Несколько лет тянулись скандальные истории, связанные с эксцентричной фрейлиной Анны Леопольдовны Биной Менгден. Выяснилось, что у нее появился любовник – приезжавший из Холмогор доктор, и в сентябре 1749 года она родила от него ребенка «мужеска пола», за что ее заперли в отдельной комнате, где она буянила, ругалась и дралась с приходившими к ней офицерами. Принц, как и всегда, был тих и кроток. С годами он растолстел, обрюзг, его стали одолевать болезни. После смерти жены он стал жить со служанками, и считалось, что в Холмогорах было немало его незаконных детей, которые, подрастая, становились прислугой Брауншвейгской семьи. Изредка принц писал императрице Елизавете письма: благодарил за присланные бутылки венгерского или еще за какую-нибудь милостыню-передачу. Особенно он бедствовал без кофе, который был ему необходим ежедневно. В своих письмах императрице Елизавете Петровне, а потом Петру III, Екатерине II он проявлял подчеркнутую, даже подобострастную верноподданность, называл себя «коленопреклоненным ничтожеством», «ничтожной пылью и прахом», «несчастным червем», обращавшимся с «униженными и несчастными строками» просьбы к царственной особе. Ни разу он не просил об освобождении, вероятно, понимая, что это нереально. Осенью 1761 года Антон Ульрих написал письмо императрице Елизавете, просил ее «дозволить моим детям учиться читать и писать для того, чтоб им самим быть в состоянии коленопреклоненно обращаться к Вашему императорскому величеству и вместе с со мной до конца нашей жизни молить Бога за здравие и благополучие Вашего величества и вашего семейства».[553] Императрица в ответ, как всегда, безмолствовала. После вступления на трон Екатерины II Антон Ульрих с той же нижайшей просьбой обратился и к ней. Новая государыня в августе 1762 года благосклонно ответила на письмо принца, выразила ему свое участие, но освободить не обещала, дипломатично написав: «Избавление ваше соединено с некоторыми трудностями, которые вашему благоразумию понятны быть могут». Не обещала она помочь и в обучении принцев и принцесс. Вскоре Екатерина II послала в Холмогоры генерала А. И. Бибикова, которому поручалось составить доклад об обстановке в узилище и дать характеристики его обитателям. Бибиков от имени императрицы предложил принцу покинуть Россию для возвращения его в Германию. Но тот отказался от великодушного предложения государыни.
Датский дипломат писал, что принц, «привыкший к своему заточению, больной и упавший духом, отказался от предложенной ему свободы». Это неточно – принц не хотел свободы для себя одного, он хотел уехать вместе с детьми. Но эти условия не устраивали уже Екатерину. В инструкции Бибикову было сказано, что «мы его намерены теперь освободить и выпустить в его отечество с благопристойностию», а детей его «для тех же государственных резонов, которые он по благоразумию своему понимать сам может, до тех пор освободить не можем, пока дела наши государственные не укрепятся в том порядке, в котором они к благополучию нашей империи новое положение теперь приняли». Из этого текста видны причины милосердия и одновременно жестокости государыни. Принц Антон Ульрих не представлял собой никакой угрозы для ее власти, в отличие от его детей, особенно принцев. Пока императрица не укрепилась у власти, они формально – в силу завещания императрицы Анны Иоанновны – оставались претендентами на трон, следуя в династическом порядке за своим старшим братом Иваном. Естественно, сами по себе они и не смогли бы воспользоваться своим весьма эфемерным правом, но императрица не могла не считаться с мнением общества, которое не забывало «Иванушку» и его братьев. Чуть позже агентами и доносчиками были записаны суждения самых разных людей, считавших, что существовавший наверху династический «непорядок» можно легко устранить, выдав императрицу замуж или за Ивана Антоновича, или за одного из «Иванушкиных братьев» – все же царская кровь, не чета низкопородному Григорию Орлову, как известно, мечтавшему о законном браке с императрицей. Вообще, всё, что было связано с «холмогорской комиссией», вызывало болезненную реакцию императрицы как старая, незажившая рана. Ситуация казалась ей безвыходной: и держать невинных людей в заточении ей было жалко, и отпустить, учитывая политические нюансы их статуса, невозможно. Императрица без энтузиазма восприняла доклад Бибикова о его поездке в Холмогоры, в котором он с симпатией и сочувствием писал о принцах и принцессах, которые, оказывается, за долгие годы неволи не утратили человеческого облика, были воспитанны, добросердечны и дружны. И хотя императрица так и не дала разрешения на обучение принцев и принцесс (это не входило в планы государыни и, кроме того, означало бы, что в Холмогоры придется посылать учителей), они были грамотны. В 1773 году принцесса Елизавета собственноручно написала императрице хорошим стилем и почерком, хотя и с ошибками, три письма, в которых умоляла государыню дать им «хотя малое освобождение из заклучения (так!), в коем кроме отца рожденные содержимся».[554] Поднялась тревога: оказывается, дети принца, несмотря на отсутствие учителей, грамотны. Панин, занимавшийся этим делом, сразу же испугался – как бы они не завели переписку с кем-нибудь другим. У арестантов отобрали письменные принадлежности и провели расследование. Выяснилось, что детей писать и читать обучил отец по старой азбуке, которая осталась им от умершей матери, а также по ее священным книгам, которые дети и читали.[555] Примечательно, что делами «Холмогорской комиссии», как и делом Мировича, занимались Н. И. Панин и его помощник Г. Н. Теплов. Как во времена Елизаветы, новые власти больше всего опасались, как бы принцев и принцесс не похитили какие-нибудь авантюристы вроде Зубарева, и предупреждали архангельского губернатора о возможном появлении в тех местах иностранного шпиона.
И все же императрица, человек гуманный и умный, не стала уподобляться своей мстительной предшественнице и в 1763 году освободила из ссылки бывшую фрейлину правительницы Юлию Менгден и адъютанта принца Антона Ульриха полковника Августа Адольфа фон Гаймбурга. Как уже сказано выше, после отъезда Брауншвейгской фамилии в Холмогоры они были оставлены под арестом в Ораниенбурге под охраной более чем сотни солдат и офицеров и там забыты почти на двадцать лет. Впрочем, иногда о них вспоминали в Петербурге. В 1747 году к ним подселили арестованного асессора Семенова, у которого нашли не уничтоженный вовремя указ с титулом императора Ивана Антоновича. Эти «страшные» государственные преступники вызывали сочувствие охраны, ее начальники делали им разные послабления, хотя не упускали случая обогатиться за счет отпущенных на них денег. Завистники коменданта, как это принято в России, «стучали» в Петербург, наряжалось следствие, которое тянулось годами, и на какое-то время «слабая команда» подтягивалась, становилась «сильной», но потом, в соответствии с особенностями нашего народа, вновь превращалась в «слабую». Первый комендант капитан Ракусовский, который, «будучи при оной крепости при арестантах на карауле главным командиром, слабо содержал и имел с ними, яко с неподозрительными людьми, дружеское обхождение». Кроме того, арестанты эти были крестной матерью и отцом его новорожденного сына. За эту вину капитана приговорили к смерти, но позже приговор заменили разжалованием и ссылкой в дальний гарнизон. Не удержал «строгой команды» и его преемник капитан Ахматов. Просьба Гаймбурга к императрице Елизавете отправить больную Юлию к родственникам, а его в Лифляндию, естественно, осталась без ответа.
Мы не знаем, как пережила Юлия разлуку с Анной Леопольдовной и когда она узнала о смерти своей подруги – может быть, только после освобождения. Ссыльные нищенствовали, голодали и даже питались яйцами галок, которые устраивали гнезда на крыше дома, в котором они вместе жили в одной комнате. Потолок протекал, зимой над ними висели сосульки, но узники вели достойную жизнь, не опускались. Согласно легенде, когда Юлию вместе со всеми повезли в ссылку в Ораниенбург, рижский мясник, увидав поезд несчастных ссыльных, бросился домой, вынес из дома Библию и бросил ее в сани, в которых ехала Юлия Менгден. Она читала ее сотни раз и знала почти всю наизусть.[556] В Ораниенбурге Юлия и Гаймбург проводили все время в труде. Юлия распускала свои старые шелковые юбки и делала из них кокошники – мечту сельских модниц окрестных деревень. Привязавшийся к ссыльным солдат-охранник и его жена выменивали эти кокошники на лен и шерсть. Старый полковник чесал и мотал шерсть и лен, Юлия пряла, ткала и вязала, а солдат с женой продавали эти поделки. Жили они дружно, позволяли себе иногда пропустить по рюмочке вина и чашке кофе, и на этот пир приглашали своих благодетелей – солдата и его жену. Когда Гаймбург уже не мог работать, он сидел с ребенком солдата, пока тот с женой ходил по деревням с поделками Юлии. После освобождения Юлии императрица Екатерина II, восхищенная ее несгибаемым мужеством и терпением, встретилась с ней, и та показала государыне вытканную ею в ссылке юбку и даже похвасталась, что таким же образом обшивала и своего товарища по несчастью полковника Гаймбурга. Выпущена из Холмогор была и ее несчастная сестра Бина Менгден, уже совсем утратившая разум.
По-видимому, появление А. И. Бибикова, человека гуманного и доброго, как и необыкновенно любезные письма новой государыни возбудили в Брауншвейгской семье какие-то смутные надежды если не на свободу, то хотя бы на облегчение тюремного режима. Поэтому в сентябре 1763 года принц осмелился просить у императрицы «чуть более свободы»: разрешить детям посещать службу в стоявшей рядом с тюрьмой церкви. Екатерина ответила отказом, как и на его просьбу дать детям «чуть более свежего воздуха» (их большую часть года держали в здании).[557]
Так и не дождался Антон Ульрих ни немного свободы, ни немного свежего воздуха, ни того, чтобы дела императрицы Екатерины приняли благоприятное для него положение. К шестидесяти годам он одряхлел, стал слепнуть и, просидев в заточении 34 года, скончался 4 мая 1776 года. Умирая, он просил дать его детям «хотя бы малое освобождение».[558] Ночью гроб с его телом охранники тайно вынесли во двор и похоронили там возле церкви, без священника, без обряда, как самоубийцу, бродягу или утопленника. Провожали ли его в последний путь дети? Даже этого мы не знаем. Скорее всего, это разрешено не было – им запрещали выходить из дома. Но известно, что они крайне тяжело перенесли смерть отца и жестоко страдали от печали. В следующем, 1777 году семью ждала другая тяжелая потеря – умерли одна за другой две старушки – кормилицы и няньки принцев Анна Иванова и Анна Ильина. Они давно стали близкими членами семьи, родными людьми.
Принцы и принцессы после смерти отца прожили в заточении еще четыре года. К 1780 году они уже давно были взрослыми: глухой Екатерине шел 39-й год, Елизавете было 37, Петру – 35 и Алексею – 34 года. Все они были слабыми, с явными физическими недостатками, много и подолгу болели. О старшем сыне, Петре, очевидец писал, что «он сложения больного и чахоточного, несколько кривоплеч и кривоног. Меньшой сын Алексей – сложения плотноватого и здорового... имеет припадки». Дочь принца Екатерина «сложения больного и почти чахоточного, притом несколько глуха, говорит немо и невнятно и одержима всегда разными болезненными припадками, нрава очень тихого».
Но, несмотря на жизнь в неволе, все они выросли разумными, добрыми и симпатичными людьми. Все визитеры, приезжавшие к арестантам, вслед за Бибиковым отмечали, что их встречали доброжелательно, что семья принца на редкость дружная. Как писал Головцын, «при первом своем приезде из разговоров я приметить мог, что отец детей своих любит, а дети к нему почтительны и несогласия между ними никакого не видно». Как и Бибиков, Головцын отмечал особую смышленость принцессы Елизаветы, которая, заплакав, сказала, что «единственная их вина – появление на свет» и что она надеется, что, может быть, императрица их освободит и возьмет ко двору.[559]
Побывавший у них уже после смерти Антона Ульриха генерал-губернатор Вологодского наместничества А. П. Мельгунов писал о принцессе Екатерине Антоновне, что, несмотря на ее глухоту, «из обхождения ее видно, что она робка, уклонна, вежлива и стыдлива, нрава тихого и веселого; увидя других в разговорах смеющихся, хотя и не знает причины, но делает им компанию...». С принцессой Елизаветой Мельгунов разговаривал свободно – она была умна и обстоятельна. Когда принцесса заговорила с Мельгуновым о том, что семья посылала раньше просьбы императрице, «я, – писал Мельгунов, – вознамерясь испытать разум ее и расположение мыслей, почел сей случай удобным к тому и для того спросил ее, в чем бы то их прошение состояло? Она мне отвечала, что первая их просьба, когда еще отец был здоров, а они очень молоды, состояла в том, чтоб дана им была вольность, но когда сего не получили и отец их ослеп, а они из молодых своих лет вышли, то сие их желание переменилось на другое, то есть просили уж наконец, чтоб позволено им было проезжаться, но на то ответа не получили». Сказанное принцессой и записанное Мельгуновым точно отражает ситуацию 1760—1770-х годов, когда Екатерина повела себя, в общем, так же как и Елизавета Петровна: на все просьбы – молчание. Все просьбы о свободе или хотя бы об облегчении режима отвергались ею. Екатерина считала, что всё это «хлопот наделать может». А зачем они были ей нужны? Эти люди как бы перестали для нее существовать. Государыня никогда им не писала и даже не посочувствовала, когда они потеряли своего отца. Как и прежде, их строго охраняли и в доме, и во время прогулок на огороде. Но их стали лучше кормить, меньше обворовывать и довольно часто из Петербурга привозили новые красивые вещи. Елизавета говорила Мельгунову, что с началом царствования Екатерины они будто воскресли – «до того времени нуждались во всем, даже и башмаков не имели».
Видно, мечта о свободе не оставляла принцессу Елизавету, и она вновь с горечью говорила Мельгунову об их несбывшемся желании «жить в большом свете», научиться светскому обращению. «Но в теперешнем положении, – продолжала Елизавета Антоновна, – не остается нам ничего больше желать, как только того, чтобы жить здесь в уединении, в Холмогорах. Мы всем довольны, мы здесь родились, привыкли к здешнему месту и застарели, так для нас большой свет не только не нужен, но и тягостен, для того, что мы не знаем, как с людьми обходиться, а научиться уже поздно».
«Касательно же до братьев, – продолжал Мельгунов свой отчет императрице, – то оба они, по примечанию моему, не имеют, кажется, ни малейшей в себе природной остроты, а больше видна их робость, простота, застенчивость, молчаливость и приемы, одним малым ребятам приличные. Однако ж меньшой из них, Алексей, кажется, что посвязнее, посмелее и осторожнее большего своего брата Петра. Но что лежит до большего, то из поступков его видно, что обитает в нем сущая простота и нраву слишком веселого потому, что смеется и хохочет тогда, когда совсем нет ничего смешного... Живут же между собою дружелюбно, и притом... незлобивы и человеколюбивы, и братья повинуются и слушают во всем Елисаветы. Упражнение их состоит в том, что летом работают в саду, ходят за курами и утками и кормят их, а зимою бегаются взапуски на деревянных лошадях по пруду, в саду их имеющемуся, читают церковные книги и играют в карты и шашки, девицы же, сверх того, занимаются иногда шитьем белья».[560]
У Елизаветы было несколько просьб, от которых у Алексея Петровича Мельгунова, человека тонкого, гуманного и сердечного, вероятно, всё перевернулось в душе: «Просим исходатайствовать нам у Ея императорского величества ту одну милость, чтоб 1) позволено нам было выезжать из дому на луга для прогулки, мы-де слыхали, что есть там цветы, каких в нашем саду нет»; второе – чтобы пускали к ним дружить жен офицеров охраны – «а то-де нам одним бывает скучно!». Третья просьба: «По милости-де Ея императорского величества присылают к нам из Петербурга корнеты, чепчики и токи, но мы их не употребляем для того, что ни мы, ни девки наши не знают, как их надевать и носить. Так сделайте милость... пришлите такого человека, который бы мог нас в них наряжать». Еще принцесса попросила, чтобы баню перенесли подальше от дома и повысили жалованье их служителям и разрешили им выходить из дому. В конце этого разговора с Мельгуновым Елизавета сказала, что если выполнят эти просьбы, «то мы весьма будем довольны и ни о чем более утруждать не будем и ничего не желаем и рады остаться в таком положении навек».
Мельгунов не сказал принцам и принцессам, что его приезд к ним – не просто инспекционная поездка. Дело в том, что Екатерина все-таки решилась выслать Брауншвейгскую фамилию за границу – сделать то, чего не сделала Елизавета Петровна почти за сорок лет до этого. Императрица завязала переписку с датской королевой Юлией Маргаритой, сестрой Антона Ульриха и теткой холмогорских пленников, и предложила поселить их в Норвегии, тогдашней провинции Дании. Королева ответила, что может разместить их даже в самой Дании. Мельгунов был направлен в Холмогоры, чтобы составить доклад, на основе которого императрица могла бы вынести решение. Прочитав доклад Мельгунова, Екатерина II дала указ готовить детей Анны Леопольдовны и Антона Ульриха к отъезду. Начались сборы. Неожиданно в скромных палатах архиерейского дома засверкали золото, серебро, бриллианты – это везли и везли подарки императрицы: гигантский серебряный сервиз, бриллиантовые перстни мужчинам и серьги женщинам, невиданные чудесные пудры, помады, туфли, платья.
Семь немецких и пятьдесят русских портных в Ярославле поспешно готовили платье для четверых узников. Чего стоят одни «шубы золотого глазета на собольем меху» для принцесс Екатерины Антоновны и Елизаветы Антоновны! И хотя императрица была чистокровной немкой, поступила она по-российски – знай наших! Пусть датские родственники видят, как содержат у нас арестантов царской крови.
26 июня 1780 года Мельгунов объявил Брауншвейгской фамилии указ императрицы об отправке их в Данию, к тетушке. Они были потрясены. «Я не могу, – писал Екатерине Мельгунов, – здесь представить, коликим страхом, смешанным купно с удивлением и радостию, поражены они были от сих слов. Ни один из них не мог выговорить ни слова, но потоки слез, из глаз их лиющиеся, частое коленопреклонение и радость, на лицах их разливавшаяся, обнаруживала ясно чистосердечную их благодарность». Они благодарили за вольность, но только просили поселить их в маленьком городке, подальше от людей. Любопытно, что все они говорили на холмогорском, «северном наречии», что поначалу столичным визитерам, знавшим, что они едут к людям, в которых течет не только кровь Романовых, но и кровь древних мекленбургских и брауншвейгских герцогов, казалось странным, непривычным.
Ночью 27 июня принцев и принцесс вывели из дома. Впервые в жизни они вышли за пределы тюрьмы, сели на яхту и поплыли вниз по широкой, красивой Двине, кусочек которой они всю свою жизнь видели из окна. Когда в сумраке белой архангельской ночи появились угрюмые укрепления Новодвинской крепости, братья и сестры стали рыдать и прощаться – они подумали, что их обманули и что на самом деле их ждут одиночки крепостных казематов. Но их успокоили, показав на стоявший на рейде фрегат «Полярная звезда», готовившийся к отплытию.
До самого конца Антоновичей строго охраняли, и специально назначенный для руководства операцией полковник Циглер получил строгий указ не давать арестантам писать и отправлять письма, никого к ним не допускать. «Но если бы кто, – отмечалось в инструкции, – сверх ожидания, отважился войти на фрегат силою и тем вознамерился бы отнять из рук Циглера принцев и принцесс, в таковом случае велено ему отражать силу силою и оборониться до последней капли крови». К счастью, пункта об убийстве пленников в инструкции не было – видно, к 1780 году дела Екатерины приняли «надлежащее положение».
Ночью 1 июля капитан фрегата М. Арсеньев отдал приказ поднять якоря. Дети Анны Леопольдовны навсегда покидали свою родину. Они плакали, целуя руки провожавшего их Мельгунова. Плавание выдалось на редкость тяжелым. Долгих девять недель непрерывные штормы, туманы, встречные ветры мешали «Полярной звезде» дойти до берегов Норвегии. Мы не знаем, о чем думали и говорили ее пассажиры. Наверно, сидели, тесно прижавшись друг к другу, молились по-русски русскому Богу, мечтая лишь об одном – умереть вместе.
Но судьба благоволила к ним. 30 августа 1780 года показался Берген. Здесь Антоновичей пересадили на датский корабль. Они по-прежнему не были свободны, и их насильно разлучили со слугами – побочными братьями и сестрами, которых, как положено по тупым бюрократическим законам (ведь на слуг нет бумаги!), оставили на российской территории – на палубе «Полярной звезды».
Вырванные из привычной им обстановки, окруженные незнакомыми людьми, говорящими на чужом языке, принцы и принцессы были несчастны и лепились друг к другу. Тетка-королева поселила их в маленьком городке Горсенсе в Ютландии; она писала Екатерине: «Постараюсь озолотить им цепи», чтобы ввести их в образ жизни датского двора. Но всё это были только слова, королева ни разу не пожелала повидаться с племянниками. А они, как старые птицы, выпущенные на свободу, были к ней не приспособлены и стали один за другим умирать. Первой в октябре 1782 года умерла их предводительница – принцесса Елизавета. В 1787 году умер принц Алексей, в 1798-м – принц Петр. Дольше всех, целых 66 лет, прожила старшая, принцесса Екатерина, та самая, которую уронили в суете ночного переворота 25 ноября 1741 года.
В августе 1803 года император Александр I получил письмо как будто из другой, давно ушедшей эпохи. Принцесса Екатерина Антоновна просила царя, чтобы ее забрали домой, в Россию, в монастырь, жаловалась, что, пользуясь ее болезнями и неведением, датские придворные и слуги грабят ее и «все употребляй денга для своей пользы, и что они были прежде совсем бедны и ничего не имели, а теперича они оттого зделались богаты, потому что всегда лукавы были... Я всякий день плачу и не знаю, за что меня сюда Бог послал и почему я так долго живу на свете, и я всякий день поминаю Холмогор, потому что мне там был рай, а тут – ад». Государь молчал. И, не дождавшись ответа, последняя дочь несчастной брауншвейгской четы умерла 9 апреля 1807 года.
Заключение
Император молчал, потому что Россия, искалечив судьбы и жизни этих несчастных людей, виновных только в том, что они появились на свет, сразу же после высылки отказалась от них. Когда в декабре 1780 года русский посланник в Копенгагене барон Сакен передал императрице Екатерине II вопрос датского правительства: будут ли в России публиковать сообщение о высылке Брауншвейгской фамилии за границу, то государыня отвечала: «Мы желаем, чтоб вы, при случае повторения такового вопроса, отзывались от себя собственно, что все сии принцы
Ни вины, ни жалости, ни раскаяния за содеянное с невинными людьми нет в этих холодных словах великой императрицы. А наверное, должно было быть – государственные деятели ответственны не только за свои деяния, но и за дела и грехи своих предшественников, за историю своей страны. Вспоминается царь Алексей Михайлович, который в 1652 году послал в Соловецкий монастырь Никона, чтобы доставить в Москву прах митрополита Филиппа Колычева, задушенного в тверском Отроче монастыре по приказу Ивана Грозного Малютой Скуратовым за слова правды и упрека, брошенные царю-убийце при всем народе. Алексей Михайлович передал Никону специальное покаянное письмо, которое тот зачитал прямо перед гробницей мученика. В своем письме русский царь слезно просил Филиппа простить «согрешение прадеда нашего царя и великого князя Иоанна, совершенное против тебя нерассудно завистью и неудержанием ярости».
Екатерина, как человек нового века Просвещения, безверия и прагматизма, думала иначе, чем царь Алексей Михайлович, и не была в этом исключением в длинном ряду правителей России, которым никогда не стыдно и никого не жалко. Императрица приказала российскому посланнику всячески избегать встреч с принцами и принцессами, а российским путешественникам и морякам, на всякий случай, заказала, «опасаясь гнева нашего», заезжать в Горсенс. Но все-таки, тоже на всякий случай, посланник должен был регулярно доносить о происходящем вокруг обломков Брауншвейгской фамилии – а вдруг враги России, которые, как известно, никогда не дремлют, используют какого-нибудь из этих немощных и больных стариков для своих гнусных целей подрыва могущества и безопасности Российской империи.
Приложения
1
Манифест, сочиненный графом Остерманом о назначении императрицею Анною принца Иоанна наследником русского престола
Божиею милостию мы, Анна, императрица и самодержица всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верным подданным.
Какое Мы истинное матернее попечение имели от самого вступления нашего на наследный самодержавный Всероссийский императорский престол об империи нашей и обо всех верных наших подданных, и какое наше неусыпное непрестанное радение и усердное старание было. В начале об утверждении и вящем распространении православной нашей веры греческого исповедания, об установлении истинного правосудия на охранение обидимых о поправлении, и о порядочном основательном учреждении государственных сил на защищение от всякого нападения, об учреждении училищ, на воспитание молодых людей в страхе Божии, и для обучения оных во всяких государству полезных науках, об умножении фабрик и мануфактур, и купечества к государственной пользе, и об учреждении многих иных государству и подданным нашим полезных порядков, и генерально обо всем том, что к прямому благополучию верных наших подданных, и к приведению любезного нашего Отечества с часу на часу в вящее цветущее состояние служить могло, о том мы здесь не распространяем, понеже всем нашим верным подданным о том известно, и столь многие от нас учиненные новые уставы, регламенты и учреждении и публикованные манифесты явно засвидетельствуют. Мы же должны всемогущему Богу, от которого всякое благо происходит, от искреннего Нашего сердца благодарение воздать, что Он по щедротам своим все наши дела благословил, в бывших трудных войнах, которые для обороны и защищения верных наших подданных вести принуждены были, нашим заступником и защитою был, и все наши усердные труды и старание такими счастливыми происхождениями милостиво венчал, что безопасность империи нашей с великим оной умножением и приращением славы и почтения у всего света совершенно утверждена, и все наши верные подданные плодами оных в покое пользуются и пользоваться могут.
При таких его божеских благословениях мы себя должны признаваем матернее наше попечение продолжать; и паче всего труды распространять, дабы империя наша и все верные подданные в таком благополучном состоянии на все пребудущие времена, и в руце Божией состоящиеся случаи, постоянно и неотменно содержаны были. И в таком Богу угодном намерении рассудили мы за потребно заблаговременно о наследстве сей нашей Всероссийской империи по дарованной нам от Бога самодержавной власти по довольном и зрелом рассуждении собственного совершенного нашего соизволения, с призыванием Его Божеской милости и благословения нижеследующее законное определение учинить, а именно: назначиваем и определяем после нас в законные наследники нашего Всероссийского императорского престола и империи, нашего любезнейшего внука благоверного принца Иоанна, рожденного от родной нашей племянницы ее высочества благоверной государыни принцессы Анны в супружестве с светлейшим принцем Антоном Улрихом, герцогом Брауншвейг-Люнебургским, которому нашему любезному внуку мы титул великого князя всея России всемилостивейшее от сего времени пожаловали. А ежели Божеским соизволением оный любезный наш внук благоверный великий князь Иоанн прежде возраста своего и не оставя по себе законно рожденных наследников преставится, то в таком случае определяем и назначиваем в наследники первого по нем принца брата его от вышеозначенной нашей любезнейшей племянницы, ее высочества благоверной государыни принцессы Анны, и от светлейшего принца Антона Улриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского рождаемого, а в случае и его преставления других законных из того же супружества рождаемых принцев всегда первого таким порядком, как выше сего установлено. И понеже о учиненном в 1722 году февраля 5 дня и от всех чинов и верных подданных Всероссийского государства торжественною присягою утвержденному о наследстве уставу всегда в высокой воле и соизволении правительствующих государей Всероссийского самодержавного престола состоит: кого похотят по себе учинить наследником, в чем и все чины верные наши подданные в 1731-м году нам торжественно же присягали.
Того ради мы о сем нашем всемилостивейшем соизволении и определении всенародно объявляем с всемилостивейшим именным повелением, дабы все наши верные подданные как духовного, так и мирского военного и гражданского чина и всякого звания, в должном повиновении и послушании сего нашего устава и определения, как верным подданным надлежит, торжественную присягу учинили по приложенной при сем форме, прося при том всемогущего Бога о продолжении нашего века и дражайшего здравия, и о щедротном его благословении сего нашего едино к пользе государства и верных подданных наших касающегося матернего верного намерения. И для того мы сие наше о наследстве учиненное определение собственноручно подписали, и указали оное и формуляр присяги напечатав всенародно публиковать, и во все наше государство для исполнения по оному разослать.
Подлинный за подписанием Ея императорского величества собственной руки, октября 5 дня 1740 года.
Печатан при Сенате октября 6 дня 1740 года.
(Печатается по:
2
Клятвенное обещание
Хотя я уже всепресветлейшей, державнейшей великой государыне Анне Иоанновне, императрице и самодержице Всероссийской, яко моей истинной и самодержавной государыне, в верном подданстве в 1730 и 1731 годех присяги чинил, однако ж в подтверждение всенижайшей и всеподданнейшей моей верности чрез сие аз, нижеименованный, обещаюсь и кленуся Всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хощу и должен с настоящими и будущими наследниками моими не токмо Ея величеству, но и по ней Ея величества высоким наследником любезнейшему Ея императорского величества внуку, благоверному великому князю Иоанну, рожденному от родной Ея величества племянницы, Ея высочества государыни принцессы Анны в супружестве со светлейшим принцом Антоном-Улрихом, герцогом Брауншвейг-Люнебургским, а ежели Божеским соизволением оный, любезный Ея величества внук, благоверный великий князь Иоанн, прежде возраста своего и не оставя по себе законнорожденных наследников, преставится, то в таком случае определенным и назначенным от Ея величества в наследники первому по нем принцу, брату ево от вышеозначенной Ея величества любезной племянницы, Ея высочества благоверной государыни принцессы Анны и от светлейшаго принца Антона-Улриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского раждаемого, а в случае и его преставления, другим законным из того же супружества раждаемым принцом, всегда по них первому таким порядком, как выше сего означено, которые по соизволению и самодержавной ее от Бога данной императорской власти определены и к восприятию самодержавного Всероссийского престола удостоены, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть и все к высокому Ея величеству и оных определенных от нея наследников самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконные и впредь узаконяемые по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том во всем живота своего в потребном случае не щадить и при том по крайней мере старатись споспешествовать во всем неотменно, что к Ея величества и оного определенного от Ея величества наследника, благовернаго великаго князя Иоанна или по нем других наследников-принцов, братей его, как выше сего означено, верной службе и пользе государственной во всяких случаях касатися может, так как я пред Богом и судом его Страшным в том ответ дать могу, как суще мне Еосподь Бог душевно и телесно да поможет. В заключении же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.
(Печатается по: Брауншвейгские князья в России в первой половине XVIII века. Gottingen, 1993. С. 136–137)
3
Манифест и копия с завещания императрицы Анны о восшествии на престол Иоанна III и регентстве Бирона
Божиею милостию мы, Иоанн Третий, император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем во всенародное известие.
Понеже по воле всемогущего Бога всепресветлейшая державнейшая великая государыня Анна Иоанновна, императрица и самодержица Всероссийская, наша любезнейшая государыня бабка от сего временного в вечное блаженство сего месяца 17 числа в 9 часу пополудни отъиде, а о наследствии престола Всероссийского, по выданному от Ее императорского величества манифесту от 5 сего октября, нам яко наследному государю и по нас рождаемым впредь родным нашим братьям принцам всегда первому из них принцу, все чины Российского государства в верной своей службе присягами утвердили, а б числа сего ж месяца оная наша любезная государыня бабка Ее императорское величество блаженной вечнодостойной памяти Анна Иоанновна самодержица Всероссийская о управлении всяких государственных дел до семнадцати лет возраста нашего по регламентам и уставам и прочим определениям и учреждениям от прадеда нашего блаженной и вечнодостойной памяти государя императора Петра Великого, и по нем Ее императорского величества блаженной же и вечнодостойной памяти и благополучного государствования учиненным без всяких отмен особый устав определение и всемилостивейший указ всем нашим верным подданным учинить, и оный всемилостивейшее собственною своею рукою укрепить и подписать соизволила, с которого для всенародного известия при сем сообщается печатная копия. И понеже по оному учиненному от вышеупомянутой любезнейшей государыни бабки нашей и в народе публикованному манифесту 5 сего месяца и подтвержденным от всех чинов присягам императорский Всероссийский престол восприяли мы, наследный великий государь Иоанн Третий, император и самодержец Всероссийский, того ради во всенародное известие сим манифестом объявить повелели: дабы все наши верные подданные как духовного, так воинского и гражданского всякого чина и достоинства люди о том ведали, и нам яко истинному и природному своему государю императору верно служили, и пока мы достигнем в семнадцать лет возраста нашего, о управлении государственных как духовных, военных, так политических и гражданских дел вышеупомянутый учиненный от любезнейшей нашей государыни бабки блаженной и вечнодостойной памяти государыни Анны Иоанновны, императрицы и самодержицы Всероссийской устав определение и всемилостивейший указ без изъятия по всеподданнической своей вернорабской должности, свято и ненарушимо содержали и по оному поступали без всяких отмен и в том вновь присягами утвердили.
Подлинный за подписанием всего министерства и генералитета. Октября 17 дня 1740 года.
Божиею милостию мы Анна императрица и самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем всем нашим верным подданным.
Понеже мы по матерней нашей к государству и к верным подданным нашим любви имея попечение о предбудущем оных твердом благополучии и безопасности за благо и потребно рассудили о наследии императорского нашего престола благовременное определение учинить, и по даровании нам от всевышнего Бога самодержавной императорской власти любезнейшего внука нашего благоверного государя великого князя Иоанна наследником нашим чрез публикованный о том от пятого числа сего месяца всемилостивейший наш указ объявить. А при том не меньше же и о том стараться имеем, чтобы намерение наше о неотменном после нас содержании и сохранении счастливо установленной в империи нашей формы правительства по желанию нашему исполнено было. А по воле Божеской случиться может, что помянутый внук наш в сие ему определенное наследство вступить имеет в невозрастных летах, когда он сам правительство вести в состоянии не будет: того ради всемилостивейшее определяем, чтоб в таком случае и во время его малолетства правительство и государствование именем его управляемо было чрез достаточного к такому важному правлению регента, который бы как о воспитании малолетнего государя должное попечение имел, так и правительство таким образом вел, дабы по регламентам и уставам, и прочим определениям и учреждениям от дяди нашего блаженной и вечнодостойной памяти государя императора Петра Великого и по нем во время нашего благополучного государствования учиненным, как в духовных, военных, так и в политических и гражданских делах поступано было без всяких отмен. К чему мы, по всемилостивейшему нашему матернему милосердию к империи нашей и ко всем нашим верным подданным, во время малолетства упомянутого внука нашего великого князя Иоанна, а именно до возраста его семнадцати лет, по данной нам от всещедрого Бога самодержавной императорской власти определяем и утверждаем сим нашим всемилостивейшим повелением регентом государя Эрнста Иоанна, владеющего светлейшего герцога Курляндского, Лифляндского и Семигальского, которому во время бытия его регентом даем полную мочь и власть управлять на вышеозначенном основании все государственные дела, как внутренние, так и иностранные, и сверх того в какие бы с коею иностранною державою в пользу империи нашей договоры и обязательства вступил и заключил, и оные имеют быть в своей силе как бы от самого Всероссийского самодержавного императора было учинено, так что по нас наследник должен оное свято и ненарушимо содержать. Не меньше же ему регенту по такой ему порученной власти вольно будет о содержании сухопутной и морской силы, о государственной казне, о надлежащих по достоинствам и по заслугам к Российской империи всяких награждениях, и о всех прочих государственных делах и управлениях такие учреждения учинить, как он по его рассмотрению запотребно в пользу Российской империи изобретет. А ежели Божеским соизволением оный любезный наш внук благоверный великий князь Иоанн, прежде возраста своего и не оставя по себе законнорожденных наследников преставится, то в таком случае определяем и назначиваем в наследники первого по нем принца брата его от нашей любезнейшей племянницы, Ее высочества благоверной государыни принцессы Анны, и от светлейшего принца Антона Улриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского рождаемого, а в случае и его преставления других законных из того же супружества рождаемых принцев всегда первого, и при оном быть регентом до возраста их семнадцать лет упомянутому же государю Эрнсту Иоанну, владеющему светлейшему герцогу Курляндскому, Лифляндскому и Семигальскому, и управлять всякого именования государственные дела как выше сего установлено, а в таком случае, ежели б паче чаяния по воле Божеской случиться могло, что вышеупомянутые наследники как великий князь Иоанн, так и братья его преставятся, не оставя после себя законнорожденных наследников, или предвидится иногда о ненадежном наследстве, тогда должен он регент для предостережения постоянного благополучия Российской империи, заблаговременно с кабинет-министрами и Сенатом и генералами-фельдмаршалами и прочим генералитетом о установлении наследства крайнейшее попечение иметь, и по общему с ними согласию в Российскую империю сукцессора избрать и утвердить, и по такому согласному определению имеет оный Российской империи сукцессор в такой силе быть, яко бы по нашей самодержавной императорской власти от нас самих избран был. И яко мы вышеописанное определение по довольному и здравому рассуждению в пользу нашей империи и всех наших верных подданных учинили, того ради чрез сие всемилостивейше повелеваем, чтобы все государственные чины, как духовные, так военные и гражданские и другие, какого бы звания ни были, в управлении по должностям своим дел оному регенту были во всем так как нам послушны, и в пользу империи все его повеления и учреждения исполняли. А между тем несумненно уповаем, что оный определенный от нас регент по имеющей чрез многие годы к нам верной ревности оставшей нашей императорской фамилии достойное и должное почтение показывать и по их достоинству о содержании оных попечение иметь будет. И яко с одной стороны такое регентское правление Его любви герцогу Курляндскому натуральным образом неинако как тягостно и трудно быть может, и он сию тягость принять из единой к нам и к государству и подданным нашим любви и ревности склонился. Тако и с другой стороны, ежели б такие обстоятельства как в рассуждении собственного Его любви состояния, так и других в тягость ему приключающихся околичностей, случись что он правление регентское необходимо снизложить пожелает, то мы на оное снизложение ему всемилостивейшее соизволяем, и в таком случае ему регенту с общего совета и согласия кабинета, Сената, генералов фельдмаршалов и прочего генералитета, учредить такое правление, которое бы в пользу нашей империи и наших верных подданных до вышеписанных наследника нашего уреченных лет продолжиться могло. И учиняя такое учреждение может он регент по своему изволению или здесь остаться, или в свое герцогство возвратиться, в чем ему упомянутым нашим кабинет-министрам, Сенату, генералам фельдмаршалам и генералитету всякое вспоможение и удовольствие учинить. И для вящего утверждения мы сие нашею собственною рукою подписали и нашею печатью утвердили. Дано в Санкт-Петербурге Октября шестого дня тысяща семьсот четыредесятого года.
Подлинный подписан собственною Ее императорского величества рукою тако: Анна.
Печатано при Сенате. Октября 18 дня 1740 года.
(Печатается по:
4
1740 г. ноября 9. Манифест (копия) об отрешении от регентства Империи герцога Курляндского Бирона
Божиею милостию мы, Иоанн Третий, император и самодержец всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем чрез сие во всенародное известие. Хотя по всепресветлейшей, державнейшей, Великой Государыни Анны Иоанновны, Императрицы и Самодержицы Всероссийской, вселюбезнейшей нашей Государыни бабки, блаженной и вечнодостойной памяти, учиненному и при манифесте нашем, от 18 дня октября, в народе публикованному определению, регентом Всероссийской нашей Империи, Вов время нашего малолетства, определен и учрежден был светлейший герцог Курляндский Эрнст Иоанн. Но при том, по тому же Ея Императорского Величества определению, ему, герцогу, именно поведено сие свое регентство вести и отправлять по государственным нашим правам, конституциям и прежним как он Ея Императорского Величества, так и от всепресветлейших Ея Императорского Величества предков определениям и учиненным государственным уставам, и особливо ему же притом поведено не токмо о дражайшем здравии и воспитании нашем должное попечение иметь, но и к вселюбезнейшим нашим родителям и ко всей нашей императорской фамилии достойное и должное почтение оказывать, и, по их достоинству, о содержании оных попечение иметь. Но вместо должного, по тому Ея Императорского Величества определению, исполнения, мы, к великому нашему неудовольству, усмотреть принуждены были: коим образом он, герцог Курляндский, тотчас по восприятии сего своего регентства и, не обождав еще, чтобы тело Ея Императорского Величества земле предано было, не токмо многие государственным нашим правам и прежним определениям противные поступки чинить, но, что наивящше есть, к любезнейшим нашим родителям, их высочествам государыне нашей матери и государю нашему отцу такое великое непочитание и презрение публично оказывать, и при том еще со употреблением непристойных угрозов, такие дальновидные и опасные намерения объявить дерзнул, по которым не токмо вышепомянутые любезнейшие наши государи родители, но и мы сами, и покой и благополучие Империи нашей в опасное состояние приведены быть могли б: и для того желая и должна себя признавая таким оного герцога Курляндского частоупомянутому Ея Императорского Величества учиненному определению нарушительным и явно противным поступкам и дальновидным его нам, любезнейшим нашим родителям, всей императорской нашей фамилии и государству нашему опасным видам и намерениям заблаговременно упреждать необходимо принуждена себя нашли, по всеподданнейшему усердному желанию и прошению всех наших верных подданных духовного и мирского чина, оного герцога от того регентства отрешить, и по тому же всеподданнейшему прошению всех наших верных подданных оное правительство Всероссийской нашей Империи, во время нашего малолетства, вселюбезнейшей нашей государыне матери, ея императорскому высочеству государыне принцессе Анне (которой мы отныне титул великой княгини всероссийской придать соизволили) поручить и отдать во всем с такою властию и силою, и на таком основании, как по вышеписанному Ея Императорского Величества блаженнейшей памяти определению правительство вести и отправлять учреждено и поведено было. И дабы все наши верные подданные как духовного, так мирского всякого чина и достоинства люди о том ведали, и нам, яко истинному своему государю и императору, верно служили, и по сему нашему уставу ея императорскому высочеству, великой княгине всероссийской Анне, нашей любезнейшей государыне матери, в правлении нашей Всероссийской Империи, во время нашего малолетства, во всем должное повиновение и послушание отдали, и сие наше всемилостивейшее определение не нарушимо содержали и по оному без всяких отмен поступали, а в том торжественную присягу нам учинили б, того ради всемилостивейшее указали сим нашим печатным манифестом для всенародного известия о том публиковать. Подлинный за подписанием всего Синода, министерства и генералитета. Ноября 9 дня 1740 года.
(Печатается по:
Список основной литературы и опубликованных источников
Брауншвейгские князья в России в первой половине XVIII века. Gottingen, 1993.
Внутренний быт Русского государства с 17-го октября 1740 года по 25-е ноября 1741 года по документам, хранящимся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1880. Т. 1–2.
Дворцовые перевороты в России. 1725–1825. Ростов н/Д., 1998.
Дело о Курляндском герцоге Эрнсте Иоанне Бироне // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1862. Кн. 1. Смесь.
Записка Бирена //
Изложение вин графов: Остермана, Миниха, Головкина и других сужденных в первые месяцы вступления на престол императрицы Елисаветы //
Империя после Петра. 1725–1765. М., 1998.
Материалы, касающиеся до суда над Бироном и ссылки его //
На российском престоле. Монархи российские после Петра Великого. М., 1993.
Описи делам по секретной коллегии... относительно принца и принцессы Брауншвейг-Люнебургских и их семейства // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1861. Кн. 2.
Перевороты и войны. М., 1997.
Приключения посадского человека Ивана Зубарева //
Сборник императорского Русского Исторического общества. Т. 6. СПб., 1871; Т. 80. СПб., 1892; Т. 85. СПб., 1893; Т. 86. СПб., 1893; Т. 91. СПб., 1894; Т. 96. СПб., 1896; Т. 99. СПб., 1897.
Холмогорская секретная комиссия: Грустная повесть об ужасной судьбе российского императора и его семьи, написанная Владимиром Стасовым для другого императора и извлеченная с архивной полки для читателя Леонидом Левиным. Архангельск, 1993.
Основные даты жизни императора Ивана Антоновича и членов его семьи
Поделиться книгой: