Блестящий шанс. Охота обреченного волка. Блондинка в бегах

Эд Лейси

Блестящий шанс. Охота обреченного волка. Блондинка в бегах

Блестящий шанс

1. Сегодня

Я спустил пары в Бингстоне. Это небольшой городишко с двухтысячным населением в Южном Огайо: понять, что к чему, здесь можно минуты за три. Я же меньше чем за минуту выяснил то, что мне нужно было выяснить, а именно, что напрасно сюда приехал.

Главная улица тут была явно более оживленной, чем ей полагалось быть, потому что с окрестных ферм в город привозили кучу товаров. Я припарковался около большой аптеки — она же универсам — и вошел внутрь. Немногочисленные покупатели уставились на меня так, словно я вылез из летающей тарелки. К этому я уже привык: хотя мой «ягуар» бегает по дорогам Америки уже лет восемь и приобрел я его всего за шесть сотен, он, как и любая иностранная тачка, всегда вызывает нездоровый интерес у праздных зевак. Но сейчас это привело меня буквально в бешенство, так как постороннее внимание как раз-то нужно мне было меньше всего.

Мое появление в магазине произвело форменную сенсацию — вся деловая активность вмиг замерла. Толстый хмырь у прилавка с прохладительными напитками вытаращился на меня, не веря своим глазам. Парень, пожирающий гамбургер у стойки, развернулся на сто восемьдесят градусов и тоже сделал большие глаза. Аптекарь в этот момент принимал от старого негра-почтальона газеты, и оба изобразили немую сцену. В магазине было полно всякой всячины — куда больше, чем в простом универмаге. Я обратил внимание на телефон-автомат и бодро направился к будке. Бингстонская телефонная книга по толщине напоминала буклет с программкой какого-нибудь захудалого бродвейского театра. Никакой Мэй Расселл в ней не значилось.

Полагая, что в городе должно быть куда больше абонентов, чем указывалось в этой телефонной брошюрке, я двинулся к хмырю за прилавком с прохладительными напитками. На мой вопрос он отреагировал как актер профсоюзного драмкружка: его круглое лицо изобразило ужас, а когда взгляд упал на дверь, в нем затеплилось облегчение. Я обернулся и увидел направляющегося прямехонько ко мне полицейского. Дядя шел довольно быстро. Полицейские в маленьких городках почему-то любят напяливать на себя форму, словно взятую из реквизита провинциальных театров оперетты. Этот полицейский явился в обличье коренастого пупса средних лет в до блеска начищенных черных ботинках, серых бриджах с широкими красными лампасами и кожаном бушлате. На груди у него сиял исполинский значок — большего я в жизни не видывал. На затылке торчала ковбойская шляпа. Сомнений относительно причины его прихода возникнуть не могло: кольт был наполовину вынут из кобуры, а в правой руке пупс держал дубинку. Я никак не мог понять, как же им удалось так быстро меня застукать, но внутри у меня все похолодело. Я попался. Если бы мне удалось вмазать полицейскому промеж глаз и сразу добежать до двери, я был бы спасен.

Внезапно передо мной вырос негр-почтальон. Он положил обе руки на мой правый кулак и прошептал:

— Полегче, сынок.

— Прочь с дороги! — прошипел я, сбросив его руки. Полицейский уже подошел к нам вплотную. Почтальон кивнул ему и произнес:

— Доброе утро, мистер Уильямс.

— Привет, Сэм. Мне ничего нет?

— Несколько писем я оставил у вас на столе в офисе, — ответил почтальон, стоя между мной и полицейским.

— Недавно в наших краях, парнишка?

— Угу. — За последние шесть часов меня называли «парнишкой» чаще, чем за всю мою жизнь.

— Так я и подумал. Хочу объяснить тебе пару вещей.

— Каких же? — спросил я, не сводя глаз с его дубинки. Я попытался оттолкнуть чертова почтальона, но он опять упрямо встал между нами.

— Ты что здесь делаешь, парнишка?

— Листаю телефонную книгу. Разве закон запрещает это?

— Нет. А я уж подумал, ты собрался здесь поесть. Поскольку ты в нашем городе недавно, тебе, наверное, не известно, что цветным не разрешается жрать в этом магазине.

Я малость рассвирепел, но быстро успокоился и от радости даже чуть не прослезился. Мне пока что ничто не угрожало. В моем мозгу вертелась идиотская мысль — что у этого легаша доброе лицо, да и разговаривает он со мной достаточно миролюбиво, хотя и держит дубинку на изготовке.

— Я же не собирался съесть этот телефонный справочник, — сказал я с невинным видом.

Полицейский усмехнулся, его глазки оценили мой купленный на Пятой авеню костюм. Ну и, разумеется, он приметил «ягуар» у тротуара. Потом его взгляд переместился на мой перебитый нос, и он быстро вычислил, что мое преимущество выражается в футе роста и тридцати килограммах веса. Его лицо вновь приобрело несчастное выражение.

— Ты пойми, неприятности мне не нужны. Просто я вижу, ты у нас недавно, и я хочу познакомить тебя со здешними порядками.

— Будем считать, что я познакомился. А что, кроме этого справочника другого нет? — Я мотнул головой в сторону телефонной будки.

— Другого нет. А кого ты ищешь?

— Наверное, попал не в тот город. Тот, кто мне нужен, в книге не значится, — ответил я и, обойдя негра-почтальона, направился к двери.

— А я почти что всех в Бингстоне знаю, — подал голос почтальон. На его коричневом лице было написано: «Как негр негру, давай-ка я тебе помогу».

— Да ладно, не страшно! — С этими словами я вышел на улицу и, бросив взгляд по сторонам, сразу же рассмотрел все достопримечательности главной улицы. Киношка, два отельчика, несколько супермаркетов, шесть-семь лавчонок и еще «деловая» улочка, пересекающая главную транспортную артерию Бингстона.

Как кто-то однажды сказал, в мире больше ослиных задниц, чем ослов. В этот момент я ощущал себя ослиной задницей номер один. Каким же надо было быть дураком, чтобы пятнадцать часов добираться на машине до этого захолустного городишки, где я торчал на виду у всех, точно упавшее бревно посреди рыночной площади. И тем не менее я находился в этом городишке и, вероятно, нужный мне ответ тоже.

У моего плеча незаметно вырос дядя Том-почтальон.

— Похоже, ты, приятель, с Севера. В Бингстоне цветным не шибко скверно живется, просто тут у нас немного старомодные нравы. Не стоит нарываться на скандал, сынок.

— Давай-ка оставим лекции о расовых отношениях, дядя. Ты знаешь Мэй Расселл?

Его коричневое лицо потемнело при слове «дядя». Он уже собрался было уйти, но заметил внимательно разглядывающего нас из дверей аптеки полицейского. Почтальон обернулся и сказал:

— Слушай, нам не нужны скандалы в городе. Я прожил здесь всю жизнь, и наши в Бингстоне добились существенного прогресса.

— Ты тоже хочешь познакомить меня с местными порядками? Я ведь просто зашел посмотреть адрес в телефонной книге и сразу нарвался на скандал — интересное дело! Что, Огайо давно ли стал южным штатом?

— Расспрашивать про Мэй Расселл — это и значит нарываться на неприятности. Она не для цветных.

— Это как понять?

— Да она… алая леди! — прошептал он.

Я расхохотался. Я не слышал этого выражения с тех пор, как прочитал «Алую букву»[1] в школе, и, помню, ужасно был разочарован тем, что книжка оказалась отнюдь не из «озорных». Почтальон тоже осклабился, показав ряд неровных зубов.

— Ты не так понял, отец, — пояснил я. — Нет ли тут отеля, где я могу перекантоваться пару дней?

— Для цветных — нет. В Бингстоне только тридцать девять цветных семей.

— Черт, а что, в Огайо и закон о гражданских правах не действует?

— Да мы же находимся на границе с Кентукки, так что… — он махнул короткой коричневой рукой куда-то на юг. — У нас тут редко появляются цветные чужаки. Миссис Келли берет постояльцев, но у нее сейчас полный набор. Ты сколько намереваешься у нас пробыть?

— Пару дней. Я… музыкант. Еду в Чикаго. Просто Мэй Расселл знакомая одного местного парня. Моего дружка.

— Я так и понял, что ты из артистов. А как зовут приятеля, которого ты ищешь? Я же тут всех знаю.

— Однополчанин. Знаю только имя — Джо. Наверное, все-таки не тот городок, — врал я напропалую. — Сказать по правде, я уже долгонько верчу баранку и малость простыл в дороге. Надо мне несколько деньков передохнуть.

— Вообще-то вид у тебя не больной. Я Сэм Дэвис. Пожалуй, я смогу тебя к нам взять.

— Спасибо, отец. Я Гарри Джонс, — сказал я, в момент придумав себе незамысловатое имя.

Мы обменялись рукопожатием, и он спросил:

— Как тебе два доллара за ночлег и доллар за стол?

— Отлично.

— Пойду позвоню Мэри — это моя жена — предупрежу о тебе. Сверни налево на Элм-стрит, вон там на светофоре. Пройдешь пять кварталов — увидишь кирпичный дом с деревянными утками на лужайке. Проволочный забор. Это мы. Там у нас цветной район. Спроси у любого, где дом Сэма Дэвиса. Топать недалеко.

— Да я на колесах… — и я кивнул на «Ягуар».

Автомобиль произвел на него впечатление.

— А сотню можно на нем выжать?

— Если вдавить педаль газа до упора. Спасибо за гостеприимство. Пойду и прямо сейчас завалюсь спать. А что, если я сначала куплю газету, расовый бунт тут не вспыхнет?

— Э, мистер Джонс, Бингстон не такой уж скверный городишко. А местная «Ньюс» выходит только в полдень. Разве что тебя интересует вчерашний номер.

— И вчерашний сойдет. Хочу почитать перед сном.

— Можешь купить в табачной лавке на другой стороне улицы. Пойду позвоню Мэри, предупрежу ее о твоем приходе.

Я купил газету и, когда садился за руль, из аптеки появился полицейский и по-приятельски осведомился:

— Что, тачка-то европейская?

Он держался и впрямь дружелюбно, однако стоило бы мне зайти в аптеку выпить кофе, как он тут же бы появился там с перекошенной рожей.

— Английская.

— Дорогая, надо думать?

— Правильно думаете, — сказал я, включив зажигание.

— Неужто лучше наших?

— Нет, — ответил я, подавая назад.

Я свернул на светофоре и тут же припарковался к тротуару. Элм-стрит представляла собой вереницу больших домов и огромных зеленых лужаек. В газете был помещен репортаж из Нью-Йорка о Ричарде Татте, которого обнаружили в его комнате забитым насмерть. Полиция разыскивала «негра», подозреваемого в убийстве. Отпечатки пальцев, снятые с убитого, свидетельствовали, что он не Ричард Татт, а Роберт Томас — преступник в розыске. Ниже была подверстана краткая и несколько самодовольная заметка о том, что Роберт Томас — уроженец Бингстона и в течение последних шести лет разыскивается местной полицией. В газете не сообщалось ничего нового для меня, поэтому я ее сложил и поехал дальше.

Дом почтальона оказался лучше, чем я ожидал. Старый, но крепкий. Вообще-то говоря, все дома в этой «негритянской» части города выглядели очень прилично. К дому вела подъездная аллея, за домом виднелся гараж. Я остановился на аллее, вышел и запер машину. Мои номера были покрыты достаточным слоем грязи. Пухлая женщина с коричневым лицом открыла дверь и сказала:

— Вы, верно, и есть мистер Джонс. Проходите. У меня и времени-то не было прибраться в гостевой комнате. Мы ею не пользовались с тех самых пор, как у нас гостил мой кузен Аллен из Дейтона. Сейчас, я только пыль вытру…

— Я с ног валюсь, — признался я, внезапно почувствовав прилив усталости. — Я бы хотел прямо сейчас отправиться в кровать.

— Вы, верно, решите, что я плохая хозяйка.

— Не решу. Я слишком устал, чтобы делать какие-то выводы. Покажите мне мою комнату.

— Как хотите. У вас и вправду усталый вид. Я вам дам полотенце. А где ваши вещи?

— В машине, — солгал я. — Я их потом принесу.

Я последовал за ней на второй этаж, и она привела меня в большую комнату, обставленную старенькой громоздкой мебелью. Кровать показалась мне чудесной. Хозяйка дала мне полотенце, сказала, что ванная в конце коридора, и пустилась оправдываться за пыль и прочий беспорядок. По мне же, комната являла собой образец идеальной чистоты — нигде ни пылинки. Я остановил поток ее красноречия, повесив свое твидовое пальто от «Харриса» в шкаф. Уже в дверях она проговорила:

— Мистер Дэвис предупредил вас: два доллара за ночь и…

— Предупредил, — и с этими словами я дал ей пятерку.

— Да только про стол он не то сказал. Продукты нынче подорожали. Будет два доллара в день, а не один.

— О’кэй.

— Сдачу потом принесу, — она сунула банкноту в карман передника и неловко замолчала. — Надеюсь, вы не пьющий, мистер Джонс.

— Только уставший. Всего хорошего, миссис Дэвис.

Когда она ушла, я снял пиджак и, заперев дверь, спрятал бумажник с жетоном под матрас, а телевизионное досье на Томаса под ковер. Сняв нейлоновую рубашку и трусы, я удостоверился, что коридор пуст, и дунул в ванную. Ванна оказалась целым бассейном. Я принял душ, выстирал рубашку и трусы, насухо вытерся и совершил еще один спринтерский рывок в голом виде по коридору. Развесил рубашку и трусы на стуле, опустил жалюзи и улегся в постель.

Я хотел поразмыслить. Мне просто необходимо было поразмыслить, если уж я намеревался выпутаться из этой заварухи. Но я уже двое суток не спал, а кровать была такая мягкая и уютная… Когда я пробудился от сна, бледные стрелки моих наручных часов сообщили, что уже десять. Я давил подушку двенадцать часов кряду. Чувствовал я себя прекрасно — и ужасно, проклиная себя за столь пустую трату времени.

Я открыл жалюзи. За окнами было темно, на улице едва виднелись редкие фонари. Я протер глаза, раскурил трубку и стал одеваться. Шататься в этом городишке больше двух дней было опасно. Правда, моя безопасность после столь краткого пребывания тоже оставалась проблематичной. В любое другое время мне не составило бы особых трудностей прочесать такой городок, как Бингстон, за два дня. Да только стоял он на Юге, а я темнокожий. Стоило мне тут пробыть дольше положенного, как кто-нибудь обязательно решил бы, что я и есть тот самый «негр», которого разыскивает нью-йоркская полиция.

Уж слишком я был заметным приезжим в этом городе. Эх, вот если бы у меня здесь нашелся хоть кто-то, кто сумел бы, не привлекая ничьего внимания навести справки… Ах ты, старый сыскарь, да какие справки? Я не имел ни малейшего понятия, что или кого ищу. Этот город для меня мог оказаться либо отличным убежищем, либо западней.

Вытащив материалы о Бобе Томасе, которыми меня снабдила телекомпания, я в десятый раз с ними ознакомился. Мне чуть полегчало, потому что меня по-прежнему не оставляла догадка, что убийца должен обязательно оказаться уроженцем Бингстона. Если только это не было беспричинным убийством, которое не укладывается ни в какую логическую схему. Если же это было случайное убийство, тогда я мог преспокойно вернуться домой и позволить им усадить себя на электрический стул.

В доме было тихо, и я понял, что старики отошли ко сну. Я жутко проголодался и пошел посмотреть содержимое холодильника. Телевизор был включен, и гостиная купалась в его серебристо-голубом мерцании. У телевизора сидела девушка. Я рассмотрел ее лицо: худое, темнокожее, того же оттенка, что и мое, волосы собраны и зачесаны наверх. Заметив меня, она встала и включила свет. На ней был простенький серый костюмчик, облегающий высокую фигуру. При свете она оказалась старше, чем я поначалу подумал, — наверное, около двадцати семи. Нос у нее был короткий, а глаза большие, глубоко посаженные. Тяжелые, полные губы.

— Мистер Джонс? Я Френсис Дэвис. Мама сказала, чтобы я вас накормила ужином. Хотите?

Голос у нее был низкий и резкий, если не сказать укоризненный.

— А где все?