Помоги проекту - поделись книгой:
Анечка поднялась в издательство «Книги о вечном».
Никого нет. Она первая. Анечка заглянула в кабинет шефа и, сама не зная зачем, положила душистую веточку на подоконник.
Целый день воспоминание о своём дерзком поступке наполняло Анечку волнением и сладкой тайной.
Анечка не подымала головы до конца рабочего дня и была довольна собой: она сдала в производство книгу: без опозданий, без ошибок, редкий случай! Оставалось, наверное, минут пятнадцать, когда раздался звонок и незнакомый девичий голосок прозвенел:
– Андрей Петрович просил вас зайти к нему!
– Хорошо, – буркнула озадаченная Анечка: никакого помощника руководителя у них в фирме отродясь все двадцать четыре недели не было! Это что ещё за новости?!
«И чего это я так разволновалась», – подумала Анечка, проходя мимо новенькой девушки, стройной, в мини-юбке и белой блузке, с тщательной небрежностью уложенными длинными волосами. Девушка профессионально, без эмоций улыбнулась Анечке, когда та вошла к шефу.
На окне не было веточки цветущей липы: Анечка так расстроилась, что не сразу поняла, о чём шеф спрашивает:
– Как дела с книгой?
Аня грустно посмотрела на подоконник, где утром оставила веточку липы. «Выбросил», – решила она.
– Всё в порядке, отправили в типографию!
– Отлично, это ваша заслуга!
Аня потупилась и от смущения стала разглядывать стол начальника: как всегда, груда книг, большая кружка чая, орехи на блюдечке, плеер с наушниками, горка дисков. И в круглой, размером с большое яблоко, прозрачной вазочке, похожей на аквариум для одной рыбки – её веточка!!!
Анечка почувствовала, как загорелись щёки и участилось дыхание.
– Вы, Аня, можете завтра отдохнуть, взять отгул.
– Я не хочу отгул, – испугалась Аня, как это ужасно: отгул!
– Прекрасно, тогда приходите, – улыбнулся шеф.
Аня вылетела из кабинета радостная, окрылённая, едва глянув на секретаря: забыла даже спросить, как её зовут. «Да какая мне разница, как её зовут, какое мне до неё дело?» – подумала счастливая Анечка.
Теперь её приход на работу превратился в увлекательное приключение. На следующее утро Анечка едва удержалась, чтобы не оставить на столе начальника любимую ею розово-фиолетовую, пышную медовую головку клевера.
Она же не может каждый день оставлять сюрпризы!
Она стойко терпела. Три дня.
На четвёртый желание оставить безымянный подарок стало нестерпимым и она тщательно помыла, вытерла салфеткой большое жёлтое в крапинку яблоко и положила на середину стола: нет, слишком вызывающе. На треть длины стола: лучше, но не совсем то, что она видела своим математически точным внутренним взором. Ах, что это она тормозит: конечно, такая тонкая натура, как он, не может не заметить точный расчет и изысканность золотого сечения: мысленно она поделила стол по длине на пятьдесят частей, отсчитала девятнадцать, положила яблоко – вот теперь хорошо!
Анечка зорко подмечала, как меняется отношение Андрея Петровича к ней: если раньше он её почти не замечал, то сейчас он не замечал её особенно ласково. Она всегда, все шесть месяцев, была необходима ему как ценный сотрудник, ну а теперь на совещаниях он сразу давал ей слово для основного доклада и удовлетворённо чертил в своём ежедневнике загадочные картинки, не поднимая глаз, чтобы не смущать её: она понимала, что он догадывается, кто этот добрый гений места, гений его офиса, гений его издательства: Анечка прямо-таки чувствовала, как в воздухе дрожит и трепещет, неслышно звенит, как тончайшая струна, невидимая золотая нить между ним и ею! Она ходила, прошитая этой золотой нитью. И он тоже чувствует: не может не чувствовать, ведь один конец золотой струны исходит из её груди, а другой конец под наклоном, он ведь выше неё, Анечки, закреплён в его сердце. Да она горы для него свернёт!
И не случайно он не смотрит ей в глаза, чтобы их сокровенная тайна не стала достоянием общественности.
Безрассудный отчаянный поступок грел ей сердце тревогой и опасностью ещё пять дней. На шестой она решилась: если он такой, как она, если он ей подходит, то он оценит её сюрприз.
Анечка первая пришла на работу, не считая поваров и уборщицы, и преподнесла, вероятно, самый оригинальный подарок в мире: тайно подарила самую свою любимую вещь, если кто-то посмеётся, узнав, что это было, значит, этот кто-то чёрствый, грубый, неромантичный человек!
Такого оригинального сюрприза, простого пустяка из бумаги, математического символа бесконечной любви и верности, несомненно, достоин только он – Андрей Петрович, с его тонкой возвышенной душой, ни один мужчина в мире не оценит такой необычный подарок, волнующий душу и мозг, полный нежной философии и изящной красоты. Анечка чувствовала себя жрицей, волшебницей и феей одновременно: древней и вечно молодой, всезнающей и наивной.
Она не стала оставлять подарок на видном месте, не хотела, чтобы чужие глаза нарушили его невинность. Вот местечко, где шеф не сразу найдет её подарок, и он будет некоторое время незаметно, но настойчиво испускать флюиды любви. Она открыла стеклянные створки книжного шкафа: там гордо стояли пока немногочисленные книги молодого издательства: бестселлер «Как написать книгу о том, как написать книгу», «Любовь без границ» – о любви в исправительных заведениях, «Прелести секса. Карманный вариант», «Гоголь-моголь. История и роль в современном мире», «Мой бюст. Увеличение груди с помощью позитивного настроя», «Как экологично срать в лесу: забытое искусство», «Основы безопасного садо-мазо», «Мир хобби. Вышивание крестиком в свете теории струн», и её любимая: «Гроб вашей мечты. Вам позавидуют соседи».
Самое место для её сюрприза.
Она с бьющимся сердцем и горячей головой вернулась к себе и с большим трудом сосредоточилась на работе. Нахальные мысли не слушались её и всё время возвращались к любимому Андрею Петровичу: вот он вошёл в кабинет, открыл окно, сел за свой стол, поискал глазами подарок от неизвестной феи, слегка разочаровался, не увидев его, а он уже привык! Погрустил, что таинственный гений не отставил ему зашифрованного послания и принялся за работу. Поднял голову, прислушался. Неясное беспокойство, как писали в викторианских романах, овладело им: он встал, нечто таинственное мягко толкнуло его к книжному шкафу. Он подошёл, медленно открыл дверцу, его рука сама по себе легко потянулась к лежащему на полке…
– А-а-а-а-а-а! – заорала Анечка от неожиданности. На самом интересном месте её фантазий резко зазвенел телефон.
– Аня, срочно ко мне! – деловой и решительный голос начальника развеял все её мечты, и, дрожа внутри, как незастывший холодец, – Андрей Петрович нашёл сюрприз? Он зовёт, чтобы сказать, что не мыслит жизни без меня, – Аня вихрем понеслась по длинному коридору: пролетела мимо удивлённой помощницы руководителя, как там её зовут? Маша? Да какая разница? Ну почему в такой ответственный момент она думает о какой-то Маше или Даше?
– Да, Андрей Петрович!
– Аня, срочно в аэропорт! Вы летите в Венгрию на печать тиража нашей книги, которая взорвёт всё, не побоюсь сказать, библиофильское сообщество! Для вас, Аня, это поощрение: отдохните, погуляйте по Будапешту! И непременно посетите остров Маргит!
Аня стояла, ничего не видя и не слыша: она летит в Будапешт, город легенд и мифов, таинственный и романтичный! Но почему она летит туда одна, без него? Он хочет проверить наши чувства! Так и есть! Хочет посмотреть, насколько сильно он будет скучать без неё! А она? Как она выдержит недельную разлуку?
Аня, как стойкий солдатик, только и сказала: «Будет сделано!»
И решительно вышла из кабинета.
Через неделю Аня опять же, как воин, со щитом, вот игра слов-то: со щитом, летела обратно, прижимая к груди драгоценность: пахнущую свежей, нет ничего приятнее этого запаха, надо бы сделать духи с запахом свежеотпечатанного фолианта для интеллектуальных мужчин и женщин, книгу. Она будет абсолютным хитом продаж: кто же сможет остаться равнодушным к толстенькой, в белой обложке, книге с интригующим названием: «Древнее и юное волшебство кельтского секса»!
Аня была готова: она войдёт – он примет её в свои объятия, прижмёт вместе с книгой к своей стальной груди? К своей широкой груди? Ладно, пусть будет широкая. За эту неделю он, как и Анечка, несомненно, понял, что она – единственная и неповторимая, только его женщина, и они вместе пойдут по жизни, держась за руки и за книгу о кельтском сексе.
Ночной перелёт осенил Анечкины веки загадочными тенями, но она решила двинуть не домой, а сразу в офис: в восемь она, как штык будет на рабочем месте.
Она прошла по тихому коридору. Недолго отсутствовала: а идёт как по незнакомому офису, чужому, жаме вю, однако.
Её кабинет. Полчаса одиночества, чтобы привести в порядок скачущие от волнения мысли. Анечка села на своё место. Светлое утро безразлично смотрело в открытое окно. Липы отцвели и на месте пенных цветов в зелени потемневшей листвы едва видны мелкие невзрачные шарики будущих семян.
Анечка открыла верхний ящик стола и испугалась, как если бы там была бомба. Это не бомба и даже не граната. Это гранат. Символ любви. Это его подарок с глубоким и однозначным смыслом: гранат, говорят, а не яблоко предложил змей Еве, а та в свою очередь, Адаму. Не нужно долгих слов, не нужно объяснений, ясный Анечкин ум расшифровал чудесную посылку. «Он меня любит», – безошибочно поняла Анечка.
Она взяла гранатовый плод в руки: он уютно устроился в её ладонях, поднесла к лицу: любовь, заключённая в драгоценных гранатовых зёрнышках, таинственно сияла под плотной, холодноватой на ощупь кожурой. Анечка положила гранат пред собой и тут заметила, что в ящике остался конверт.
О! Чудеса продолжаются! Дрожа от нетерпения, вскрыла: внутри оказалось приглашение на плотной бумаге нежного цвета айвори.
Стоп. Она споткнулась: Андрей и Мария. Сердце стучало у неё в горле. Что это? Какая Мария?! Она Анечка! Анна! При чём тут Мария???
Внизу красовалась приписка, выполненная мелким наглым каллиграфическим почерком:
Места на лицевой стороне не хватило и текст переполз на заднюю сторонку пригласительного:
Не просто Мария! Змеюка! И почему она перешла на «ты»? Хамка!
Когда мы были мёртвыми
С тех пор, как Тата умерла, она испытывала и боль, и облегчение одновременно. Ну, боль, понятно, само собой. Облегчение, потому что теперь ей не нужно заботиться о хлебе насущном и крыше над головой. Конечно, неприятно ночевать где попало, но сейчас это её совершенно не волновало по сравнению с теми временами, когда она была живой. Когда-то она была живой. Сейчас это казалось ей нереальным. Вот быть мёртвой, это да, это она понимала. Чувствовать-то она чувствовала, как и раньше, и холод и дождь, только сейчас это её почему-то не волновало. Её сейчас вообще ничего не волновало, весь мир мог рухнуть, а она и не моргнула бы. Какое ей дело, ведь она мёртвая. Странно: вот холодно так же, как и раньше, и дождь противный по лицу и по плечам, по спине, но не волнует. И висок почему-то постоянно саднит и мокнет, и волосы слиплись, и почему-то из них время от времени приходится выбирать опавшие листья, слегка пожухлые, суховатые. Она по привычке поёжилась, но, вспомнив, что умерла, тут же расслабилась.
Сегодняшнюю ночь она проведёт на этом балконе. Это её бывший балкон. Можно, конечно, было переночевать где-нибудь ещё, но по старой привычке она устроилась на своём родном, то есть уже чужом балконе. Бывшем своём. С одной стороны он забит фанерой и закрывает Тату от ветра. Она задумалась, где ей провести остаток этой ночи, здесь, у себя, или к нему полететь, устроиться у него на балконе. Но смотреть в его освещённую комнату, где он будет со своей новой, новой – как будто можно выбрать в бутике новую, а старую выбросить на свалку, женщиной, конечно, ей сейчас всё равно, но кто даст гарантию, что она будет так же безразлично и равнодушно, как сейчас к своей собственной судьбе, или у неё уже нету никакой судьбы, кончилась вся… Какая судьба, блин, о чём она, какая может быть судьба, когда она уже умерла и ей должно быть абсолютно всё равно? Она так долго уговаривала себя не думать о нём, что не могла уже думать о чём-либо другом и в середине ночи сорвалась и полетела, несмотря на холод и дождь через всю Москву к нему. Желание странное и совершенно бесполезное. Какие-то остатки былого чувства, наверное, не давали ей покоя, хотя она умерла и ей было уже всё равно.
С кем он там? Что он делает? Вспоминает ли её? Чего она сорвалась в дождь и холод и полетела к нему через всю Москву? Что на метро, что самой лететь, оказывается, совершенно одинаково по времени. Где-то час пятнадцать. Хотя и на время ей наплевать. Времени у неё теперь – вагон, не знает, куда девать.
Она летела над ночной Москвой. Внизу текли не тесные свободные ночные реки автомобилей. Дома, чёрные и холодные, постепенно гасили счастливые глаза окон. Продолжали светиться и зажигались новые среди ночи несчастные окна. Те, где смерть сосала жизнь из живых и полуживых, больных, – беда – где кто-то тяжело болел, и его охраняла тревога живых, кому могла в любую секунду понадобиться скорая, кому нужно ставить уколы по часам, поить, из-под кого надо выносить судно или подавать его, где умирают люди. Хорошо, что я умерла внезапно. Никому никаких хлопот не доставила. И тело её ещё не нашли, да и не найдут, наверное.
Она летела над рекой. Над рекой легче ориентироваться. «Вот, – подумала она, – летит она, неприкаянная, одинокая, голодная, только ей, конечно, всё равно, а он у себя дома, при свете тёплом и неярком, он терпеть не может теперешнего света, холодного, голубоватого, мертвенного, он любит тёплый, от ламп накаливания, от множества настольных, как в иностранных фильмах, где на всех горизонтальных поверхностях в комнатах стоят самые разные лампы под абажурами, свет, он со своей новой женщиной, а она теперь может ночью прилететь и запросто заглянуть в его окна за тополями, с её прохладной стороны, за шелестящими, как осины, тополями, тополя тоже дрожат листьями, как осины, каждым дрожат в разные стороны, трепещут, боятся, я только ничего теперь не боюсь, дрожат каждым листиком под своим точно рассчитанным богом углом, дрожат, как поверхность воды в яркий летний день под лёгким ветерком, переливаются короткими мелкими нескончаемыми только им и Богу ведомыми углами.
Какая она? Интересно. Да какая мне разница, какая она. Живая. А я мёртвая. Вот и всё. Больше и сказать нечего. Не надо лететь, ничего хорошего из этого не выйдет. Знаю, что не надо, и всё равно лечу. Зачем себе мёртвое сердце рвать? И всё равно лечу. Подо мной Москва ночная. Переливается печальными ночными огнями, полными болезней, смерти и горя. И живыми белыми, красными справа и белыми слева, смотря, правда, как ты летишь, по ходу движения огнями. Сейчас она летела над Ленинградским проспектом, широким, с редкими летящими машинами, серым широким трактом, она следила за беззвучно ныряющими в туннели машинами со скоростью, выше, чем днём, раза в три, вот она пролетела над центром, над узкими с высоты её полёта, закрученными лабиринтами набережными, стиснувшими своими грязными берегами черные ленивые, как масляные, воды реки. Она замедлила темп в нерешительности. Вот заброшенные промышленные зоны. Былой славы уж нет, есть только сиротство и постоянная тоска, становящаяся не нашей, не русской. Чёрными муравьями возятся черноголовые таджики и другие гастарбайтеры из когда-то братских, сейчас даже смешно звучит, а сейчас гордых, будто они нас не знают, и правильно, сколько времени они были вынуждены притворяться и показывать лояльность, а теперь они нас презирают, республик.
Ах, как не хочется или ах, как хочется, она пока не решила, так и летела в нерешительности, так медленно, как только могла, чтобы не упасть, если лететь слишком медленно, то точно упадёшь, может, это и спасло ей жизнь, то есть смерть, тьфу, какая жизнь, нет её уже, мёртвая она уже, мёртвая.
– Смотри, куда прёшь, – услышала она, и в эту секунду сильный удар слева развернул её правым плечом вперёд, и она, кувыркаясь в воздухе, стала стремительно падать. Уши заложило, перед глазами замелькали огни.
– Аккуратнее на глиссаде, – успела услышать она, – а то шмякнешься, – слегка язвительно, скрыто так, мягко, сказал молодой немного ленивый мужской, свежий такой голос.
Она даже не испугалась, всё равно она уже мёртвая, и тут почувствовала, что её крепко обнимает молодой, как и она, недавно умерший парень.
– Недавно умер, что ли, – сердито спросила она.
– Вчера, – почему-то гордо ответил он.
– Что, радуешься новым способностям? – саркастически спросила Тата.
Он удивлённо посмотрел на неё:
– А ты, что, не рада, что ли?
– Чему радоваться, – рассердилась она.
Он поднимался вверх, довольно нежно держа её на руках. Она злилась на себя за то, что он так выводит её из себя.
– Как чему? – простодушно сказал он, – летать можно! – и кувыркнулся в воздухе вместе с Татой, от неожиданности она инстинктивно обняла его за шею.
– Не надо ни о чём заботиться, – продолжил он, – Но и никому из живых ты на фиг не нужен, – закончила она за него.
Он задумался и снизил скорость. «Эй, проснись», – прикрикнула на него Тата.
Вероятно, он и раньше, когда был жив, не был никому нужен, если он не заметил никакой разницы между этим светом и тем. «Уже и жизнь стала для меня тем светом, – решила Тата. – И правда, какой свет для меня этот? Тот, на котором я сейчас, для живых – тот, для меня – этот, а где они, живые, – с бессильной завистью подумала она, – тот». Смешно, они, живые – на том свете, а она, мёртвая, на этом.
Молодой мёртвый задумался и выпустил её из рук, и она, потеряв поддержку, рухнула во второй раз за сегодняшний, явно не задавшийся вечер, вниз. Она почувствовала странное неизбежное печальное и одновременно радостное облегчение и потеряла своё и так сумеречное сознание…
Она пришла в себя в комнате, заваленной разнородным хламом. Потолок низкий, расписанный почему-то матовыми красками в розово-голубой гамме, мелкими геометрическими формами, разноцветным горохом, цветочками – для детского сада было бы в самый раз. Комната метра два на три, маленькая, не больше крохотной кухоньки на её старой квартире на северо-западе Москвы. Стены противного оттенка бедра испуганной нимфы.
– Скорее цвета ляжки испуганной Машки, – прозвучал насмешливый с ленцой, слегка в нос, молодой голос.
– Я вслух что ли говорю, – услышала она со стороны, как кто-то говорит неуверенным похожим на её, голосом. Губ она почти совсем не чувствовала. Лицо разбито, как бы сказать поточнее, всмятку, хорошо, хоть кровь не идёт, подумала или опять произнесла вслух она.
– Хорошо, что хоть кровь у нас с тобой не идёт, – прочитал её мысли молодой мёртвый.
– Где я? – спросила она.
– В моих владениях, мне больше повезло, чем тебе, ты, похоже, не можешь попасть в свою квартиру?
– Не могу, – покачала она головой, – она заперта, и окна закрыты.
– А моя мастерская никому не нужна пока. Можешь отлежаться у меня. Я Митя, – представился он.
– Тата, Наташа, – с трудом сказала она распухшими губами.
– А ты не знаешь, нам надо что-нибудь есть?
– Не знаю, я пока не пробовала.
– Сколько ты уже такая? – спросил он.
– Три дня, – ответила она.
– Ну, ладно, пока мы можем остаться здесь, – излишне оптимистично сказал Митя.
Тата отвернулась к стене. «Какая разница, – хотела сказать она, – ведь мы уже мёртвые, – но не сказала почему-то. Ей стало казаться, что вдвоём легче справиться с тем, с чем по всем законам справиться нельзя, но почему-то впереди, как будто через дырочки в зелёном липовом листочке, проеденном прожорливой тлёй, ослепительно засияло солнце.
– Я на разведку, – услышала она Митин голос. – А ты отдыхай.
Поделиться книгой: