Полное собрание сочинений. Том 15. Февраль-июнь 1907

Неверно, что кадеты «правели» только с понижением, а не с подъемом революции. Вспомните «Начало»{94}, товарищи из «Народной Думы». Вспомните статьи – в духе «Витте – агент биржи, Струве – агент Витте». Хорошие это были статьи! Хорошее было время… с меньшевиками мы тогда не расходились в оценке кадетов… Чтобы правильно осветить отношение кадетов к подъему революции или к подъемам революции, надо сказать: революция показывается на улицу – кадет показывается в передней у министра.

Струве у Витте в ноябре 1905 г. Кто-то из кадетов у кого-то из черносотенцев в июне 1906 г. Милюков у Столыпина – 15-го января 1907 г. Так было – так будет…

* * *

Экономически обосновывая свои взгляды на кадетов, «Народная Дума» заключает:

«При слабом развитии городов в России и при преобладающем влиянии в городской промышленности крупной индустрии, наша средняя и мелкая городская буржуазия имеет слишком мало влияния на общую экономическую жизнь страны, чтобы чувствовать себя такой же самостоятельной политической силой, какой себя чувствовали в свое время английская или французская…». Очень хорошо и вполне справедливо. Только это не к кадетам относится. И затем, тут уже вполне отпадает то якобы марксистское противопоставление «крупной городской прогрессивной» и «мелкой сельской отсталой» буржуазии, которым пытались не раз оправдать меньшевистскую тактику… «Сделать же своим орудием пролетариат она не может, потому что пролетариат борется уже под собственным с.-д. знаменем…». Верно!.. «Вот где источник всех ее шатаний, всей ее нерешительности в борьбе с самодержавным крепостническим строем…». Тоже верно, только не про кадетов, а про трудовые партии и группы, опирающиеся не только на сельскую, но и на городскую мелкую буржуазию!

«…Этой же относительной слабостью городской буржуазной демократии объясняется и то, что как только наши буржуазные демократы начинают леветь, они сейчас же теряют городскую почву под ногами и начинают вязнуть в крестьянско-народническом болоте».

Верно! Тысячу раз верно! О таком полном подтверждении «Народной Думой» большевистской тактики мы не смели и мечтать. «Как только наши буржуазные демократы начинают леветь, – они становятся народниками». Именно так: левые буржуазные демократы, это и есть народники. А кадеты только прикидываются демократами, а на деле вовсе не демократы. Поэтому, поскольку пролетариату приходится делать буржуазную революцию вместе с буржуазной демократией, – постольку ему суждено выступать в политическом «блоке» в широком смысле слова, относя сюда не только избирательные и не только парламентские соглашения, но и совместные действия без всяких соглашений с левой, т. е. народнической мелкой буржуазией, против черных и против к.-д.!

Quod erat demonstrandum – что и требовалось доказать.

В следующий раз побеседуем с «Народной Думой» специально о народниках.

II[44]

Если признать, что «народники – левые соседи кадетов», что они «постоянно колеблются между к.-д. и с.-д.», то отсюда неизбежно вытекает признание большевистской политики: заставлять народников становиться на сторону с.-д. против черносотенцев и против к.-д.

Этот неизбежный вывод из своих признаний меньшевики стараются ослабить или отклонить ссылкой на то, что крестьянство, будучи «революционнее и демократичнее» либералов, в то же время «проникнуто реакционными социальными утопиями» и стремится «в области экономической повернуть назад колесо истории».

Это рассуждение, очень обычное в нашей с.-д. литературе, заключает в себе большую и логическую и историко-экономическую ошибку. Сравнивают аршины с пудами, реакционность крестьянских идей о социалистической революции с реакционностью либеральной политики в буржуазной революции.

Если по отношению к задачам социализма крестьяне стоят, несомненно, за реакционные утопии, то либеральные буржуа по отношению к этим задачам стоят за реакционные расправы вроде июня 1848 г. или мая 1871 года{95}.

Если же в данной, т. е. буржуазной, революции крестьянство и его идеологи, народники, ведут реакционную политику по сравнению с либералами, то марксист никогда не признает народников более левыми, более революционными, более демократичными, чем либералов.

Ясно, что тут что-то не так.

Сравните аграрную политику либералов и народников. Есть ли в ней экономически-реакционные черты в данное время? Стремление ограничить мобилизацию землевладения реакционно у обеих партий. Но чиновнический характер кадетской аграрной политики (помещичьи-бюрократические земельные комитеты) делает ее реакционность гораздо более опасной практически и немедленно. Значит, по этому пункту сравнение всецело не в пользу либералов.

«Уравнительность» землепользования… Идея равенства мелких производителей реакционна, как попытка искать позади, а не впереди, решения задач социалистической революции. Пролетариат несет с собой не социализм равенства мелких хозяев, а социализм крупного обобществленного производства. Но та же идея равенства есть самое полное, последовательное и решительное выражение буржуазно-демократических задач. Марксистам, забывшим это, можно посоветовать обратиться к первому тому «Капитала» Маркса и к «Анти-Дюрингу» Энгельса. Идея равенства выражает всего цельнее борьбу со всеми пережитками крепостничества, борьбу за самое широкое и чистое развитие товарного производства.

У нас часто забывают об этом, когда говорят о реакционности народнических «уравнительных» аграрных проектов.

Равенство не только идейно выражает наиболее полное осуществление условий свободного капитализма и товарного производства. И материально, в области экономических отношений земледелия, вырастающего из крепостничества, равенство мелких производителей является условием самого широкого, полного, свободного и быстрого развития капиталистического сельского хозяйства.

Это развитие идет в России давно. Революция ускорила его. Весь вопрос в том, пойдет ли оно по типу, так сказать, прусскому (сохранение помещичьего хозяйства с закабалением кнехта, платящего «по справедливой оценке» за голодный надел) или по типу американскому (уничтожение помещичьего хозяйства, переход всей земли к крестьянам).

Это – основной вопрос всей нашей буржуазно-демократической революции, вопрос ее поражения или победы.

Социал-демократы требуют перехода всей земли к крестьянам без выкупа, т. е. решительно борются за второй, выгодный для народа, тип развития капитализма. При борьбе крестьян с крепостниками-помещиками самым сильным идейным импульсом в борьбе за землю является идея равенства, – и самым полным устранением всех и всяких остатков крепостничества является создание равенства между мелкими производителями. Поэтому идея равенства является самой революционной для крестьянского движения идеей не только в смысле стимула к политической борьбе, но и в смысле стимула к экономическому очищению сельского хозяйства от крепостнических пережитков.

Поскольку народники мечтают, что равенство может держаться на основе товарного производства, что это равенство может быть элементом развития к социализму, – постольку их воззрения ошибочны, их социализм реакционен. Это должен знать и помнить всякий марксист. Но марксист изменил бы своему делу исторического рассмотрения особых задач буржуазно-демократической революции, если бы он забыл, что эта же самая идея равенства и всевозможные планы уравнительности являются самым полным выражением задач не социалистической, а буржуазной революции, задач борьбы не с капитализмом, а с помещичьим и бюрократическим строем.

Либо эволюция прусского типа: крепостник-помещик становится юнкером. На десятилетие укреплена помещичья власть в государстве. Монархия. «Обшитый парламентскими формами военный деспотизм»{96} вместо демократии. Наибольшее неравенство в сельском и в остальном населении. Либо эволюция американского типа. Уничтожение помещичьего хозяйства. Крестьянин становится свободным фермером. Народовластие. Буржуазно-демократический строй. Наибольшее равенство среди сельского населения, как исходный пункт и условие свободного капитализма.

Такова на деле историческая альтернатива, подкрашиваемая лицемерием кадетов (ведущих страну по первому пути) и социально-реакционным утопизмом народников (ведущих ее по второму).

Ясно, что пролетариат должен все силы направить на поддержку второго пути. Только в этом случае трудящиеся классы всего скорее изживут последние буржуазные иллюзии, – ибо социализм равенства есть последняя буржуазная иллюзия мелкого хозяина. Только в этом случае народные массы, учась не из книг, а из опыта, на деле испытают в самое короткое время бессилие всех и всяких уравнительных прожектов, бессилие – против власти капитала. Только в этом случае пролетариат скорее всего стряхнет с себя «трудовые», т. е. мещанские традиции, избавится от неизбежно падающих на него теперь буржуазно-демократических задач и всецело отдастся своим собственным, действительно классовым, т. е. социалистическим задачам.

Только непонимание соотношения между буржуазно-демократическими и социалистическими задачами заставляет иных с.-д. бояться политики доведения до конца буржуазной революции.

Только непонимание задач и сущности буржуазной революции порождает рассуждения вроде следующих: «Она (наша революция) в последнем счете порождена не интересами крестьян, а (??) интересами развивающегося буржуазного общества» или «эта революция буржуазная и потому (!!??) она не может идти под крестьянским знаменем и руководством» («Народная Дума», № 21, от 4 апреля). Выходит, что крестьянское хозяйство в России стоит на какой-то иной, не на буржуазной, почве! Интересы крестьянской массы это и есть интересы самого полного, быстрого и широкого «развития буржуазного общества», развития «американского», а не «прусского». Именно поэтому буржуазная революция может идти под «крестьянским руководством» (вернее: под пролетарским руководством, если крестьяне, колеблясь между к.-д. и с.-д., пойдут в общем и целом за с.-д.). Буржуазная революция под руководством буржуазии может быть только неоконченной революцией (т. е. не революцией, а реформой, говоря строго). Она может быть действительной революцией только под руководством пролетариата и крестьянства.

«Наше Эхо» №№ 10 и 12, 5 и 7 апреля 1907 г.

Печатается по тексту газеты «Наше Эхо»

Предисловие к русскому переводу книги «Письма И. Ф. Беккера, И. Дицгена, Ф. Энгельса, К. Маркса и др. К Ф. А. Зорге и др.»

Написано 6 (19) апреля 1907 г.

Напечатано в 1907 г. в книге, изданной в С.-Петербурге П. Дауге

Печатается по тексту книги

Предлагаемое русской публике собрание писем Маркса, Энгельса, Дицгена, Беккера и других вождей международного рабочего движения прошлого века представляет из себя необходимое дополнение к нашей передовой марксистской литературе.

Мы не будем здесь подробно останавливаться на важности этих писем для истории социализма и для всестороннего освещения деятельности Маркса и Энгельса. Эта сторона дела не требует пояснений. Отметим только, что для понимания печатаемых писем необходимо знакомство с основными работами по истории Интернационала (см. Jekk: «Интернационал». Русский перевод в издании «Знания»), затем немецкого и американского рабочего движения (см. Фр. Меринг: «История германской социал-демократии» и Морис Хилквит: «История социализма в Америке») и т. д.

Мы не намерены также пытаться дать здесь общий очерк содержания этой переписки и оценку различных исторических периодов, к которым она относится. Меринг превосходно выполнил это в своей статье: «Der Sorgesche Briefwechsel» («Neue Zeit», 25. Jahrg., Nr. 1 und 2), которая приложена будет, вероятно, издателем к настоящему переводу или появится в отдельном русском издании{97}.

Для русских социалистов в переживаемую нами революционную эпоху особенный интерес представляют те уроки, которые борющийся пролетариат должен вынести из знакомства с интимными сторонами деятельности Маркса и Энгельса на протяжении почти 30 лет (1867–1895). Неудивительно поэтому, что и в нашей с.-д. литературе первые попытки познакомить читателей с письмами Маркса и Энгельса к Зорге делались в связи с «боевыми» вопросами социал-демократической тактики в русской революции (плехановская «Современная Жизнь»{98}, меньшевистские «Отклики»{99}). На оценке тех мест печатаемой переписки, которые особенно важны с точки зрения современных задач рабочей партии в России, мы и намерены остановить внимание читателей.

Всего чаще высказывались Маркс и Энгельс в своих письмах о злободневных вопросах англо-американского и немецкого рабочего движения. Это понятно, ибо они были немцами, которые жили в то время в Англии и переписывались с своим американским товарищем. О французском рабочем движении и особенно о Парижской Коммуне Маркс высказывался гораздо чаще и обстоятельнее в тех письмах, которые он писал немецкому с.-д. Кугельману[45].

Сравнение того, как высказывались Маркс и Энгельс по вопросам англоамериканского и немецкого рабочего движения, чрезвычайно поучительно. Если принять во внимание, что Германия, с одной стороны, Англия и Америка, – с другой, представляют из себя различные стадии капиталистического развития, различные формы господства буржуазии, как класса, во всей политической жизни этих стран, – то указанное сравнение приобретает особенно большое значение. С научной точки зрения, мы наблюдаем здесь образчик материалистической диалектики, уменье выдвинуть на первый план и подчеркнуть различные пункты, различные стороны вопроса в применении к конкретным особенностям тех или иных политических и экономических условий. С точки зрения практической политики и тактики рабочей партии, мы видим здесь образчик того, как творцы «Коммунистического манифеста» определяли задачи борющегося пролетариата применительно к различным этапам национального рабочего движения разных стран.

В англо-американском социализме Маркс и Энгельс всего резче критикуют его оторванность от рабочего движения. Красной нитью, через все их многочисленные отзывы о «С.-д. федерации» (Social-Democratic Federation) в Англии{100} и об американских социалистах, проходит обвинение в том, что они превратили марксизм в догму, в «окаменелую (starre) ортодоксию», что они видят в нем «символ веры, а не руководство для действия»{101}, что они не умеют приладиться к идущему около них, теоретически беспомощному, но живому, массовому, могучему рабочему движению. «Где были бы мы теперь, – восклицает Энгельс в письме от 27 января 1887 г., – если бы мы в период времени от 1864 г. до 1873 г. всегда хотели бы идти рука об руку только с теми, которые открыто признавали нашу программу?»{102}. А в предыдущем письме (28 декабря 1886 г.), касаясь вопроса о влиянии на рабочий класс в Америке идей Генри Джорджа, он пишет:

«Один или два миллиона рабочих голосов, поданных в ноябре за действительную («bona fide») рабочую партию, в данную минуту бесконечно важнее, чем сотня тысяч голосов, поданных за безукоризненную, в теоретическом отношении, программу».

Это – очень интересные места. У нас нашлись социал-демократы, поспешившие использовать их в защиту идеи «рабочего съезда» или чего-то вроде ларинской «широкой рабочей партии». Почему же не в защиту «левого блока»? спросим мы таких скороспелых «использователей» Энгельса. Письма, из которых взяты цитаты, относятся к тому времени, когда рабочие в Америке голосовали на выборах за Генри Джорджа. Г-жа Вишневецкая – американка, вышедшая замуж за русского и переводившая сочинения Энгельса, – просила его, как видно из ответа Энгельса ей, раскритиковать хорошенько Г. Джорджа. Энгельс пишет (28 декабря 1886 г.), что для этого не настало еще время, ибо пусть лучше рабочая партия начнет складываться на не совсем чистой программе. Потом-де сами рабочие поймут, в чем дело, «научатся на своих ошибках», а мешать «все равно на основании какой бы то ни было программы – национальному скреплению рабочей партии, я считал бы большой ошибкой»{103}.

А, разумеется, всю нелепость и реакционность идей Г. Джорджа с точки зрения социалистической Энгельс превосходно понимал и многократно отмечал. В переписке Зорге есть интереснейшее письмо К. Маркса от 20 июня 1881 г., где он дает оценку Г. Джорджу, как идеологу радикальной буржуазии. «Теоретически Г. Джордж совсем отсталый человек» (total arrière), – писал Маркс{104}. И с этим настоящим социалистом-реакционером не боялся вместе идти на выборах Фр. Энгельс, лишь бы были люди, умеющие предсказать массам «последствия их собственных ошибок» (Энгельс, в письме от 29 ноября 1886 года){105}.

Про «рыцарей труда» (Knights of Labor){106}, тогдашнюю организацию американских рабочих, Энгельс писал в том же письме: «слабейшей их стороной (буквально: гнилая, faulste) было – политическое воздержание…». «Одним из первых важнейших шагов всякой вновь вступающей в движение страны должна быть организация самостоятельной рабочей партии, все равно каким бы путем это ни было достигнуто, лишь бы она была действительно рабочей партией»{107}.

Очевидно, что отсюда нельзя вывести ровно ничего в защиту прыжка от социал-демократии к беспартийному рабочему съезду и т. п. Необходимость же допускать иногда совместную выборную кампанию с радикальными «социал-реакционерами» должен вывести отсюда всякий, кто не хочет подпасть под обвинение Энгельса в принижении марксизма до «догмы», «ортодоксии», «сектантства» и т. п.

Но интереснее, конечно, остановиться не столько на этих американско-русских параллелях (мы должны были их коснуться, чтобы ответить противникам), – сколько на основных чертах англо-американского рабочего движения. Эти черты – отсутствие сколько-нибудь крупных, общенациональных демократических задач перед пролетариатом; полное подчинение пролетариата буржуазной политике; сектантская оторванность кучек, горсток социалистов от пролетариата; ни малейшего успеха социалистов на выборах перед рабочими массами и т. д. Кто забывает эти основные условия и берется делать широкие выводы из «американско-русских параллелей», тот обнаруживает крайнюю поверхностность.

Если Энгельс напирает так на экономические организации рабочих в подобных условиях, то это потому, что речь идет о наиболее установившихся демократических порядках, выдвигающих перед пролетариатом чисто социалистические задачи.

Если Энгельс напирает на важность самостоятельной рабочей партии, хоть с плохой программой, то это потому, что речь идет о странах, где до тех пор ни намека не было ни на какую политическую самостоятельность рабочих, – где рабочие волочились и волочатся в политике больше всего за буржуазией.

Пытаться распространять выводы, взятые из таких рассуждений, на страны или на исторические моменты, где пролетариат раньше создал свою партию, чем либеральные буржуа, – где пролетариат не имеет и тени традиций в голосовании за буржуазных политиканов, – где на очереди непосредственно стоят не социалистические, а буржуазно-демократические задачи, – пытаться делать это, значит издеваться над историческим методом Маркса.

Наша мысль будет еще яснее читателю, если мы сопоставим отзывы Энгельса об англо-американском движении с отзывами о немецком.

Таких отзывов тоже масса в печатаемой переписке и крайне интересных. И красной нитью через все эти отзывы проходит нечто совсем иное: предостережение против «правого крыла» рабочей партии, беспощадная (иногда – как у Маркса в 1877–1879 гг. – бешеная) война с оппортунизмом в социал-демократии.

Подтвердим это сначала цитатами из писем, а потом остановимся на оценке этого явления.

Прежде всего, тут приходится отметить отзывы К. Маркса о Хёхберге и Ко. Фр. Меринг в своей статье «Der Sorgesche Briefwechsel» старается смягчить нападки Маркса, как и позднейшие нападки Энгельса на оппортунистов, – старается, по нашему мнению, несколько чрезмерно. В частности, относительно Хёхберга и Ко, Меринг отстаивает свое мнение о неверной оценке Марксом Лассаля и лассальянцев{108}. Нас же интересует здесь, повторяем, не историческая оценка правильности или преувеличенности нападений Маркса на таких-то именно социалистов, а принципиальная оценка Марксом определенных течений в социализме вообще.

Жалуясь на компромиссы немецких с.-д. с лассальянцами и Дюрингом (письмо от 19 октября 1877 г.), Маркс осуждает также компромисс «с целой бандой незрелых студентов и преумнейших докторов» («доктор» по-немецки – научная степень, соответствующая нашему «кандидату» или «окончившему университет по 1-му разряду»), «поставивших себе задачей дать социализму «более высокое идеалистическое» направление, то есть заменить его материалистическую базу – (требующую, раньше чем ею оперировать, объективного изучения) – новой мифологией со всеми ее богинями: справедливостью, свободой, равенством и fraternité (братством). Одним из представителей этого направления является «вкупившийся» в партию издатель журнала «Zukunft»{109}, д-р Хёхберг – допускаю с «самыми благими» намерениями, но я на всякие «намерения» плюю. Редко появлялось на свет божий что-либо более жалкое и с более «скромной претензией», как программа его «Zukunft'а»» (письмо № 70){110}.

В другом письме, писанном почти через два года (19 сентября 1879 г.), Маркс опровергает сплетни, будто за И. Мостом стоят они с Энгельсом, и подробно рассказывает Зорге о своем отношении к оппортунистам в немецкой с.-д. партии. Журнал «Zukunft» вели Хёхберг, Шрамм и Эд. Бернштейн. Маркс и Энгельс отказались участвовать в подобном издании, а когда зашла речь об основании при участии того же Хёхберга и при его денежной помощи нового партийного органа, то Маркс и Энгельс сначала требовали для контроля за этой «смесью из докторов, студентов и катедер-социалистов» принятия назначенного ими ответственного редактора Гирша, а затем обратились с прямым циркуляром к Бебелю, Либкнехту и другим вождям с.-д. партии, предупреждая: что будут открыто бороться против «такого опошления (Verluderung – еще более сильное слово по-немецки) теории и партии», если направление Хёхберга, Шрамма, Бернштейна не изменится.

Это была та пора в немецкой с.-д. партии, про которую Меринг писал в своей «Истории» – «Год смуты» («Ein Jahr der Verwirrung»), После «исключительного закона» партия не сразу нашла верный путь, ударившись сначала в анархизм Моста и оппортунизм Хёхберга и Ко. «Эти люди, – пишет Маркс про последнего, – в теоретическом отношении нули, а в практическом никуда не годны, хотят социализм (о котором они имеют понятие по университетскому рецепту) и, главным образом, социал-демократическую партию сделать умереннее, а рабочих просветить, или, как они выражаются, привить им «элементы образования», сами имея только путаные полузнания, и, кроме того, они раньше всего ставят себе задачей поднять значение партии в глазах мелкой буржуазии. Все же они представляют из себя ни больше ни меньше, как убогих контрреволюционных болтунов»{111}.

«Бешеная» атака Маркса привела к тому, что оппортунисты отступили и… стушевались. В письме от 19 ноября 1879 г. Маркс извещает, что Хёхберга из редакционной комиссии удалили, а от его идей отреклись все влиятельные вожаки партии, Бебель, Либкнехт, Бракке и т. д.{112} Партийный орган с.-д. «Социал-Демократ»{113} стал выходить под редакцией Фольмара, который тогда стоял на революционном крыле партии. Еще год спустя (5 ноября 1880 г.) Маркс рассказывает, что они с Энгельсом постоянно боролись против «жалкого» (miserabel) ведения этого «Социал-Демократа» и боролись часто резко («wobei's oft scharf hergeht»). Либкнехт был у Маркса в 1880 г. и обещал, что наступит «улучшение» во всех отношениях{114}.

Мир был восстановлен, и война не выплыла наружу. Хёхберг отошел, а Бернштейн стал революционным социал-демократом… по крайней мере, до смерти Энгельса в 1895 году.

От 20 июня 1882 г. Энгельс пишет к Зорге, рассказывая об этой борьбе уже как о прошлом: «В общем дела в Германии идут прекрасно. Правда, господа партийные литераторы пытались вызвать в партии реакционный поворот, но с треском провалились. Издевательства, которым всюду подвергаются рабочие социал-демократы, сделали их еще более революционными, чем они были три года тому назад… Эти господа (партийные литераторы) во что бы то ни стало хотели, ценою кротости, смирения и подлизывания, выклянчить отмены закона против социалистов, так беспардонно лишившего их литературного заработка. С падением этого закона раскол, несомненно, обнаружится, и господа Фиреки и Хёхберги и т. д., образовав из себя правое крыло, отпадут; с ними можно будет от времени до времени вступать в переговоры, пока они наконец совершенно не стушуются. Это мнение было нами высказано сейчас же после введения закона против социалистов, когда Хёхберг и Шрамм напечатали в «Ежегоднике» в высшей степени гнусную оценку партийной деятельности и требовали более благопристойного, воспитанного и элегантного образа действия со стороны партии»{115} («jebildetes» – вместо gebildetes. Энгельс подразумевает берлинский акцент немецких литераторов).

Предсказание бернштейниады{116}, сделанное в 1882 году, замечательно подтвердилось в 1898 и следующих годах.

И с тех пор, особенно после смерти Маркса, Энгельс – можно без преувеличения сказать: неустанно – «перегибает палку», искривляемую немецкими оппортунистами.

Конец 1884 года. Осуждаются «мещанские предрассудки» немецких с.-д. депутатов рейхстага, голосовавших за субсидию пароходству («Dampfersubvention» см. в «Истории» Меринга). Энгельс сообщает Зорге, что ему приходится много переписываться по этому поводу (письмо от 31 декабря 1884 г.){117}.

1885-ый год. Оценивая всю историю с «Dampfersubvention», Энгельс пишет (3 июня), что «дело чуть не дошло до раскола». «Филистерство» депутатов с.-д. было «колоссально». «Мелкобуржуазно-социалистическая фракция неизбежна в такой стране, как Германия», – говорит Энгельс{118}.

1887-ой год. Энгельс отвечает Зорге, который писал ему, что партия срамит себя выбором в депутаты людей вроде Фирека (социал-демократ хёхбергского покроя). Ничего не поделаешь, – оправдывается Энгельс, – неоткуда взять рабочей партии хороших депутатов в рейхстаг. «Господам же правого крыла известно, что они терпимы только вследствие закона против социалистов и что в первый же день, в который партия легче вздохнет, они будут из нее выброшены». Да и лучше вообще, «пусть партия стоит выше своих парламентских героев, чем обратно» (3 марта 1887 г.). Либкнехт – примиренец, – жалуется Энгельс, – он все фразами прикрывает разногласия. Но когда дойдет дело до раскола, – в решительную минуту он будет с нами{119}.

1889-ый год. Два международных социал-демократических конгресса в Париже{120}. Оппортунисты (с французскими поссибилистами{121} во главе их) раскололись с революционными с.-д. Энгельс (ему было тогда 68 лет) бросается в бой, как юноша. Ряд писем (начиная с 12 января до 20 июля 1889 г.) посвящен борьбе с оппортунистами. Достается не только им, но и немцам, Либкнехту, Бебелю и др., за их примиренство.

Поссибилисты продались правительству, – пишет Энгельс 12 января 1889 г. А членов английской «С.-д. федерации» (S.D.F.) он изобличает в союзе с поссибилистами{122}. «Беготня и громадная переписка по поводу этого проклятого съезда не оставляют мне времени ни для чего другого» (11 мая 1889 г.). Поссибилисты хлопочут, а наши спят, – сердится Энгельс. Теперь даже Ауэр и Шиппель требуют, чтобы мы шли на конгресс поссибилистов. Но это открыло «наконец» глаза Либкнехту. Энгельс вместе с Бернштейном пишет памфлеты (подписанные Бернштейном, – Энгельс их называет: «наши памфлеты») против оппортунистов{123}.

«За исключением S.D.F., поссибилисты во всей Европе не имеют на своей стороне ни одной из социалистических организаций (8 июня 1889 г.). Им, следовательно, ничего другого не остается, как вернуться назад к несоциалистическим тред-юнионам» (к сведению наших поклонников широкой рабочей партии, рабочего съезда и т. д.!). «Из Америки к ним прибудет один только делегат от рыцарей труда». Противник тот же, что и в борьбе с бакунистами: «с тою только разницей, что знамя анархистов заменено знаменем поссибилистов; та же продажа своих принципов буржуазии за концессии в розницу, а главное за теплые местечки для вожаков (члены городской думы, биржи труда и т. д.)». Брусе (вождь поссибилистов) и Гайндман (вождь соединившейся с поссибилистами S.D.F.) нападают на «авторитарный марксизм» и хотят составить «ядро нового Интернационала».

«Ты не можешь себе представить, до чего немцы наивны! Мне стоило громадных усилий разъяснить, даже самому Бебелю, в чем собственно тут дело» (8 июня 1889 г.){124}. И когда оба конгресса состоялись, когда революционные с.-д. превзошли числом поссибилистов (объединенных с тред-юнионистами, с S.D.F., с частью австрийцев и т. д.), то Энгельс ликует (17 июля 1889 г.){125}. Его радует, что примиренческие планы и предложения Либкнехта и др. не удались (20 июля 1889). «А нашей сентиментальной примиренческой братии за все ее дружелюбие было поделом получить грубый пинок в самое мягкое место». «Авось, это их вылечит на некоторое время»{126}.

…Прав Меринг («Der Sorgesche Briefwechsel»), что Маркс и Энгельс в «хорошем тоне» смыслили мало: «не долго раздумывали, нанося удар, но и не хныкали по поводу каждого ими полученного удара». «Если вы думаете, – писал однажды Энгельс, – что ваши булавочные уколы могут пронзить мою старую, хорошо выдубленную, толстую кожу, – то вы ошибаетесь»{127}. И эту нечувствительность, приобретенную ими, – пишет Меринг о Марксе и Энгельсе, – они предполагали и у других.

1893-ий год. Расправа с «фабианцами»{128}, которая сама собою напрашивается… для суждения о бернштейнианцах (недаром ведь Бернштейн «воспитал» свой оппортунизм в Англии на «фабианцах»). «Фабианцы здесь в Лондоне представляют из себя банду карьеристов, имеющих, однако, достаточно здравого смысла, чтобы понять неизбежность социального переворота; но не доверяя эту гигантскую работу одному грубому пролетариату, они соблаговолили встать во главе его. Страх перед революцией – их основной принцип. Они «интеллигенты» par excellence[46]. Их социализм есть муниципальный социализм: коммуна, а не нация должна, по крайней мере, на первых порах, сделаться собственницей средств производства. Свой же социализм они рисуют крайним, но неизбежным следствием буржуазного либерализма. Отсюда их тактика: не вести решительной борьбы с либералами, как с противниками, а толкать их к социалистическим выводам, т. е. надувать их, «пропитывать либерализм социализмом», не противопоставлять либералам социалистических кандидатов, а подсовывать их либералам, т. е. обманным путем проводить их… Но, что они при этом либо сами будут обмануты, либо надуют социализм, они, конечно, не понимают.

Фабианцы издали, наряду с разной дрянью, и несколько хороших пропагандистских сочинений, и это наилучшее из всего того, что в этой области было сделано англичанами. Но как только они возвращаются к своей специфической тактике: затушевыванию классовой борьбы, так дело плохо. Из-за классовой борьбы они фанатически ненавидят Маркса и всех нас.

Фабианцы насчитывают, конечно, много буржуазных сторонников, а потому они и располагают «большими деньгами»…»{129}.

Классическая оценка интеллигентского оппортунизма в социал-демократии

1894-й год. Крестьянский вопрос. «На континенте, – пишет Энгельс 10 ноября 1894 г., – по мере того, как движение разрастается, увеличивается и стремление к еще большим успехам, а охота на крестьян, в буквальном смысле этого слова, входит в моду. Сначала французы, устами Лафарга, заявили в Нанте, что не только не наше дело ускорять разорение мелкого крестьянства – для нас об этом позаботится капитализм, – но что нужно прямо-таки защищать крестьянина против фиска, ростовщиков и крупных землевладельцев. Но с этим мы уж согласиться никак не можем, ибо это, во-первых, глупо, а во-вторых – и невозможно. Вслед за этим во Франкфурте выступает Фольмар, который вообще намеревается подкупить крестьян, причем крестьянин, с которым он имеет дело в верхней Баварии, не то, что прирейнский мелкий, задавленный долгами крестьянин, а средний и самостоятельный крупный земледелец, эксплуатирующий батраков и батрачек и торгующий скотом и хлебом. А с этим без отказа от всех принципов согласиться невозможно»{130}.

1894 год, 4-го декабря: «…Баварцы сделались очень и очень оппортунистичны и превратились чуть ли не в простую народную партию (я говорю о большинстве вождей и о многих новичках, вошедших в партию); в баварском ландтаге они голосовали за бюджет в целом, а особенно Фольмар организовал агитацию среди крестьян с целью привлечь на свою сторону не батраков, а верхнебаварских крупных земледельцев – людей, владеющих от 25–80 акров земли (от 10–30 гектаров), т. е. совершенно не могущих обойтись без наемных рабочих…»{131}.

Отсюда мы видим, что на протяжении более чем десяти лет Маркс и Энгельс систематически, неуклонно боролись с оппортунизмом в немецкой с.-д. партии и преследовали интеллигентское филистерство и мещанство в социализме. Это крайне важный факт. Широкая публика знает, что немецкая социал-демократия считается образцом марксистской политики и тактики пролетариата, но не знает, какую постоянную войну приходилось вести основоположникам марксизма против «правого крыла» (выражение Энгельса) этой партии. Что вскоре после смерти Энгельса эта война из тайной стала явной, – это не случайность. Это – неизбежный результат десятилетий исторического развития германской социал-демократии.

И теперь перед нами особенно отчетливо встают две линии энгельсовских (и марксовских) советов, указаний, поправок, угроз и назиданий. Англо-американских социалистов они всего настойчивее призывали слиться с рабочим движением, вытравить из своих организаций узкий и заскорузлый сектантский дух. Немецких с.-д. они всего настойчивее учили: не впадайте в филистерство, в «парламентский идиотизм» (выражение Маркса в письме от 19-го сентября 1879 г.){132}, в мещански-интеллигентский оппортунизм.

Разве не характерно, что наши социал-демократические кумушки затрещали о советах первого рода и поджали губы, обходя молчанием советы второго рода? Разве такая односторонность в оценке писем Маркса и Энгельса не является лучшим показателем некоторой нашей, российской, социал-демократической… «односторонности»?

В настоящее время, когда международное рабочее движение проявляет симптомы глубокого брожения и шатания, когда крайности оппортунизма, «парламентского идиотизма» и филистерского реформизма вызвали обратные крайности революционного синдикализма, – в настоящее время общая линия «поправок» Маркса и Энгельса к англо-американскому и немецкому социализму приобретает исключительную важность.

В таких странах, где нет социал-демократической рабочей партии, нет с.-д. депутатов в парламентах, нет никакой систематической, выдержанной с.-д. политики ни на выборах, ни в прессе и т. д., – в таких странах Маркс и Энгельс учили социалистов во что бы то ни стало рвать узкое сектантство и примыкать к рабочему движению, чтобы политически встряхнуть пролетариат. Ибо ни в Англии, ни в Америке пролетариат в последней трети XIX века не проявлял почти никакой политической самостоятельности. Политическая арена в этих странах – при почти абсолютном отсутствии буржуазно-демократических исторических задач – была всецело заполнена торжествующей, самодовольной буржуазией, которая по искусству обманывать, развращать и подкупать рабочих не имеет себе равной на свете.

Думать, что эти советы Маркса и Энгельса по адресу англо-американского рабочего движения могут быть просто и прямо применены к российским условиям, – значит использовать марксизм не для уяснения его метода, не для изучения конкретных исторических особенностей рабочего движения в определенных странах, а для мелких фракционных, интеллигентских счетов.

Наоборот, в такой стране, где буржуазно-демократическая революция осталась незаконченной, где царил и царит «обшитый парламентскими формами военный деспотизм» (выражение Маркса в его «Критике Готской программы»){133}, где пролетариат давно уже втянут в политику и ведет социал-демократическую политику, – в такой стране Маркс и Энгельс всего больше боялись парламентского опошления, филистерского принижения задач и размаха рабочего движения.

Эту сторону марксизма мы тем более обязаны подчеркивать и выдвигать на первый план в эпоху буржуазно-демократической революции в России, что у нас, обширная, «блестящая», богатая либерально-буржуазная пресса тысячами голосов трубит пролетариату об «образцовой» лояльности, парламентской легальности, скромности и умеренности соседнего немецкого рабочего движения.

Эта корыстная ложь буржуазных предателей русской революции вызвана не случайностью и не личной испорченностью каких-нибудь бывших или будущих министров из кадетского лагеря. Она вызвана глубокими экономическими интересами российских либеральных помещиков и либеральных буржуа. И в борьбе с этой ложью, с этим «отуплением масс» («Massenverdummung» – выражение Энгельса в письме от 29 ноября 1886 г.){134}письма Маркса и Энгельса должны послужить незаменимым оружием для всех российских социалистов.

Корыстная ложь либеральных буржуа показывает народу образцовую «скромность» немецких с.-д. Вожди этих с.-д., основоположники теории марксизма, говорят нам:

«Революционное выступление французов выставило лицемерие Фирека и К (оппортунисты с.-д. в немецкой парламентской с.-д. фракции) еще в более неприглядном виде» (речь идет об образовании рабочей партии в французской палате и о Деказвильской стачке, отколовшей французских радикалов от французского пролетариата{135}). «В последних социалистических дебатах выступали уже только Либкнехт и Бебель и оба очень удачно. С такими дебатами мы снова можем показаться в порядочном обществе, что, к сожалению, раньше не всегда имело место. Это вообще хорошо, что у немцев, в особенности после того, как они послали в рейхстаг такое большое число филистеров (что, однако, было неизбежно), оспаривается роль руководителей международного социального движения. В спокойное время в Германии все становится филистерским, и в такие моменты абсолютно необходимо жало французской конкуренции…» (письмо от 29 апреля 1886 года){136}.

Вот какие уроки должна тверже всего усвоить себе Российская социал-демократическая рабочая партия, находящаяся под преобладающим идейным влиянием немецкой социал-демократии.

Эти уроки преподает нам не то или иное отдельное место из переписки величайших людей XIX века, – а весь дух и все содержание их товарищеской, прямой, чуждой дипломатии и мелких расчетов, критики международного опыта пролетариата.

До какой степени проникнуты, действительно, все письма Маркса и Энгельса этим духом, могут показать еще следующие, правда, сравнительно частные, но зато крайне характерные места{137}.

В 1889 году начиналось в Англии молодое, свежее, полное нового, революционного духа, движение необученных, неквалифицированных, простых рабочих (газовых, докеров и т. д.). Энгельс в восторге от него. Роль дочери Маркса, «Тасси» (Tussy), агитировавшей среди них, он подчеркивает с торжеством. «Самое отвратительное здесь, – пишет он из Лондона 7 декабря 1889 г., – это всосавшаяся в плоть и кровь рабочих буржуазная «респектабельность». Социальное расчленение общества на бесчисленные, бесспорно всеми признанные, градации, из которых каждая в отдельности имеет свой «гонор» и проникнута врожденным ей чувством уважения к «лучшим» и «высшим», столь старо и столь устойчиво, что надувать массы для буржуазии не представляет большого труда. Я, например, далеко не уверен, что Джон Берне (Burns) гордится в душе более своею популярностью среди своего класса, чем своею популярностью у кардинала Маннинга, лорд-мэра и вообще у буржуазии. А Чэмпион (Champion) – лейтенант в отставке – еще много лет тому назад вел какие-то делишки с буржуазными и, главным образом, консервативными элементами, а на поповском церковном съезде проповедовал социализм и т. д. И даже сам Том Мэн (Mann), которого я считаю среди них самым лучшим, и тот любит рассказывать о том, как он будет завтракать у лорд-мэра. И лишь при сопоставлении их с французами убеждаешься, до чего в этом отношении благотворно влияет революция»{138}.

Комментарии излишни.

Еще пример. В 1891 году была опасность европейской войны. Энгельс переписывался об этом с Бебелем, и они соглашались насчет того, что при нападении России на Германию немецкие социалисты должны будут отчаянно биться и с русскими и с какими угодно союзниками русских. «Если Германия будет задушена, то и мы вместе с нею. В случае же благоприятного поворота борьба примет такой ожесточенный характер, что Германия сумеет держаться лишь революционными мерами, почему мы, легко возможно, и будем вынуждены встать у кормила правления и разыграть 1793 г.» (письмо от 24 октября 1891 г.){139}.

К сведению тех оппортунистов, которые кричали на весь мир о несоциал-демократичности «якобинских» перспектив для русской рабочей партии в 1905 году! Энгельс прямо указывал Бебелю на возможность того, что социал-демократам придется участвовать во временном правительстве.

Вполне естественно, что при таких взглядах на задачи социал-демократических рабочих партий Маркс и Энгельс были полны самой радужной веры в русскую революцию и в ее могучее всемирное значение. На протяжении почти двадцати лет мы видим в данной переписке это страстное ожидание революции в России.

Вот письмо Маркса от 27 сентября 1877 года. Восточный кризис{140} вызывает восторг у Маркса. «Россия давно уже стоит на пороге больших переворотов, и все необходимые для этого элементы уже созрели. Взрыв ускорен на многие годы, благодаря ударам, нанесенным молодцами турками… Переворот начнется secundum artem («по всем правилам искусства») с конституционных заигрываний, и буча выйдет отменная (il у aura un beau tapage). И при благосклонности матери-природы, мы доживем до этого торжества»{141}. (Марксу было тогда 59 лет.)

До «этого торжества» мать-природа не дала – да и не могла, пожалуй, дать дожить Марксу. Но «конституционные заигрывания» он предсказал, и его слова так и кажутся вчера написанными про первую и про вторую российскую Думу. А ведь предостережение народа насчет «конституционных заигрываний» и составляло «душу живу» столь ненавидимой либералами и оппортунистами тактики бойкота…

Вот письмо Маркса от 5 ноября 1880 года. Он ликует по поводу успеха «Капитала» в России{142} и становится на сторону народовольцев против только что возникшей тогда группы чернопередельцев{143}. Анархические элементы в их взглядах верно схвачены Марксом, и – не зная и не имея возможности знать тогда о грядущей эволюции чернопередельцев-народников в социал-демократов – Маркс нападает на чернопередельцев со всей силой своего бичующего сарказма:

«Эти господа против всяких политических революционных выступлений. Россия, по их мнению, должна сделать скачок прямо в анархически-коммунистически-атеистическое тысячелетие. Скачок же этот они тем временем подготовляют скучнейшим доктринерством. Так называемые принципы их доктрин взяты у покойного Бакунина»{144}.