Помоги проекту - поделись книгой:
Поп гораздо активнее, чем мать Егора, искал его в милиции, в детприемниках, больницах и интернатах. Розыски привели попа в Новгород, и Егор видел его там, на приеме у начальства своего интерната. Но представителю культа там рады не были, наоборот, пытались как можно быстрее и подальше его выпихнуть. Поп пытался как-нибудь пробраться к детям, встретиться с Егором — тогда ретивые ребята из местного отделения КГБ сами отвезли старика обратно в Питер. Поп тоже снился Егору. Обещал в тех снах помочь и спасти, — а мальчик не верил этим снам. Не хотел ни видеть, ни слушать старика. Мечтал отрешиться от всего, что случилось с ним и с истопником, и с его родителями тогда, во дворе на Васильевском острове. Но они в первый же день приезда встретились на похоронах. Егору пришлось смириться: значит, все продолжалось, существовала какая-то плата за возвращение, которую с него еще потребуют.
Второй муж матери, Гаврила Степанович, как-то быстро и безоглядно проникся добрыми чувствами к Егору, взялся помогать изо всех сил.
Настоял, чтобы Егор поселился в их квартире, сам его прописал. Разработал план Егоровой карьеры, по которому ему предстояло сдать за полгода экстерном экзамены за девятый-десятый классы в вечерней школе (диплом из ПТУ был наполнен однообразными «тройками», отец решил, что показывать где-либо такой документ не стоит). Затем был намечен путь в Корабельно-строительный институт. Гаврила Степанович был там своим человеком и планировал поступление без осечки. Ну а дальше, с высшим-то образованием, Егор должен был превратиться в правильного человека, толкового и ценимого специалиста, выбраться из этого отребья (подразумевалось — отребье дворников и грузчиков). Егор достаточно безучастно выслушивал эти прожекты, но отчим был добрым человеком — так почему бы и не учиться? Учебы не боялся, давалась легко, хотя почти все науки казались ему набором бессмысленных и отвлеченных гипотез: но он все запоминал, как пятилетний салажонок запоминает в угоду мамаше строчки бессмысленных для себя лирических и прочих стихотворений.
Прошел один год.
Егор стал студентом Корабелки. Сокурсники были гораздо моложе его, почти все поступали после выпускных экзаменов в средних школах, и поэтому (или по привычке так жить) друзьями он все еще не обзавелся. Учился на инженера большегрузных судов. Егор охотней бы учился строить парусники или небольшие суденышки с моторчиками, чтобы иметь возможность удрать на них при случае куда подальше — но в институте не было такой специализации. При желании, впрочем, и этому мог научиться. Первую сессию сдал без единой «тройки», почти все досрочно! Гордился не меньше первоклашек своими табельными успехами.
Димка, младший брат, сам учился на «четверки», с редкими «тройками» по русскому языку, и совершенно не понимал энтузиазма и гордости студента-переростка. Кое-чего не понимал и отчим, особенно отказ Егора вступать в ряды комсомола. В институте над этим же фактом скорбел их курсовой комсорг.
— А ежели я в Бога верю, во всякие небесные и земные силы, то какой из меня комсомолец? — спросил придирчиво Егор у комсорга.
Но комсорг видел таких «умных» и раньше.
— И на здоровье, — хладнокровно кивнул Егору. — Чудак человек, нынче все верят, потому как модно. И никого не колышут твои верования, не при Сталине живем. Одно дело, твои внутренние воззрения, а совсем другое — твоя общественная нагрузка. Я сам как никогда близок к Кришне, блюда из риса люблю, благовония люблю. И песни индийские люблю. И тем не менее, как видишь, продолжаю служить обществу. А за тебя, за неохваченную работой единицу, мне в райкоме по шапке бац!
— Денег на взносы жалко, — сказал грубо Егор.
Комсорг скривился, буркнул «жлоб!» и ушел. С отчимом разговор о том же был труднее:
— Сейчас ленятся идее служить, — горестно и желчно сетовал Гаврила Степанович. — Выгоды ноль, даже гляди, в дураках останешься. Вся эта перестройка, хренотень, уже диссидентов обратно зазывают, с Рейганом заигрывают. А на чем страна стоит? На ленинизме и советской власти! Расшатаете — все в клочья разнесет. Так что увиливать от гражданской позиции — это предательство, я так могу расценить.
— Вот я и хочу сознательно подойти, — кивнул серьезно Егор. — Когда изучу марксизм, изучу Ленина, изучу остальные теории, тогда займу свою позицию.
Отчим покрутил головой, повздыхал и отстал. А Димка, подслушивающий разговор из соседней комнаты, смeхом зашелся.
— Ты чего? — спросил Егор.
— У Маркса сотня толстенных томов сочинений, у Энгельса и Ленина столько же. Тебе жизни не хватит, чтобы их теории изучить. Вот и удивляюсь, силен ты трендеть, оказывается! — заявил Димка.
Перевалил за середину декабрь 86-го, малоснежный и морозный. В один из дней, когда на одну лекцию не пришел профессор (по договоренности раз в месяц он позволял себе загулять), а на другой царила спячка: пожилая старушка читала на трибуне главы из устаревшего учебника, шумно прихлебывая чаек из термоса и ничего не замечая вокруг, — Егор ушел из аудитории. День был свободен, он побродил по институту и решил отправиться на поиски студенческого театра.
Театр функционировал в Корабелке пару лет, а год назад в нем появился новый худрук по фамилии Петухов, режиссер с профессиональным образованием и яростью за потраченные в простое годы учебы в московском ГИТИСе. Он круто раскочегарил убогий кружок: собрал постоянный состав, выбил солидные суммы на оформление спектаклей, полностью обновил репертуар. Вместо капустников к датам, к Новому году и к 8 Марта, Петухов за полгода поставил: «В ожидании Годо» Беккета, «Скамейку» Гельмана (оба спектакля имели средний успех), затем «Взрослую дочь молодого человека» и «Серсо» Славкина — успех слегка возрос. Помимо своих студентов, стали приходить интеллигенты и тусовщики со всего города. Ради славы и признания со стороны ректората сам Петухов накатал пьеску из жизни института — представление «Корабелка» выдержало сорок показов, и все еще продолжало с августа свое победное шествие. Петухов получил благодарность от деканатов, парткома, вознегодовал на свой конформизм и решил смыть позор суперспектаклем, таким, чтобы небу стало жарко. Вывесил объявление, что театр набирает новых актеров к постановке «Гамлета»!
Впрочем, режиссер предпочитал не ждать, а действовать, целыми днями носился по этажам института, разыскивая нужные ему «рожи» (как он сам выражался). Егор столкнулся с ним в буфете, когда ел на обед салатик из тертой свеклы с крошечным яйцом. Нервный тощий парень почему-то придирчиво изучал, как Егор ест, сильно смущая того. Внезапно взвыл, двумя прыжками подсел за столик Егора, схватил за руку с вилкой, двигавшуюся ко рту (ошметки свеклы осели на одежде обоих), завопил шепотом:
— Старик, у тебя есть глаза, взгляд есть! Это сногсшибательно, это то, что мне надо. Давай шуруй ко мне в театр, даю роль классную и офигительную. Тиран, отец, призрак! Чуешь, куда клоню?
Лицо Егора выражало, что он пока ничего не чует.
— Представь, есть такой маленький хлипкий парнишка принц, которому страшно без папашки. Но кто на самом деле был его папашка? Ага, это корень, это выясним, ты и покажешь. Да, ты сможешь! Верю и вижу. Что, не берешь информацию?
— Не беру, — осторожно согласился Егор.
— Ты откуда такой?
— Из Новгорода, — мрачно сказал Егор, который не любил расспросов.
— Ништяк, в точку я попал. Значит, ты и сам из города предков, великих и кровожадных. В общем, слушай, новгородский дурень, — Петухов отечески потрепал Егора по плечу. — Играешь Призрака, отца Гамлета. И этот папаша был Сталиным, сатрапом и тираном. Как я тебя раньше не нашел? Ты первокурсник? Ну вот и хорошо, нечего скучать с недорослями на одной скамье, иди ко мне в труппу. Я не жадный, сразу главную роль отдаю. Решено, согласен, точка! Завтра после обеда сбор в репетиционной комнате... — крикнул Петухов и выскочил из буфета.
Егор так понял, что его уже куда-то завербовали. Слегка оглох от криков худрука, но протеста внутри себя не обнаружил. Ему понравилось, что кто-то им заинтересовался, что-то в нем увидел. И очень захотелось в чем-то таком ненормальном поучаствовать, всунуться, вмешаться, не заботясь о последствиях. И получить полное удовольствие от общего дела.
Для начала он впервые в жизни прочитал в библиотеке института пьесу Шекспира. «Гамлет» и понравился, и озадачил. Егор не понимал смысла поступков и особенно рассуждения самого принца Датского. И решил: просто-напросто хитер принц, прикидывается сумасшедшим, чтобы гасить всех вокруг без сопротивления, а для этого каждому успевает лапшу на уши щедро развесить. Еще поразмыслив на сон грядущий, Егор даже вывел определение для Гамлета — принц есть такой суперубийца для своей эпохи. Кругом принца, философа и говоруна, находятся простые, искренние во всем (в достоинствах и пороках) люди, у них слова и дела никогда не расходятся. А принц думает одно, говорит другое, делает совсем третье. Бормочет, взывает, плачет, и как только кто уши развесит, чтобы понять, о чем речь, он того слушателя вмиг накалывает на шпажонку. Вроде ловко, но слегка коробит, тем более что этот хитрый и умный убийца не имеет никакого отпора, не имеет достойного противника. Разве что резко отличается финал с ядом, так Егору казалось, там Гамлет сам себя, устав от злобы и хитрости в себе, уничтожает...
Театральная комната располагалась в подвальном этаже, рядом с кабинетом военной подготовки (где в тире оглушительно палили из малокалиберных винтовок). Когда Егор вошел, кланяясь и говоря «здрасьте!», там сидело человек десять — всем входящим выдали по экземпляру текста пьесы. Петухов, не позаботившись перезнакомить новичков, сразу приступил к работе. Предложил каждому высказать, как они понимают пьесу, о чем она, и как актеры видят своих персонажей.
Егор послушал остальных, никто его собственные мысли не воспроизвел, поэтому сам сказал что думал, про суперубийцу. Сидевшие вокруг дружно захохотали, едва он кончил речь. Егор остался невозмутим. И сам мэтр Петухов пришел ему на выручку:
— Вот что я скажу, граждане, — солидно начал он, прерывая гогот. — Может быть, слишком просто, а скорее заковыристо, парень сформулировал. Но в его прочтении «Гамлета» есть готовая идея, есть концепция, под которую дважды два слепить готовый спектакль. А что другие? Вот ты, Светуля, говоришь, будто Гамлета убивают противоречия между его любовью, возвышенностью и холодом, который царит вокруг, среди других героев. Любовь — это твоя Офелия, вижу, ты уже готова начать изображать ее распрекрасной блондиночкой с губками бантиком. Да? Но почему тогда сам Гамлет начхал на нее?
— Он не начихал, а был вынужден таить свое чувство. Для своей и ее безопасности. Ну и долг перед убитым отцом заслонил, в какой-то степени, его личные переживания, — упрямо сказала Света-Офелия, миловидная и пухленькая блондинка, она была из «старых» звезд театра.
Все девушки в комнате накрашены были очень ярко, держались независимо, но и среди них Света выделялась уверенностью. Она так лихо перекидывала ножки с одной на другую (а куцая кожаная юбочка трепетала и смещалась наверх), что Егор на миг забыл обо всем, уставившись на белые свежие ее бедра. Тут же пришел в себя, покраснел, исподтишка огляделся, не заметил ли кто.
— Играем характеры! Яркие! Сочные. Внятные, — рявкнул, морщась, Петухов, даже слегка пристукнул кулаком по столу. — Никаких идиллий, никаких возвышенных манерных объяснений и поз. Только конкретность. Выкиньте прочь все эти постмарксистские штучки насчет конфликта между прогрессивным гуманистом и реакционными феодалами. Пошло, затрепанно, и неправда все это. Прав Егор в том, что нужно искать конкретные и адекватные нам сейчас мотивировки. Но гипотеза Егора антидемократична. Получится, что любое слово свободы, любые размышления и разговоры — вовсе не глоток свободы, а средство для оглупления трудящихся. Мы здесь за демократию, и за право каждого говорить сколько угодно и о чем угодно.
Все присутствующие с укоризной и недоверием посмотрели на Егора, он все-таки смутился, зарылся носом в листки пьесы.
— А вот возьмем антисталинскую проблематику, — продолжил вдохновенное выступление Петухов, — да с таким акцентом, чтобы Фрейдом запахло, вот тогда настоящий борщ сварганим, пусть чертям и цензорам из райкома тошно станет. В этом направлении будем работать. Призрак — Сталин и все тоталитарное начало в целом. Гамлет — сын с эдиповым комплексом, взыскующий нерешительный демократ. Офелию осовременим, в этой юбке и сыграешь (видать, самому Петухову понравился наряд Светы). А сейчас за работу. Ты мне скажи кратко, Егор, каким своего призрака представляешь, как изображать будешь, — с деланно подчеркнутым уважением обратился Петухов к Егору.
— Призраком и изображу, — смирно сказал Егор.
— Конкретно каким?
— Наверно, страшным. Но немного грустным и бессильным. Завидует и ненавидит живых. Я таких даже видел, — ответил Егор.
— Ишь ты, видел! — Петухов покрутил головой. — Ладно, с тобой мы будем отдельно работать, ты готовься. Пока читку по ролям начнем. Надо звучание, темп и обертоны поймать, чтобы точно, с чувством и пониманием...
Читать Егору пришлось мало, но все равно срывался голос, пробился скрежещущий кашель — от непривычки много говорить. И остальные новобранцы успели в первую читку измучить и потерять голоса, невольно переходя от декламации к крику. Егор разглядывал их, читающих людей, в кругу которых он оказался на неопределенно длительное время.
Королеву Гертруду играла вторая примадонна труппы, высокая, худая и очень порывистая студентка, которую некоторые окликали Феей, лишь ассистент Петухова Гриша называл полным именем Фелиция. У нее были крупные малоподвижные глаза с черными блестящими зрачками, которые иногда глядели на Егора, как ему казалось, недоверчиво и придирчиво. Он подумал, что она, а может быть, вообще все, кроме Петухова, считают его лишним, случайным в их коллективе. А сможет ли он играть на сцене?
Очень нравился ему сам Гамлет, которого играл ассистент Гриша: полный, громоздкий парень с бородой и в щегольских очках с золотой оправой. Егор сразу же устыдился своих очков, особенно ниток, намотанных на крепления дужек вместо сломанных винтиков, от чего дужки не складывались. Тем временем стали читать пьесу по второму кругу, сделав перерыв на воду и указания режиссера, — второе чтение шло усталым, но выразительным шепотом.
— Есть отличная идея, — энергичный Петухов не замечал, как растеклись оладьями по стульям его подопечные. — Сейчас отправляемся в зал. Пусть кто-нибудь сгоняет в буфет за бутербродами, минералкой и запасом. Светуль, выдай башли из кассы (она была бухгалтером театра). Премьеру будем играть до Нового года, числа тридцатого. Отсюда максимально ужесточим ритм тренировок!
Никто не пискнул, лишь девушки Света и Фелиция выразительно повздыхали. Петухов с Гамлетом галантно предложили дамам руки. Егор пошел за остальными на выход, к гардеробу. Зал был рассчитан на триста мест, Петухов гордо шепнул Егору, что пьеса «Корабелка» собирала по полтыщи и больше зрителей.
— Нам даже разрешили продавать билеты. Выручку пополам делим с администрациями клуба и института, деньги пускаем на декорации и костюмы. Нужен рывок, две-три премьеры, чтобы давать каждую неделю по три представления, и тогда мы начнем по-настоящему зарабатывать. И каждому в карман процент от прибылей! Независимыми и уважаемыми станем! Хотя, вряд ли все это позволят, но мечта роскошная.
Кроме еды парень, игравший Лаэрта, принес три больших (0.8) бутылки портвейна. У труппы была добрая питерская традиция выпивать всем вместе после работы для сплочения коллектива. «Снимать напряженку надо, старик, не то сгоришь», — важно объяснял новичку тощий, наркоман или туберкулезник, Лаэрт. Егор подумал, что на девять человек принесенного будет многовато, но ошибся. Пили здесь чуть ли не круче, чем грузчики в порту.
В остальном все происходящее ему было по душе: как яростно матерился Петухов, а ему вторили Гамлет с Королем и иногда Фелиция; как скрипели и гнулись доски на сцене, колыхались и шуршали, источая тусклую пыль, полотнища занавеса. И в ломках, в кривлянии и петушиных криках и топоте рождались вдруг удачные жесты, позы; отдельные фразы в пустом зале начинали звенеть и вызывать радость, как от пойманной птицы. Самого Егора на сцену не вызывали, вероятно, Петухов имел точное и решенное представление о Призраке, а все остальное пока нащупывал. Офелию и Лаэрта загнали до седьмого пота.
Весело, устало пили портвейн. Егор осилил полстакана, от добавок отказывался. Петухов наказал всем выучить за два-три дня все реплики наизусть. Мужикам также вменялось в обязанность поискать по стройкам и брошенным домам доски, мотки толстой проволоки — матерьялы для будущих декораций. Обе девушки должны были шить костюмы для всех. Потом все расцеловались и разошлись в разных направлениях из темного дворика клуба. Егор пошел домой пешком, метро не работало, а денег на такси не имел. Он узнал в эту ночь, что Офелия является подружкой Петухова — они втроем шли минут двадцать (парочке нужно было через Невский на Петроградскую сторону), и целовал и тискал пьяный режиссер свою приму страстно и безапелляционно.
Через неделю впервые состоялся прогон пьесы на сцене. Пока что это выглядело не спектаклем, а набором соло для каждого из персонажей.
Егор сыграл своего Отца-Призрака. Весь день выдался для него хорошим, спокойным, и поздний вечер — любимое время суток — придал уверенности и решимости. Он решил заставить себя стать призраком. Для этого нужно было начисто отрешиться, забыть лица и голоса вокруг, заново распахнуть глаза — уже тяжелые и мутные глаза духа, и напряженно озирать ими вокруг, потому что весь мир духа соткан из страха и насилия. Так и пошел на сцену, произнес первые фразы, ни разу не сбившись в декламации, не запнувшись о торчащие гвозди ботинками (а на предыдущих репетициях его неловкости раздражали мэтра и актеров очень сильно).
Он грузно, устало прохаживался по сцене, волоча за собой длиннющие фалды черного сюртука, придуманного Петуховым и пошитого Фелицией. Хотел объяснить им, показать наглядно, как бывает тяжело, мерзко жить в мире духов, как больно и обидно возвращаться в мир живых; и Призрак охотно угробил бы их всех, суетящихся на подмостках, и своего сына, и девиц, и последних слуг и шавок (на сцене в качестве эксперимента присутствовали на поводках три дворняги и пара котов из институтского буфета — еще одна идея авангардного режиссера).
Особенно Егорова Призрака раздражал Гамлет. Он решил застращать, запугать заносчивого принца. Петухов эту трактовку одобрил. Призрак все время пытался зайти за спину Гамлета, хватал за плечи, выглядывал сбоку, кружил и метался, как бы сдерживая себя, поджидая, когда его сынуля ухлопает остальных и станет сам бесполезным. Но Гамлет-Гриша был в два раза толще и на голову выше Призрака, первые наскоки невзрачной фигурки в огромном сюртуке вызвали лишь смех актеров. В перерыве и Петухов намекнул на комичность происходящего.
Егор задумался. Он рискнул и высек в себе крохотную искру ненависти к Гамлету. Тот как раз заигрывал с Феей-Гертрудой, и Фея благосклонно внимала ужимкам и грубым шуточкам ассистента, лишь иногда отстраняя его длинные похотливые руки. А ведь она нравилась Егору, нравилась с каждой встречей все больше! Поэтому ненависть вспыхнула охотно, зарделась красной расширяющейся точкой; в груди потеплело, все тело нагревалось от веселящего беспощадного жара. Глаза заволокло дымом, а Егор подсыпал и подсыпал, как мокрые опилки, свои мечтания о Фелиции, воспоминания о ее жестах, ее взглядах, ее привычке курить мелкими затяжками, теребить «фенечку» на шее, — он много чего узнал и запомнил за эти дни. Он не смотрел в это время на них, они хохотали за его спиной, а он сгорбился, сжался, терпел, пока самому не стало трудно выносить жар. И в этот момент объявили об окончании перерыва.
Повторно играли сцену объяснения Гамлета и Призрака. Егор ушел в дальний угол, за железный шкаф (вопреки предыдущим указаниям Петухова). Дождался первой реплики Гамлета, и почти со сладострастием ринулся к нему.
Он предугадывал каждое движение, каждый взгляд принца, — как кот наслаждался беспомощными попытками бегства покусанной мыши. А сам легко ускользал от глаз Гамлета, старался остаться незамеченным и пробраться в душу противника, обжечь и нагло пощупать руками эту душу; будто черная, неясных очертаний тень зависла за спиной принца и с кривляниями воспроизводила все его попытки себя обнаружить, выжимая из него страх и немоту.
Поразительно звучал голос Призрака: механический, вяжущий гласные, глотающий окончания, — и голос тоже содержал неприкрытую угрозу.
Гамлет не мог не испугаться (даже Петухов, изображая Горация, вступивший было в беседу, сам того не осознав, счел за лучшее убраться к краю сцены и следить оттуда). Принц начал пятиться, вертеться, не успевая увидеть лицо Призрака, спотыкался и даже упал, нелепо дернувшись прочь от протянутой руки Призрака. Его реплики стали напыщенными и фальшивыми, вместо гордости и страсти засверкало прорехами неприкрытое пижонство и чванство. Сам актер, не замечая того, истекал потом, то и дело хватался за эфес шпаги, скрученной из алюминиевой проволоки.
А потом все на миг стихло, и тут же затрещали негромкие аплодисменты присутствующих. Шумно вопил и топал сам постановщик.
— Погодите, ребята, дымом пахнет. Горим, что ли? — вопрошал бледный принц, растерянно озираясь.
Ощупал себя. Пробежался, обшаривая закутки сцены. Недоуменно посвистел носом, покачал головой, и медленно пришел в себя. Очнувшись от пережитого, подошел и внимательно, растерянно поглядел в лицо Егора. Егору стало неприятно это навязчивое внимание, не удержался — сверкнул глазами на Гамлета. Гамлет отшатнулся, заговорил скороговоркой:
— Слушай, ты даешь. Нет, точно мы в тебе не ошиблись. Призрак из тебя великолепный. Мы с Петухом гении, но ты выдал тоже гениальную игру, — развернулся к Петухову и развел руками. — Ты представь, я от него дым почувствовал. Такой едкий, горький запах. Что-то химическое, у меня глаза заслезились, во рту пересохло, взопрел весь.
— А что, подумаем, может быть, с Призраком и дымку подпустить, — мэтр ловил идеи на лету.
Он и сам несколько ошарашенно посматривал на Егора, на призванного им самим к жизни Призрака. Но репетиция продолжалась. У Егора больше не было работы, он ушел подальше в зал и сел, чтобы понаблюдать за показами других. Что-то, выбившее Гамлета из колеи, продолжало его угнетать и тревожить. Принц оставался нервным, дерганым, голос срывался на визг, движения приобрели бабскую суетливость. Как ни странно, Петухов радовался новым краскам в герое, а вслед за шефом радовались все остальные участники спектакля. Сам Егор, глядя на них, чувствовал, что на сцене складывается настоящий мирок, и все люди и вещи в этом мирке взаимосвязаны.
И снова после репетиции пили портвейн. Егор впервые настолько выложился, до чертиков устал, так что пришлось сходить в туалет и ополоснуться ледяной водой. Когда вернулся, получил наполненный стакан. К нему подсела Фелиция, сморщив носик, стала следить, как он понемногу цедит запашистый сладкий напиток.
— Слушай, сил нет смотреть. Разве так пьют? — не выдержав, укорила его девушка.
— Да-да. Я просто не умею пить, не привык еще, — повинился Егор.
— Так давай научу, — предложила актриса. — Пора делать из тебя нормального парня. Хотя сегодня, думаю, нам всем стало ясно, насколько ты не прост. Даже таинственен. Откуда ты взялся, такой смешной и странный?
— Я уже говорил, из Новгорода.
— Дивный город, я там бывала. В центре здорово: церкви, кремль. Зато на окраинах полно жутких хибар и грязи. И река засрана.
— Ой, не говори так, — смущенно попросил Егор. — Страшно неприятно, когда девушки ругаются.
Фелиция скорчила маловразумительную рожу.
— А я там, где самая грязь, и жил, — поспешно продолжил рассказ парень. — В двухэтажных хрущевках. Дворником работал, хорошо было.
— Ладно, давай пей вместе со мной. Я тебя лично прошу! — почти с гневом она большим глотком допила свой портвейн и стала ждать.
Егор перестал вертеть в ладонях граненый стакан. Преданно глядя на нее, тоже сделал гигантский глоток. Не успел проглотить, как в стакан опрокинули бутылку, наливая новую дозу. Егор замахал рукой, затряс головой, пытаясь отказаться, поперхнулся и закашлялся. Сопли вперемешку с красным пойлом брызнули из носа и изо рта. Свалились под кресло очки, нагнулся и стал ползать, нащупывая их. Когда поднялся, мокрый и с заляпанными вином очками, девушки рядом уже не было. Пила и веселилась с более веселыми собеседниками, отряхивая кофту от его портвейна. А к нему пробирался пьяный Гамлет, показывая новую непочатую бутылку:
— Давай на брудершафт, Призрак. Такую махину сегодня сдвинули, так здорово. Причем, с твоей подачи. И кличь меня запросто Гришей, пора бы...
Егор вздохнул, подставил стакан. И выпил налитое в три судорожных глотка. Что-то рассказывал Гриша, а совсем рядом Света-Офелия скинула сценический наряд, оставшись в лифчике и колготах (в туалетах или в фойе было гораздо холоднее, а ключей от кабинетов администрация актерам не доверила). Сквозь колготы на выпуклой попе просвечивались крохотные кружевные трусики. Егор густо покраснел и отвернулся — все еще не мог привыкнуть к естеству театральной жизни... Сам он переодевался за пыльным черным занавесом.
У Егора имелись свои личные ключи от квартиры Гаврилы Степановича, и оказанным доверием он очень гордился. Никого не беспокоил, возвращаясь заполночь с репетиций, шел на цыпочках в свою комнату, хлебал холодный чай из чайника, зажевывал краюхой пшеничного хлеба с куском колбасы или с конфетой (вообще-то он был сластеной). Вернувшись в этот раз, посидел, поглядел в конспекты лекций и в учебники. Учеба потихоньку уходила на задний план, оттираемая театром — все остальные члены труппы, например, учились очень плохо, и это же светило и ему на следующей сессии. Понял, что снова не сможет спать. Игра, выпивка, разговоры, картинка полуобнажившейся Светы — все это будоражило его. Встал у окна, вдыхая морозный воздух сквозь открытую форточку.
На проспекте не гудели машины, исчезли люди с тротуаров, словом, убрали все, что раздражало и пугало его, и он мог смотреть в окно, любоваться темнотой, домами, тишиной, темно-серым небом, чьи тучи колыхал и разгонял резкий ветер. Совсем не было чувства опасности, и по первому же позыву он ушел из квартиры, гулять.
Было очень холодно, от пара изо рта запотевали стекла очков. Сухой черный асфальт подернулся тонким бесцветным льдом. У Егора то и дело разъезжались ноги, и иногда приходилось бухаться на бок. Понадежней запахнулся в старый кожаный плащ, подаренный отчимом (раскопали в кладовке среди залежей старья). Плащ сильно вонял нафталином, кожа на плечах растрескалась, обнажив серый матерчатый подклад. Кстати, и тяжелые ботинки с прибитыми железяками на носках и каблуках были добыты из той же кладовки. Егор слегка жалел, что некому увидеть его роскошный наряд, и в одиночестве вышагивал по проспекту, громко цокая подошвами по тротуару.
Ночью ему становилось радостно. Он даже снял очки на минуту, напряг зрачки и сделал маленький фокус (со стороны это выглядело так, будто бы зрачки сузились в щелки, как у кошек на солнце, а потом снова распахнулись, отливая особенным блеском) — теперь он видел в темноте как днем: улица обнажила всю себя, любую черточку и любую жизнь, движения и намерения. Черное небо, в котором отмокали серые замоченные простыни, вспыхивали и гасли мелкие бисеринки звезд, — это небо было привычным и подбадривало. Он мог подолгу с наслаждением смотреть в небо. А потом стоять и смотреть на улицы, арки, подворотни; изучать трещины, пятна и лепку на суровых отсыревших особняках Литейного проспекта. Редкие парочки все же оглашали пустое мерзлое пространство воркующим шепотком и всхлипами смеха. Заиндевелые милиционеры косились на одинокого, куда-то неспешно бредущего Егора. Он испугался и опять нацепил очки — в темноте его глаза иногда светились отраженным блеском, как у тех же кошек. Он шел к Неве.
Там, у противоположного берега, стояла «Аврора». Ее освещали сразу три мощных прожектора. Серое, невзрачное издалека суденышко было приковано ко дну и к чугунным сваям на берегу черными, провисшими цепями, будто замер в кандалах каторжанин. Егор очень жалел корабли, насильственно удерживаемые на приколе. Дальше виднелся Финляндский вокзал. Егор пошел по набережной в сторону острова с Петропавловской крепостью.
Пожилая женщина в изношенном драповом пальто и серой пуховой шали курила, присев на покачивающиеся цепи между столбиков. Дым и пар плотно окутывали ее голову, так что Егор не мог разглядеть лица, хотя ночью он становился очень любопытным до людских лиц.
— Эй, парень, — окликнула женщина, когда он уже прошел мимо нее. — Пошли со мной, не пожалеешь. А не пойдешь, лучшую ночь в жизни упустишь.
— Спасибо, но не хочется, — ответил Егор, вежливо приостановившись на секунду.
— Думаешь, старая для тебя? Мне всего тридцать. Хочешь, даже денег с тебя не возьму. Ну подойди, не укушу.
Егор нехотя развернулся и сделал несколько шагов по направлению к ней, снял на ходу очки, чтобы разглядеть-таки ее лицо. Из-под шали на него пристально смотрели голодные злые глаза.
— Ну, чего вы хотели? — осведомился Егор.
— Ты, сволочь, иди себе дальше! — женщина почему-то сникла и утратила к нему интерес.
Она щелчком пальцев отбросила окурок. Желтый огонек «беломорины» перелетел через парапет, ударился о лед в реке и погас. Егор засмотрелся на полет сигареты. А тетка вдруг вскочила с цепи, неправдоподобно резко и яростно (видимо, она действительно выглядела старше своих лет) замахнулась и попыталась ударить его кулаком в черной перчатке по лицу. Он резво отскочил.
— Сдурела, тетка! — крикнул, переживая испуг.
— Уходи. Пошел вон! Ненавижу! — протяжно закричала она, приближаясь и готовясь к новой атаке.
Егор торопливо, оглядываясь, пошел прочь. Спустился по ступенькам к реке, перешел на лед, чтобы по нему наискосок через Неву дойти до крепостного острова.
Поделиться книгой: