Помоги проекту - поделись книгой:
— Хорошо, — ответила Маг, — я схожу за ней, и мы соберем вещи.
Но где ее искать? Маг прошла весь поселок, поднялась на холмы, но это было все равно что искать иголку в стоге сена. Тогда она направилась к морю. Солнце едва поднялось над пляжами, было прохладно, необыкновенно чисто и тихо. Маг повстречались лишь три рыболова. «Может быть, она махнула на все рукой и пошла ночевать в кемпинг?» Знакомых Маг нашла в домике садовника, девушка лежала на матраце, и жар у нее усиливался. Нет, они никого не видали.
Маг вернулась в поселок, прошла мимо бистро и там в полутьме разглядела подругу. Грудь у нее была увешана эмалевыми ожерельями на кожаных шнурках. Она пила кофе со своим юным возлюбленным.
— Ну, все пропало! Хорошо ты постаралась! Хозяйка нас выгоняет… — налетела на нее Маг.
— Меня это не волнует. Куплю спальный мешок и пойду спать к нему.
— А я уеду!
Разговор был недолгим: «В жизни больше не поеду с тобой!» — «Вот и хорошо!» Потом еще хуже — наступило угрюмое молчание.
Когда они шли с чемоданами через маленькую площадь, Маг заметила, что молодой человек сидит в полном отчаянии, закрыв лицо руками. Ей стало его жаль. Наверно, он подумал, что подруги уезжают вдвоем.
В ожидании автобуса Маг села на скамейку. Подруга решила ее проводить и села рядом.
— Я знаю, зачем ты пришла! — горько сказала Маг.
— Зачем?
— Чтобы лишний раз показаться ему! — Маг тряхнула головой в сторону площади — молодой человек теперь встал и смотрел на них.
Внезапно она возненавидела его так сильно, что захотела его смерти.
— Убирайся к черту!
Когда Маг очень страдала, она становилась грубой. Подруга не шелохнулась.
— Убирайся к черту! — стиснув зубы, повторила Маг.
Подруга ушла.
Маг едва успела влезть в автобус — он уже тронулся, она потеряла равновесие, зашаталась, и какому-то мужчине пришлось ее подхватить. Она упала на кожаное сиденье.
И вот она одна. Действительно одна. Одна на вокзале большого города, где ей наконец удалось позавтракать. В кафе какой-то мальчик играл на аккордеоне и — господи, ну зачем он пел именно это:
Было десять часов утра. А скорый поезд в Швейцарию уходил только вечером. Маг решила дождаться его здесь, на вокзале. Маленькая девочка пошла между столиками с перевернутым тамбурином, Маг открыла сумку, выгребла всю мелочь, какая там была, и, не считая, бросила в тамбурин. Брат и сестра удалились: на сегодня они заработали достаточно. А у Маг день только начинался… Кто-то заворчал:
— Они даже не калеки!
И вдруг она увидела — но почему она ее увидела? — актинию, морской анемон, цветущий перед хижиной гардиана, откуда они сбежали. Кругом был мусор, цементная пыль, но актиния сияла белизной…
Задул мистраль, и на террасе кафе пальмы захлопали листьями. Все громче и громче. Легкие металлические стулья задвигались, отъехали на целый метр, со стола скатилась бутылка лимонада, за ней — рюмка. Рюмка разбилась. И Маг не слышала больше песни:
Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой. Отчего она не может утешиться? Есть в ее жизни что-то такое, из-за чего ей никогда не найти утешения.
Кла Бирт
© 1981 Benziger Verlag, Zürich/Köln
МИШЕНИ
Сар Джозуэ отвечал в своей общине за военную подготовку, в том числе и за стрельбу по мишеням.
Раньше мишени изображали нарисованного на картоне солдата в натуральную величину. Тыльная сторона картона крепилась к деревянной рейке с острым металлическим наконечником внизу. Наконечник втыкали в землю, и солдат стоял во весь рост. Когда такого рода мишени вышли из моды, cap Джозуэ погрузил их на тележку и свез со стрельбища к себе домой. Пейдер помогал отцу таскать солдат на чердак. Там хранился всякий хлам — вдруг что-нибудь пригодится в хозяйстве. В этот день cap Джозуэ был настроен благодушно. Он сказал, что выбросить эти штуки было бы чертовски жаль.
— Понимаешь ли, сын, швейцарский солдат видит на этих мишенях врага таким, как он есть, в чужом мундире.
Мундир был зеленого цвета, белый ремень и золотые эполеты, турецкая феска на голове, на брюках красные лампасы. У солдат вытаращенные глаза и усы до ушей.
— Взгляни-ка, — сказал отец, — разве не приятно всадить пулю в этакого вот мамелюка? Ведь сразу видно, что это паршивый мамелюк. Разве не так? Куда приятнее, чем в два наложенных друг на друга четырехугольника, в эти теперешние мишени. Никак не поймешь, мышеловка перед тобой или абажур! Вот видишь, — показал он на отверстия от пуль, заклеенные маленькими клочками зеленой бумаги, — швейцарский солдат сразу после выстрела видел, куда он попал. Он мог поправить прицел, взять выше или ниже, правее или левее, чтобы угодить прямо в сердце или в лоб.
— Я тоже хочу стрельнуть по этим мишеням, — сказал Пейдер.
— Молодец, сынок, — похвалил отец. — Подойди-ка сюда и послушай. Вот этот кружок — сердце, а кружочек сверху — лоб. В лоб надо целить очень точно. Чуть в сторону — и пуля пойдет в молоко. Большинство берут на мушку сердце. Вот здесь! Вокруг сердца есть круги побольше, попадешь в них — тоже неплохо. Вот это желудок, а это легкие, где-то здесь печень, а здесь почки, вмажешь — и голубчик недалеко уйдет, ха-ха. Кружок пониже означает область живота, примерно от желудка до мочевого пузыря. Продырявить кишки — тоже вполне прилично, кишки и горло.
Сар Джозуэ прицелился пальцем в сердце, прошипел «пчиу-у!» и проткнул бумажку, которой было заклеено отверстие от пули.
— Видел? Вот так-то, с этими трусливыми зайцами мы не будем церемониться, пусть только сунутся.
Пейдер внимательно смотрел и кивал головой, потом задал вопрос, который уже давно вертелся у него на языке:
— Скажи, отец, ты конфедерат?
— Конечно, конфедерат, гражданин Швейцарской Конфедерации! А почему ты спрашиваешь?
— Просто так.
Сар Джозуэ на мгновение задержал на Пейдере ставший недобрым взгляд и принялся укладывать мишени. Потом еще раз взглянул на сына и стал спускаться по лестнице, что-то ворча себе под нос.
Пейдер не решился вытащить мишени в тот же день, но его так и подмывало прицелиться в солдат. Когда отца не было дома, он взял из шкафа в комнате наверху охотничье ружье, тихонько поднялся по лестнице на чердак и стал вытаскивать картонных солдат. Потом он поставил их в ряд перед стеной мансарды, примостился с ружьем напротив, взвел курок, прицелился в сердце, щелкнул курком и прошипел «пчиу-у!».
Как-то после обеда он позвал на чердак своих лучших друзей. Нуот принес арбалет, Джахен захватил свой американский лук, настоящего «индейца», а Дури — духовое ружье марки «гитлерюгенд», которое его отцу прислали из Германии.
Стрелы из арбалета Нуота застревали в картоне. У Джахена стрелы были подлиннее, они буквально дырявили картон, попадая в руки, голову и живот солдата; глаза у мамелюка стали величиной с чашку. Ружье Дури имело настоящий прицел. Из него можно было попасть в самое сердце, стоя в конце чердака. Пульки с металлическим наконечником и разноцветным оперением глубоко впивались в картон, и по ним можно было сосчитать попадания.
Однажды, когда Пейдер брал на мушку своих солдат, к нему подошел батрак-итальянец, который спал в мансарде. Он понаблюдал за тем, что делает Пейдер, потом спросил:
— Sono i tedeschi, quelli?[3]
Затем он вытащил из кармана брюк складной нож. Это был довольно длинный нож, он открывался нажатием на пружинку, закрыть его можно было точно таким же способом, но нажимать надо было с другой стороны.
— Взгляни-ка, — сказал Филиппо и показал нож Пейдеру.
Легкое нажатие на пружинку — и длинное сверкающее лезвие то выскакивает, то захлопывается с сухим щелчком. Филиппо согнул ноги в коленях, прицелился и метнул. Он угодил мамелюку точно в горло и крикнул: «Morto!»[4]
— В горло это что, нужно в сердце, — сказал Пейдер.
Филиппо объяснил, что, во-первых, горло, как правило, ничем не защищено и, во-вторых, в нем нет костей и в него легко проникает лезвие. Кроме того, там расположены крупные артерии, прямо под кожей, поэтому удачный бросок означает мгновенную смерть противника. Пейдер решил попробовать сам, но нож то летел мимо, то шлепался плашмя, то попадал в цель не острием, а рукояткой.
— Ну, это дело так быстро не освоишь, — сказал, смеясь, Филиппо. — Но я тебя непременно научу.
Пейдер был в восторге. Еще бы, нож — это тебе не игрушка, а настоящее, смертельно опасное оружие!
С тех пор Филиппо всегда брал с собой нож — и на прополку картофеля, и на заготовку подстилки для скота. Иногда, позавтракав, они шли к деревянному забору или к дереву и упражнялись в бросках. Филиппо знал два способа метания в цель. При первом, прямом броске нож надо было держать за рукоятку. Он научил Пейдера, как держать руку: запястье напряжено, пальцы мягко обхватывают рукоятку, указательный лежит сверху. Перед самым броском предплечье слегка отводится в сторону, чтобы нож летел острием вперед и не вращался в полете.
Второй способ назывался «il circolare»[5]. В этом случае нож берется за лезвие, в полете он делает полуоборот и впивается в цель, как палка в землю, когда дети соревнуются в меткости. Этот способ позволял сильнее размахнуться, и нож глубоко вонзался в дерево. Все дело было в том, чтобы высчитать расстояние, от расстояния зависел захват лезвия. При дальнем броске лезвие нужно захватывать пальцами примерно до середины, при ближнем — брать за самый кончик. Пейдер усердно осваивал технику бросков. Филиппо был хорошим наставником, он никогда не подгонял ученика и искренне радовался, когда у того получалось.
К исходу лета Пейдер уже легко попадал с десяти шагов в верх столба. В конце сентября Филиппо взял расчет, cap Джозуэ выплатил ему заработанные деньги да еще добавил десять марок за усердие. На прощанье итальянец вытащил свой нож и вложил его в руку Пейдеру со словами:
— Prendilo, caro Pietro, e ricordati di Filippo[6].
Наступил ноябрь. На чердаке и в сенях запахло зерном. Пошел снег. Через окошко в крыше сеновала было видно, как вокруг оголенных веток яблони пляшут снежинки. Пейдеру вдруг вспомнилась сцена, которая разыгралась на крыше. Он видел перед собой искаженное злобой лицо отца, слышал крик: «Поднимайся немедленно, не то…» Там, на самом краешке ската, Пейдеру удалось впервые напугать отца.
«Ему пришлось уступить, этого он мне никогда не простит».
С порывами ветра в окошко залетал снег, кружась, белые хлопья опускались на стропила и медленно таяли, оставляя после себя едва заметные темные пятна.
«Мать говорит, что у отца неприятности. Дом все еще не поделен, братья требуют свою долю в соответствии с новой оценкой. Мы не можем выплатить такие деньги, вот что мучает отца».
Под сильным порывом ветра заскрипела балка, снег долетел до середины чердака.
«Мама недавно плакала и долго не хотела говорить — из-за чего».
Стало холодно. Только лезвие ножа, подаренного Филиппо, еще хранило тепло и блестело. Потом и оно затянулось мутной пленкой.
«В последнее время он меня просто терпеть не может. Почему? Что я ему сделал? Уже с самого утра он не в духе, ничем ему не угодишь, чуть что — начинает орать, пускает в ход кулаки».
Чтобы согреться, Пейдер похлопал себя руками по спине и плечам — крест-накрест, как делают лесорубы, когда приступают к работе. С каждым выдохом изо рта у него вылетало облачко пара. Он провел пальцем по лезвию — лезвие сверкнуло. Острие задело складку на коже и стало липким.
Нож надо точить как можно чаще, учил его Филиппо, но чуть-чуть, достаточно пару раз провести бруском по лезвию и вытереть его кусочком кожи, чтобы убрать отделившуюся полоску стали.
«„Ты мне за это заплатишь!“ — сказал я ему вчера. Видно, чересчур распустил язык. Ну да ладно, там видно будет».
Пейдер выстроил перед собой картонных солдат, прислонив их к стене мансарды. Все пятеро таращили на него глаза.
— Вы кто? Немцы? Или конфедераты?
Пол чердака скрипнул. Отошла деревянная распорка, и одна доска слегка спружинила под ногой. Из щели поднялось облачко пыли.
Пейдер прижал указательный палец к тыльной стороне лезвия, отвел плечо кверху до angolo cento е trentacinque[7]и метнул. Получилось удачно, лезвие вошло наискось, чтобы лучше перерезать вену, — совсем так, как учил Филиппо.
«Да и мать кричит на меня почем зря. Хватит, надоело!»
Пейдер вытащил нож из мишени, отмерил семь шагов назад. С улицы донесся стук колес. Отец вывозил на тачке навоз. С огорода долетел запах свежего перегноя. Перед глазами Пейдера встала картина: желоб для стока навозной жижи, жижа, разбрызганная по страницам нотной тетради.
Урок музыки всегда был в среду, с трех до четырех пополудни. Вот уже почти год Пейдер обучался игре на пианино. Отец тогда сам поговорил с учителем и очень обрадовался, узнав о способностях Пейдера к музыке. «Но в четыре ты должен быть в хлеву, как всегда. И никаких разговоров!» — предупредил cap Джозуэ сына. Все получалось неплохо, вплоть до вчерашнего дня, когда учитель велел Пейдеру прийти к четырем. Пейдер хорошо подготовил домашнее задание, и они взялись за новую вещь, сарабанду. В ней было что-то необычное, она напоминала мелодию, которую Пейдер подобрал на своей окарине. Но на пианино выходило куда лучше, с сопровождением и контртактом, которые были как порывы ветра в ноябре и первый снег на крышах. В пять Пейдер уже шел домой, насвистывая мелодию сарабанды. Вдруг ветер донес издалека удары колокола на церковной башне, и Пейдер вздрогнул от испуга. Что ему скажет отец?
Чтобы не терять времени, он побежал в хлев сразу, с портфелем в руке. Отец как раз подметал сарай. Его, Пейдера, работа! Сар Джозуэ метнул в сына злобный взгляд, отшвырнул метлу и крикнул, задыхаясь от гнева:
— А вот и господин пианист явился, в чистеньких ботиночках! Он думает, я буду делать грязную работу за него и за его детей.
Пейдер хотел что-то сказать, все объяснить, но глаза сара Джозуэ уже налились кровью, он размахнулся и с такой силой ударил Пейдера по лицу, что тот отлетел в сторону и шлепнулся в навозный желоб. Лошадь в стойле испуганно вскинулась и противно заржала. Нотные тетради вылетели из портфеля и упали в навозную жижу. Пейдер не заплакал. Он встал на колени, собрал измазанные навозом листки, взял в свободную руку портфель и, не говоря ни слова, поднялся на ноги. Потом посмотрел на отца и буркнул:
— Ты мне за это заплатишь!
— Что? Угрожать мне? Сейчас я тебе покажу, кто кому заплатит, ты, грязный барчук!
В этот миг дверь сарая распахнулась, вбежала испуганная мать и встала между отцом и сыном.
— Это было вчера, сегодня — другое дело, — пробормотал Пейдер и взял нож за лезвие, острием внутрь, чтобы метнуть способом circolare. «Tira subito»[8],— любил повторять Филиппо. Само собой, subito, иначе лезвие увлажнится, станет скользким, и бросок не получится. Он метнул. — Кажется, слишком занизил, — сказал он, разглядывая воткнувшийся в картон нож. — Попал в ямку под кадыком, едва не задев кость. Лезвие чуть скошено влево. Passabile[9].
Пейдер вскочил. Ему послышались чьи-то шаги. Или это скрипнули чердачные балки? Погода постепенно разгуливалась. В разрывах туч показались горы. Вечернее солнце осветило вершины, ярко сверкал белый снег.
«Если бы не мать, он бы меня прикончил».
Пейдер отсчитал восемь шагов. Снова скрипнула доска. Он прислушался. Колокол на башне пробил четверть. Звуки унесло ветром, заключительные аккорды напомнили ему сарабанду, танец, который и не танец вовсе, а нечто торжественное, с ударением на второй доле вместо первой, как в мазурке, а за третьей идет подъем и новое начало.
Пейдер представил себе длинные, тонкие руки учителя. Рукоятка ножа матово блестела, как клавиши пианино. Пейдер прицелился и метнул. «Riuscito male». Лезвие вонзилось в челюсть. «Sei un bimbo! Ma pensa, figliuolo, il nemico, quello non dorme, sei morto tu, questa volta!»[10]
Должно быть, Пейдер произнес эти слова вслух. Или голоса донеслись с улицы? Он снова прислушался. Издалека долетал лай собаки, над крышами разносился крик ворон. Пейдер вздрогнул. Внизу на огороде заржала лошадь, противно, как вчера в стойле. Пейдеру показалось, что из-под брюха лошади на него глядят отцовские глаза.
— Смотри-ка, у него тоже красные глаза, у этого картонного мамелюка! И усы как у отца. И пялится на меня, как он, и руку на меня поднимает…
Пейдер отсчитал десять шагов и прицелился в крайнего солдата. Стало темнеть. Опять что-то скрипнуло? Наверно, чердачная дверь, она все время поскрипывает.
— Смотри, сейчас будет il circolare. Можешь пялиться сколько влезет, не боюсь я твоих красных глаз, отец.
Он изо всех сил метнул нож. Лезвие впилось солдату в горло, нож затрепетал и остался торчать в картоне. Пейдер подбежал к мишени и крикнул:
— Bravo figliuolo mio, colpo magistrale![11]
Ему пришлось поднатужиться, чтобы вытащить нож, который глубоко вошел в деревянную рейку.
— Colpo massimo![12] — крикнул он еще раз. И тут за своей спиной он услышал чье-то учащенное дыхание. Пейдер обернулся и оцепенел. На предпоследней ступеньке лестницы стоял отец, он был бледен и тяжело дышал; из его открытого рта дыхание вырывалось толчками, как после бега. Но он не бежал, он стоял там уже несколько минут. Отец смотрел на Пейдера застывшим, стеклянным взглядом, глаза были огромные и неживые, как у картонного солдата. Пейдер заметил, что виски у отца седые, а лицо серое, пепельного цвета.
Поделиться книгой: