороны тоже решили отметить победу. Вот и посадили этот ельник…

— Вы один?

— Нет, Анне тоже…

Реммельгас пощупал пышно разросшиеся, темно-зеленые мягкие ветки.

— С того времени прошло всего четыре года…