Помоги проекту - поделись книгой:
У парней тоже была компания. Серёжа Яценко, стройный, ловкий, с кудрями соломенного цвета и серыми глазами; Миша Феонтьев, Володя, по прозвищу Бэб, высокий губастый, круглолицый, почему Бэб, не знаю, Игорь, блондин с очень белым, на котором яркими пятнами выступал румянец, лицом, и ещё парочка ребят. Наши компашки случайно объединились.
Мы с девчонками дружили вшестером уже давно, класса с четвёртого, вместе гуляли, вместе делали уроки и рисовали стенгазеты, ещё мы ездили в летний лагерь от школы, назывался он «Чебурашка». Мы делали значки для лагеря, занимались мы этим в Сокольниках, наша шестёрка сидела на скамейке над четвертым прудом, была яркая ранняя весна, когда в тени холодно, а на солнце жарко и когда ты, согревшись, снимаешь куртку, тут же налетает холодный, разреженный внесенный ветер и опять надо одеваться, когда высокие ослепительно белые облака с серыми тенями на них бегут быстро на ярком, как новеньком, небе, высоко-высоко над тобой, и ты почему-то боишься смотреть в небо: оно по непонятным причинам наводит на тебя тоску по тому, чего пока не случилось, и ты не знаешь, может, оно ещё случится, но уже тоскуешь.
Мы сидели и отделяли крышечки жестяных, размером чуть больше юбилейного железного рубля, баночек от вазелина, крышки были слегка выпуклые, как чечевичное зерно; мы обожгли их в костре, чтобы обгорела краска, потом в них с обратной стороны вкладывалась большая английская булавка и загибались невысокие края. Получался значок, то есть заготовка для него, затем мы красили их вонючей, но быстро сохнущей нитрокраской, и рисовали медвежонкоподобного чебурашку, писали название лагеря, и правильно, потому что не сразу поймёшь, что за зверя мы изобразили, а так написано: «Чебурашка», всё ясно и понятно.
Видим, идёт стайка ребят. Они не из нашего, девятого «А», они из «Б», Бэб, и из «В»: Серёжа, Игорь, и Миша. Ребят из нашего класса мы не уважали, они казались нам недалёкими и грубыми, а эти были значительными, таинственными, и мы удивились, что они стали помогать нам со значками, и оказалось, они тоже едут в «Чебурашку». Девчонки стали переглядываться с ними, открылся такой перекрёстный огонь, тайный, все видели, но старательно делали вид, что ничего не происходит, ребята не обзывались, не шутили грубо, не задирали нас, как наши одноклассники, наоборот, они были благородны и загадочны, стрельба глазами продолжалась, но я не попала под обстрел. На меня никто не смотрел с интересом, ни одна пуля не задела меня.
Девчонки зарумянились, смеялись невпопад, и я со своими умными речами осталась не у дел. Значки готовы, и мы, уже общей компанией, все вместе пошли из Сокольников. Это быстро вошло в привычку и стало традицией: нагулявшись, мы расходились по домам, провожая по пути всей компанией каждого, пока не оставался один Серёжа, который жил дальше всех, через четыре дома от меня, и через три от Верки, это важно, потому что, когда я заходила в свой подъезд, они оставались вдвоём. Вот тогда-то, в девятом классе, когда он провожал её, у них всё и закрутилось. Когда мы летом поехали в «Чебурашку», под Звенигород, они уже считались крепкой парой.
Лагерь был палаточный, мы спали втроём: Валя, Вера и я – в палатке на сдвинутых вплотную раскладушках. И весь роман Верки и Серёги развивался на наших глазах. Апогей наступил в конце лета, когда в честь Верки ребята за ночь вкопали на площадке в центре лагеря столб. На нём было вырезано имя адресата: «Вера», верх и низ столба украшала резьба: по тёмной коре топором глубоко врезаны в тело дерева белые чистые раны, составляющие какой-то древний языческий узор из треугольников, продольных и поперечных засечек. О таком романтическом подарке можно было только мечтать. Все девчонки поголовно с завистью и восхищением заглядывались на великолепный столб выше нашего роста. Особенно красиво он, подсвеченный тёплым пламенем, выглядел вечером, когда мы сидели после ужина у костра.
Сверху на нас звёздами, проступающими на прозрачной, насыщенной синим глубине, глядело небо. Медленно пролетали похожие на звёзды спутники, отличить их можно было, только приглядевшись, не отрывая на несколько минут глаз, чтобы схватить беззвучное, незаметное при беглом взгляде движение. Падали звёзды.
Верка уже считала Серёжу своей собственностью и использовала, когда ей было только угодно. Глаза у него стали грустными.
Стало холодать. Скоро сентябрь, десятый класс и осенние школьные непременные заботы. Прощай, воля, здравствуй, обязанность.
Компании наши не развалились. И когда мы с ребятами после каникул встретились в школе, то сразу установился ритуал: парни пожимали девчонкам руки по очереди, как перед какими-то командными соревнованиями. Я понимала: Серёже хочется дотронуться до Веркиной руки.
Вот той осенью начала меняться и я. Ну, про манеру выражаться я уже говорила, сложность и витиеватость моей речи почили в бозе, теперь я говорила на понятном языке. И моя грация деревянного Буратино сменилась точностью движений, плавных и сильных, и я впервые в жизни стала замечать, что же я на себя надеваю. Волосы отросли, и вместо мальчишеской стрижки на мне как будто была надета шапочка волнистых объёмных волос. Брови выгнулись дугой, губы тоже не отстали, тоже дугой, по форме натянутого лука, пухлые, округлые, овал лица как яйцо, прошу прощения за непрошеную рифму, чистый и ясный, а глаза, глаза у меня всегда были умные, внимательные, нежные, понимающие.
Мы сидели у Миши Феонтьева, в его большой, по сравнению с моей, квартире, с огромными комнатами, с высоченными потолками, широкими коридорами в метростроевских домах. У Мишки день рождения. Сервировка стола и угощение на уровне, на столе свечи – Мишкина мама постаралась, всё сделала и смоталась на дачу, мы были одни, а в этом возрасте это самое главное.
Вечер пробирается в комнату через открытые окна сентябрьским прохладным горьковатым воздухом; большого света мы не зажигаем, но и так всё видно, сумерки только прибавляют таинственности, я сижу на диване и смотрю через стол: напротив меня Серёжа с Веркой, она с аппетитом жуёт, громко хохочет, правда, с опозданием, уж больно она простая, и часто спрашивает скороговоркой: из какого кинофильма? – на что мы дружно смеёмся и беззлобно передразниваем её; поблёскивает хрусталь, тоскливо кричат электрички, и этот крик и шум проносящихся вагонов, дом едва ли дальше сотни метров от железнодорожных путей, мучает меня, кажется, я открыла в себе сверхспособности: слух и зрение стали раз в десять тоньше, будто этот шум электричек вынимает из меня душу, отрывает меня от обычной жизни и уносит в неизвестность, в никуда, где я одна и ничего не знаю, где всё вновь, где нет ничего определенного.
Я поглядела, как Верка тормошит Серёгу, и понимающе, сочувственно, – ну что сделаешь, она такая, простая, – улыбнулась, он поймал мой взгляд, и я увидела, как его светлые глаза удивлённо смотрят в мои карие, будто он видит меня впервые. Я встала и пошла к открытому окну, чтобы проверить, пойдёт он за мной или нет, мне это было не нужно, но я испытывала свои новые способности, которые говорили мне, что непременно пойдёт, так и случилось.
Я встала у открытого окна и смотрела на темнеющие за железнодорожными путями Сокольники, в сумерках деревья казались выше и гуще, шум проходящих электричек слышался ближе, как будто я уже попала в поле их действия, была как на границе: за спиной уютная тёплая тёмная комната, накрытый стол с искрами свечей на хрустальных гранях бокалов, а за распахнутым окном – неприкаянность и тоска: прозрачный прохладный воздух, одинокие фонари, печальные крики электричек, несущихся по бесконечного радиуса окружности, уже превратившейся в прямую, только центростремительное ускорение и осталось, как сила, которая и вытягивает из меня жилы, тянет, выматывает, выносит сердце; я чувствую, что за моей спиной стоит Веркин Серёжа, и, чтобы я ненароком не полетела на крик электричек, он придвинулся ко мне и положил, боюсь, увидит Верка, руку мне на плечо.
И я вдруг выпала из колдовства сумерек и уносящих моё сердце электричек. Рядом с Серёжей я уже могла стоять, не пытаясь выйти в окно, и спокойно смотреть на зелёные гусеницы составов с квадратными жёлтыми окнами вагонов, несущиеся без цели и смысла по дуге бесконечного радиуса. Я была благодарна ему, что не перешла границу, осталась с ним, в безопасной уютной тёплой комнате и лишь немного тосковала по тревоге и неприкаянности за окном, совсем чуть-чуть.
Домой от Мишки мы шли, как всегда, всей компанией. Его, как именинника, оставили дома. Не знаю, как он живёт там, у Сокольников, в ста метрах от путей, и не сошёл с ума?
Верка шла одна. Я шла в Серёжином пиджаке. Всё-таки прохладно.
Проводили Вальку, Маринку, Галю. Осталась я, Серёжа и Верка. Она сказала:
– До свидания.
– До свидания, – ответила я.
– До свидания, Вера, – сказал Серёжа.
Ты даже не заметишь!
Он завязал ей глаза. Туго. Обнял за плечи. Она напряглась как струна. Ей страшно? Да. Но она не боится. Парадокс. Она готова. Она решилась. Обратной дороги нет.
Спиной она чувствует его обтекаемые и плотные, будто булыжная мостовая, мышцы.
Она полна как чаша. Как кубок, какие там есть кубки – легендарные? Громокипящий кубок, из которого Геба поила любимого орла Зевса? Как там у Тютчева? «Ты скажешь: ветреная Геба, кормя Зевесова орла, громокипящий кубок с неба, смеясь на землю пролила?» «Кормя» – какая фигня! Так лучше: «Дала ему краюшку хлеба и полстакана налила!».
Святой Грааль?
Суассонская чаша?
Или больше похоже на котёл? Симпатичный такой, округлый, по форме ладоней котелок, который так удобно помещается в руках, да-да, медный блестящий с натёртыми боками, ведьмин такой котелок для колдовских зелий, вот как она себя чувствует. Всё. Её зелье готово. Она сама как зелье. Волшебное. Колдовское. Она должна быть принята. Вот тогда всё будет правильно. Пока она не принята – она не воплощена. Не существует. Она уже готова. Ещё чуть-чуть – и польётся через край. Ей кажется, что она взорвётся.
Чего он ждёт?
Он слега отстранился, и сквознячок, проникший между ними, только яснее дал ей почувствовать потерянное тепло его тела.
Она в темноте, глаза завязаны, почему с закрытым глазами так трудно держать равновесие? Она, неуверенно нащупывая дорогу, осторожно делает шаг: ощущение не из приятных: ступаешь, как по лезвию ножа, – ищешь путь, медленно ставишь ногу, чтобы не порезаться, переносишь вес, так медленно, как только можешь: резкое движение – и режущий край без боли, потому что очень острый, мягко, как в масло, войдёт в тело. Её бросает из стороны в сторону: то она, будто пьяная от накатывающего всё сильнее с каждой волной счастья – ожидание и возбуждение свиваются в плотный комок в области солнечного сплетения, возбуждение сладко отдаётся эхом, дрожанием внизу живота: сначала сжимается светлый шар, будто ударили под дых, а потом проваливается в тёмную пустоту, будто она дышит животом, странное, неизведанное чувство. Это светлая сторона. По другую сторону лезвия – тёмная сторона: она будто сама себе не хозяйка: её будто ветром прибивает к нему, несёт по ветру: слабых несёт ветер. Это неприятное чувство – когда ты потеряла волю.
Она ждёт. Она чувствует, что в любую секунду произойдёт событие, чудо, открытие.
Он взял её за руку. Ведёт. Сажает в автомобиль.
Скрипит как живая, постанывает кожаная обивка сидений, когда она устраивается поудобнее. Справа его плечо. Запах одеколона овевает её то сильнее, то слабее, в такт с волнами прохладного вечернего воздуха. Он поправляет повязку. Убирает паутину волос со щёк и прохладного лба. Она расслабилась: поездка вслепую напоминает падение: так же стремительно, свободно, неопределённо, и от неё ничего не зависит, даже мягко хлещущий её же волосами по лицу прохладный от скорости и приближения ночи ветер из открытых окон. Она подставляет лицо ветру. Он будто бьёт мягкими крыльями по лицу, по открытым плечам – хомут низкого выреза вечернего платья трепещет.
Её совсем закружило, унесло, она едва ли понимает, что с ней происходит. Золотой иглой в сердце ходит туда-сюда острое чувство неизвестности. Невозможно лететь, падать в неизвестность так долго, как она, и от золотой иглы у неё начинает ныть сердце. Ну, скорее уже, скорее, я хочу. Она бесконечно летит в неизвестность. И не боится? Она представляет невидимые ей чаши фонарей на синем летнем небе, мелькающие россыпи красных и белых огней, текущих в противоположные стороны по жилам города, как красная кровь и прозрачная лимфа; проносятся чёрные кроны лип вдоль трассы, и фигуры редких прохожих. Представляет так чётко, будто видит воочию.
Стоп. Её бросает вперёд.
Он ведёт. Низкий тихий гул скоростного лифта. Долго! Она прислонилась к стенке кабины – зеркало, холодное! – и, покачнувшись, тут же отпрянула. Лифт замедлился, её сердце мягко подкатило к горлу, закружилась голова. Убежать? Поздно. Шагнуть в неизвестность! Вот это свидание! Свидание вслепую! Правда, только с её стороны.
– Офигеть! – подумала она.
– Осторожно, ступени!
Синтетический запах дорогой новостройки опять сменяется свежим ночным, она и с завязанными глазами видит этот густой, чуть прохладный летний воздух. Крыша! Она на крыше!
– Милый! Милый, – шёпотом зовёт она.
Он молчит, может, это и не он вовсе! Она только слышит его.
– Открой рот, – она раскрывает губы, раздаётся влажный чмок разлепившихся губ, тихий, еле различимый, но её чувства так обострены, что ей кажется, что он тоже слышит этот сугубо личный, интимный, не предназначенный для чужих ушей звук.
– Я боюсь, – говорит она.
Молчание.
Он не говорит: «Не бойся».
Она сама должна решиться.
Отрывает рот, слегка, осторожно.
Стук ложечки о зубы: мороженое.
Глоток молочного густого сока, мелко пузырясь, медленно стекает по горлу.
Его неожиданно сменяет гладкость бокала, холоднее и резче, чем гладкость стекла – стальная полированная поверхность нагревается и запотевает от её дыхания.
Глоток шампанского.
– Скажи, я странная? Да?
– Жадная? Ненасытная? Слишком много хочу?
Она пытается нащупать верную интонацию. Не испугать его своей пропастью. Своей бездной.
– Ты знаешь, мне кажется, что во мне всё время горит огонь. Негасимый, упорный.
Он молчит, но его молчание не враждебное. Ласковое такое, понимающее молчание. Такое молчание, будто они прожили вместе целую жизнь.
«Он меня любит», – понимает она.
Она смелеет.
– Мне кажется, я Шакти. Ты чувствуешь? Ты ведь понимаешь меня, как никто другой!
Она кокетничает, ей хочется, чтобы он увидел её страдающую одинокую душу. Этакая бледная, печальная, разочарованная дама печального образа, ей на секунду становится смешно: дама печального образа? Ну, почему бы и нет! Есть же рыцарь печального образа, почему бы не сыграть даму печального образа, если девушкам нравятся печальные загадочные юноши, значит верно и другое: юношам нравятся страдающие девушки: бледные, тонкие, томные, на грани жизни и смерти.
Она и с завязанными глазами чувствует, как он ласково улыбается.
Она играет. Она хочет поймать его в сети так, чтобы он не заметил, что она его поймала. «Только бы не заметил! Буду напирать на страдание», – думает она.
Он такой тонкий, он поймет и пожалеет меня и полюбит.
Как он внимательно слушает!
Она продолжает гнуть свою линию со страданиями: уже сама, того гляди, заплачет, так ей себя жаль. Она добывает его сочувствие, как добывали алхимики золото изо всякой ерунды: свинца, серы, толчёного сердца быка, вероятно, для получения нужного оттенка, она прячет улыбку – она же страдающая, надо держать марку. Он точно её полюбит, уже любит, – думает она.
– Ах, если бы кто-то избавил меня от страданий! – театрально восклицает она, имея в виду счастливый брак, пару ребятишек и трёхкомнатную квартирку в спальном районе Москвы, она вздыхает, – я так страдаю, что иногда просыпаюсь ночью от боли в сердце и долго не могу заснуть, – нежно и печально вздыхает она и думает про себя: теперь и дурак поймёт, что мне нужно предложение руки и сердца! Я молодец!
Он вновь подносит к её губам бокал. Глоток шампанского как нельзя кстати: тяжело жизнерадостной девушке играть так долго томность и горе.
Он обнимает её.
– Как тепло, – грустно улыбается она.
Он нежно берёт её за тонкую кисть, которая, как птенец, дрожит, трепещет в его сомкнутых ладонях, и подводит к перилам.
Он медленно и сладко развязывает шёлковый платок на её глазах.
Они видят, как далеко внизу беззвучно колеблется, подрагивает лоскутное, вышитое бисером и камешками, шевелящимися сияющими личинками огней, покрывало города. Чернеют и блестят воды реки Москвы, как пролитое на покрывало вино, и как мелкие осколки, сияют и перемигиваются окна в чёрных башнях центра города.
Она протягивает руку: шёлковый тонкий платок медленно падает в мягкой безветренной тишине летней ночи.
– Вот так же проходит жизнь, – глубокомысленно изрекает она. Ей кажется, она нашла нужную интонацию.
– Мне так хорошо, что я хотела бы умереть в это самое мгновение. Он мой, – думает она, – сейчас он сделает предложение, а там и дом, дети, золотая свадьба. Она прислоняется к перилам: спиной к городу, лицом к нему, прикрывает глаза и ждёт поцелуя.
Его рука сжимает её прохладное, гладкое загорелое плечо: какая бы ни была худенькая девушка, а плечико всё равно округлое, нежное.
Он говорит, впервые за весь вечер, не считая «открой рот».
– Ты нашла того, кто тебя понимает. Я люблю тебя! Больно не будет, ты даже не заметишь! Прощай, – и ласково толкает её в плечо.
Она беззвучно летит камнем вниз, обгоняет планирующий платок и летит, летит спиной вниз, уставившись в синее ночное небо.
Он думает: она сама никогда не решилась бы, а он взял на себя труд, помог ей найти покой, исполнил её тайное желание, сделал её счастливой, она же хотела уйти на вершине, на пике чувств – кто бы сделал это для неё, кроме него, это невыносимо трудно, но если таково её желание, то он готов!
Потом он, насвистывая, с лёгкой душой спускается вниз и, выйдя на проспект, моментально, стоило только поднять руку, ловит такси. Приятное чувство выполненного долга горит внутри, как огонь, постепенно превращаясь в сокровенную драгоценность, о которой никто никогда не узнает.
Математика обольщения
Анечка, руководитель группы, сидела на подоконнике в офисе фирмы. Фирма молодая. Анечка тоже. Анечке исполнилось двадцать четыре года. Фирме – тоже двадцать четыре, недели.
Почему Анечка позволила себе расположить аппетитную пятую точку на подоконнике? Потому что рабочий день уже давно кончился. Но сотрудники никак не могут разойтись по домам – бывают такие счастливые фирмы, где хочется работать. Где никак не разгонишь молодёжь по домам, потому что им интересно друг с другом.
В открытое окно, на котором устроилась Анечка, сквозь дрожащую листву старых лип светит солнце, будто беззвучно смеётся. Анечка тоже смеётся, как солнце, просто так, потому что хорошее настроение.
В большой комнате, где всегда проходит мозговой штурм, человек семь. Двое мужчин и пять девушек: Наташа, Марианна, Ирина и Ольга, и сама Анечка. Во главе огромного стола Андрей Петрович, руководитель и хозяин небольшого издательства. Ему не больше тридцати, всего на шесть лет старше Анечки. Он относится к ней как к ценному сотруднику. Анечка этим очень гордится и как все перфекционистки, которых однажды похвалил начальник, готова разбиться в лепёшку, чтобы он опять заметил её. Она готова день и ночь вкалывать, не есть, не спать, только бы продвинуть работу.
Боря, сисадмин, с особенной улыбкой, которую сама Анечка классифицировала как смесь молчаливого восхищения и отказа от посягательств на целостность Анечкиного духовного и физического совершенства: мол, любуюсь издали! – сидел, повернув к Анечке лицо, как загорающие обращаются к солнцу. Анечке это льстило. Но как только Анечка видела, что кто-то очень интересуется ею, она почему-то сразу старалась отделаться от влюблённого. И наоборот: чем меньше Анечку замечал какой-нибудь таинственный, суровый, печальный мачо, тем сильнее Анечке хотелось добиться от него улыбки или комплимента. А если кто-то осмеливался демонстративно не замечать её, то такая стрела попадала в самое яблочко, то есть в сердце Анечки.
В данный период времени Анечку не замечал её начальник, владелец фирмы, Андрей Петрович. Но он-то как раз и не играл! Он, и правда, был сильно увлечён своим делом. А всякие девушки, даже такие хорошенькие и умненькие, как Анечка, для него не существовали!
Анечка сидит на подоконнике. Июньский день долог! День долог, а век – короток.
Анечка в эти длинные, светлые, июньские дни смеялась, сидя на подоконнике, и солнце, заглядывая сквозь старые-престарые, выше крыши, липы, тоже смеялось, как Анечка; не хочется расходиться, опять подумала Анечка, потому что ей было приятно и слегка тревожно сидеть на подоконнике открытого прямо в светло-зелёную листву окна. Когда посадили эти липы? Лет сто двадцать назад: аллеями вдоль красных кирпичных с белыми акцентами трёхэтажных, в псевдорусском стиле с высокими стрельчатыми окнами, домов сиротского приюта братьев Бахрушиных. Деревьям, по меркам для лип – меньше чем полжизни, молодые ещё.
Андрей Петрович приближается к Анечке: её чувства взрываются: она одновременно радуется сочетанию красного кирпича и нежной зелени лип, и солнцу сквозь свежую зелень: десять вечера, а оно светит нежно и ласково; и ощущает тепло от крепкого плеча Андрея Петровича видит, как его рубашка натянулась, облепив бицепс, и гладко лежит на крепкой груди. Анечка будто видит в первый раз и его, и солнце, как долго оно не заходит; прохладно становится, и липы благоухают сладким, свежим, зелёным запахом: ветви вспенились светло-жёлтым с белым и будто под каждым листиком горит свечка – это солнце светит не свысока, а заглядывает под каждый лист.
Анечка так удивилась свежести своих чувств, что поневоле подумала: не Андрей ли Петрович тому виной?
На следующее утро Анечка на лёгких ногах бежала на работу, волнуясь, предвкушая страх и восторг перед встречей с ним. Сама не своя. Даже колени подгибаются, и волнуется она, как девчонка, девчонка и есть! Она думает: как бы не показать, не выдать себя, не дать ему догадаться, что она неравнодушна к нему. Почему она так этого боялась, она не могла бы объяснить даже себе самой. Ну что такого страшного, если он увидит, что нравится ей, но Анечка упрямо старалась не допустить такой возможности.
Она уже подходила ко входу, когда её рука сама потянулась к цветущей липе: два листка и гроздь жёлтых, взбитых с белым, распушившихся тычинками мелких пахучих цветов сама легла в её ладонь.
Поделиться книгой: