Помоги проекту - поделись книгой:
Хорунжему Унгерну-Штернбергу полковое начальство часто поручало ведение еженедельных «бесед о войне». Обладатель солдатского «Егория» мог эмоционально, красочно рассказать не только о прошедшей Русско-японской войне, но и о других событиях в ратной летописи Отечества. Военная история была одним из любимых предметов барона во время его учёбы и в Морском корпусе, и в Павловском военном училище. Рассказчиком он слыл отменным, хотя многословием в жизни не отличался:
— Много говорить можно только о прошлом. О настоящем лучше всего сказать делами...
Между тем мечты о быстрой офицерской карьере на Востоке улетучивались. И не только потому, что родственник генерал фон Ренненкампф оставил Забайкалье и перебрался на новое место службы. Новой войны в Японией не случилось, теперь она даже не ожидалась в обозримом будущем. Так что о воинских подвигах, наградах за них и новых, досрочных звёздах на погонах не приходилось мечтать. А полковая, будничная жизнь теперь виделась очень прозаичной. На берегах Амура она мало чем отличалась от той, что была в Даурии.
Следующее офицерское звание — сотника Унгерн получил только на четвёртом году службы, 7 июля 1908 года. Звание давалось за выслугу лет. Производство следовало в установленные сроки, но с некоторым замедлением. Сказывалась отдалённость Благовещенска от столичных инстанций.
Государственная граница по Амуру «оживала для хунхузов» зимой, когда река вставала и по льду можно было свободно ночью перейти на противоположную сторону. В Забайкалье, на берегах Аргуни, жизнь у казаков — пограничных стражников шла с большими тревогами. Но тревожные дни были и на новом месте службы. Правда, пойманные хунхузы в наградной список не вписывались. Такие дела считались привычными:
— Ну, поймали хунхузов... Ну, пострелялись с ними... Ну, выследили их в тайге... Это же обыкновенная казачья служба на Амуре. Что в ней такого особенного, героического. Служба как служба...
В Амурском казачьем полку барон Унгерн впервые поучаствовал в подавлении революционных волнений. С казачьими командами он трижды побывал в карательных экспедициях, в Якутии. Там правительственные губернаторы использовали казаков для подавления «возмущений» рабочих на золотых приисках по притокам реки Лены. Такие экономические забастовки порой подавлялись угрозой применения нагаек. До знаменитого «Ленского расстрела» дело дошло только раз, но в нём казаки не участвовали, стреляла пехотная рота.
Подавленный бесперспективностью своей службы и гонимый гарнизонной скукой, Унгерн в 1911 году отпросился у войскового начальства в полугодовой отпуск. Он отправился на всё это время на берега Невы и в Ревель. Там барона, сторонившегося светской жизни, охватила откровенная хандра, поражавшая знавших его людей. Вряд ли он думал» что Восток так овладеет его честолюбивыми планами, что он даже в мыслях не будет с ним расставаться.
Известно, что во время отпуска, проведённого большей частью в родном для него городе, сотник фон Унгерн-Штернберг свёл знакомства со многими известными здесь людьми, носившими военные мундиры. Так, родственники и друзья удивлялись его сближению с адмиралом Зальцем, тоже из прибалтийских баронов, но человеком диаметрально противоположных взглядов на жизнь. Зальц едва ли не из первых как-то сказал «за глаза» о казачьем офицере:
— В нём есть что-то такое, как мне кажется, демоническое. Наш барон «весь в Востоке»...
Во время ревельского отдыха многочисленные родственники пытались не раз прознать причины грусти барона, появлявшегося на приёмах в неизменном казачьем мундире амурцев. Появление в столице Эстляндии такого человека незамеченным не могло быть. Да ещё помышлявшего поскорее возвратиться в сибирские дали.
— Вы всё вычитываете, барон, в газетах сообщения о жизни восточной части империи?
— Не совсем. Меня больше всего интересуют сообщения из Халхи.
— Халха? А что это такое?
— Это часть Монголии. Она ещё называется Внутренней Монголией.
— Значит, есть ещё и Внешняя Монголия?
— Есть. Это та часть, которая лежит за Великой Китайской стеной. И входит в провинцию Хейлуцзян нынешней Срединной империи.
— И что же происходит сейчас в этой Халхе?
— Там сейчас монголы поднимаются против власти китайцев. И можно сказать, что мы становимся современниками рождения новой империи в центральной части Азии, по ту сторону нашей забайкальской Границы.
— Значит, Халха уже провозгласила свою независимость, как новое государство в Азии?
— Да. Это случилось в самом конце прошлого, 1911 года.
— Если есть новая азиатская империя, значит, есть и новый правитель?
— Разумеется, есть. Это самый известный среди монголов буддистский лама. По-нашему, первосвященник. Зовут его для нас необычайно длинно — Богдо-гэген Джебзуун-Дамба-хутухта. В газетах он называется именем покороче: или Богдо-гэген, или просто хутухта.
— Как пишут в газетах, он многое изменил в жизни почитающих его монголов?
— Сомневаюсь в этом. Провозглашение независимости вряд ли может изменить смысл жизни азиатских пастухов. Ведь вся их жизнь и смерть в стадах и табунах. Но всё же Богдо-гэген дал им любопытное нововведение.
— В чём же его суть?
— Со дня коронации Богдо-гэгена Халха официально вступила в эру всенародно избранного всемонгольского монарха. Со дня его коронации в стране ведётся теперь новое летоисчисление.
— И как сами монголы почитают этого хутухту?
— Они считают его живым Буддой.
— Любопытное почитание. А что великий Китай? Ведь он потерял в таком случае внутреннюю Халху.
— Китай сейчас республика. Со смертью последней императрицы маньчжурская династия Цинь ушла в историю. Но войне в Монголии, на мой взгляд, скоро быть.
— Вы думаете, барон, что китайское правительство попытается силой оружия вернуть себе Халху?
— Несомненно. Ведь это северная провинция Китая. И на её западе уже идут бои, пусть и не самые значительные. Об этом и пишут сейчас в газетах, Но...
— Что?
— В Пекине забывают, что монголы — потомки великого завоевателя Чингисхана. И не менее великого китайского императора хана Хубилая...
Назревавшая китайско-монгольская война вернула сотника фон Унгерна на Восток. Он досрочно заканчивает отпуск и прибывает в Благовещенск, в свой полк. Но его душевное состояние уже получило «новое качество». Из газет он узнал с радостью о том, что российское правительство в Урге учреждает военную школу с русскими инструкторами. Она была создана на основе официального соглашения сторон: официальный Санкт-Петербург в назревающем военном конфликте становился на сторону Урги. В ином случае он не стал бы помогать монгольскому правителю-хутухте готовить кадры профессиональных военных.
События в степях Халхи развивались следующим образом. В августе 1912 года монголы с оружием в руках поднялись против китайцев в западной части страны, в Кобдском округе, известном своей удалённостью и автономностью от центральной, ургинской власти. Китайский гарнизон был изгнан из городка Кобдо, и округ присоединился к Халхе. Читателей газет поражал тот факт, что монголы стремятся любым способом избежать кровопролития, словно фигура потрясателя Вселенной великого Чингисхана напрочь забыта ими.
В степях и пустынях Центральной Азии «запахло» войной, грозившей затянуться. Войной чисто восточной по характеру и действующим лицам, вне всякого сомнения, неинтересной для европейцев. Это тебе не берега Дуная или Рейна, не ноля Моравии и Восточной Пруссии. Это Азия, плохо предсказуемая и потому мало понятная.
Россия, имевшая несколько тысяч вёрст совместной границы с Монголией и Китаем, естественно не могла остаться в стороне от вызревших за много лет событий. Причём ещё до событий 1912 года. Россия не могла оставаться равнодушной и к тому, что на её монгольских границах всё чаще и чаще стали появляться «заинтересованные» японцы. Вскоре Санкт-Петербургу представился случай вмешаться в закипающую жизнь Халхи.
Всё началось с того, что российские официальные лица поддержали восстание Тогтохо, которому было суждено стать национальным героем Монголии. В сентябре 1907 года этот степной князь убил на территории своего хошуна Южный Горлос Чжеримского сейма пятерых японцев-топографов, приняв их за вражеских разведчиков. По всей вероятности, у Тогтохо для такого поступка были веские основания. Впоследствии он скажет:
— Странные это были японцы. Интересовались дорогами в хошуне, всё время ездили к русской границе, и всё выспрашивали у меня про то, сколько у меня цэриков...
Китайские власти Халхи но требованию японцев начали расследование «убийственного дела». Тогтохо пришлось бежать из становища. Вскоре он создал партизанский отряд, занявшись мщением китайцам. Грабя и убивая колонистов-ханьцев, беглый князь получил репутацию «непобедимого и храброго предводителя» монгольских конников.
Вскоре на него обратили внимание власти сопредельной, то есть российской, стороны. Отслеживание Событий в соседней Халке было для дальневосточного начальства делом служебным. Командир корпуса, охранявшего Восточную Китайскую железную дорогу (КВЖД) генерал-лейтенант Н.М. Чичагов доносил по команде следующее:
В городе на Неве, прежде всего в Министерстве иностранных дел, решили поддержать антикитайское восстание Тогтохо. Штаб Иркутского военного округа выделил для него 500 берданок и необходимый запас патронов. Генерал-лейтенант Чичагов направил в повстанческий отряд своего связного — русского офицера Тубанова. Всё это делалось, по понятным мотивам, в глубокой тайне от китайских властей.
Были ли оправданы реалиями такие действия российской стороны? Достаточно ясный и полный ответ на этот вопрос даёт секретное письмо начальника российского Генерального штаба генерала А. 3. Мышлаевского Управляющему Министерством иностранных дел С. Д. Сазонову, датированное 10 августа 1909 года:
Секретное письмо генерала Мышлаевского и твёрдая позиция Сазонова возымели своё действие. Начальник Генштаба имел в «монгольском вопросе» твёрдую позицию: всё, что ослабляет позицию Китая во Внешней Монголии, в том числе и восстания местных жителей, должно поддерживаться Российской империей. Царское правительство после проигранной русско-японской войны и утратой многих позиций в Маньчжурии взяло твёрдый курс на превращение Халхи в сферу своего влияния. В столичном городе на берегах Невы бытовало мнение:
— Государственная граница в Сибири должна прикрываться и с внешней стороны. В самой Халхе...
У 49-летнего мятежного князя Тогтохо (преклонный возраст для жителей Халхи в то время) нашёлся способный помощник в лице 19-летнего Баяр-гуна. Именно на него были возложены обязанности налаживания контактов с русскими военными. Он ездил на переговоры с ними в Читу и Харбин, перевозил оружие и патроны.
Китайские войска приложили немало усилий, чтобы стеснить действия отряда Тогтохо. Тот под постоянным давлением врага был вынужден весной 1910 года уйти из родных степей в Россию, отдавшись под покровительство русского царя. Разрешение на то он получил официальное. Партизанский отряд в числе 48 человек, не считая членов княжеской семьи, перешёл русскую границу у казачьего посёлка Ново-Дурулгуевский. С собой тогтоховцы привели 200 запасных лошадей и несколько повозок награбленного у китайских колонистов добра.
На новом месте Тогтохо и Баяр-гун рассорились из-за военной добычи, и особенно из-за лошадей. Забайкальскому военному губернатору пришлось поселить их в разных местах: князю отвели 300 десятин земли в Верхнеудинском уезде, его заместителю — 50 десятин под Читой. Однако проживать в российских пределах им пришлось недолго.
В первый день декабря 1911 года князья-ваны и ламы Халхи провозгласили независимость Внешней Монголии Китая. Тогтохо и Баяр-гун незамедлительно вернулись на родину. Первый из них получил назначение начальником гарнизона Урги. Тогтоховские цэрики несли охрану личности Богдо-хана и его дворцов. Баяр-гун, создав собственный отряд, сражался с китайскими войсками в Кобдском округе.
...Прочитав сообщение о военных событиях в Кобдо, Унгерн немедленно подал рапорт с просьбой откомандировать его в Монголию одним из инструкторов созданной в Урге военной школы. Вскоре приходит вежливый, но твёрдый отказ. Скорее всего отказ последовал из-за не самых «блестящих» характеристик казачьего офицера. Тогда сотник Роман фон Унгерн-Штернберг совершает поступок, удививший многих его знающих людей.
Он подаёт в июле 1913 года прошение на Высочайшее имя об уходе в отставку, решив поступить, как частное лицо, добровольцем в монгольскую армию, о которой имел пока весьма смутное понятие. Свою просьбу на имя императора сотник фон Унгерн-Штернберг мотивировал так:
«Расстроенные домашние обстоятельства лишают меня возможности продолжать военную Вашего Императорского Величества службу...»
Путь прошений в далёкий от Благовещенска Санкт-Петербург всегда был долог по времени. Унгерн торопится: монгольско-китайская война может завершиться без него. И тогда Прощай романтические мечты о военной карьере на Востоке. Никакие духи, о которых говорил ему схваченный сибирскими стрелками хунхуз, не помогут. Ни добрые, ни злые.
Барон во второй раз поражает полковых офицеров-амурцев. Не дожидаясь положительного решения на своё прошение, казачий сотник оставляет Благовещенск «самочинно». То есть отправляется в отставку без мундира и пенсии. Унгерн торопится в Монголию. А приказ о его отчислении в запас пришёл в штаб Амурского казачьего войска только через полгода, когда сотника в Благовещенске уже и след простыл.
След Унгерна отыскался в монгольских степях, в городе Урге. В конце августа 1913 года туда приехал Алексей Бурдуков, один из тех русских люден, что постоянно проживал в Монголии и вёл в ней торговые дела крупной сибирской фирмы. В Улясутае он зашёл в российское консульство, чтобы ознакомиться с новостями. А заодно и узнать, нет ли каких-либо поручений: он ехал в Кобдо на северо-западе Халхи и мог бы взять с собой консульскую почту.
Бурдукова встретил сам ургинский консул Вальтер, Они разговорились, поскольку знали друг друга достаточно хорошо:
— Как ваши дела в фактории, господин Бурдуков?
— Да неплохо. Земли на реке Хангельщик много. Так что понемногу расширяемся.
— Не откажите консульству в очередной услуге?
— О чём речь. Готов выполнить любую вашу просьбу, господин Вальтер. Письма и посылки в Кобдо? И опять целый вьюк.
— Да, всё то же. Но я бы попросил вас на несколько дней задержаться в Улясутае.
— Для чего, извольте спросить?
— Я дам вам в дорогу интересного спутника.
— Спутника? Он наш, россиянин?
— Да, бывший казачий офицер. Не могу без улыбки показать его официальное командировочное удостоверение. Мы его для важности скрепили нашей консульской печатью.
Документ действительно выглядел необычно. Бурдуков с интересом прочитал изрядно помятый лист бумаги:
Внизу стояла чья-то неразборчивая подпись. Печать российского консульства была поставлена, по всей видимости, на днях и отличалась чёткостью изображения вербового орла. Бурдуков спросил, возвращая командировочное удостоверение неизвестного ему человека:
— Вы сказали, что он казачий офицер. А здесь написано, что он имеет чин поручика.
— В полку начальство подшутило. Унгерн — сотник, что равняется званию армейского поручика. И к тому же он ещё и барон из Эстляндии.
— Весьма любопытно.
— Ещё бы. Если учесть и то, что он только что прибыл в Улясутай, проскакав из Урги более семьсот вёрст. А теперь рвётся ехать дальше, в Кобдо...
Отставной казачий сотник произвёл на Бурдукова не самое яркое впечатление. По виду ему было лет тридцать. Поджарый, обтрёпанный и неряшливый, с небольшой рыжеватой бородкой (давно не брился, подумал Бурдуков), с «выцветшими застывшими глазами маньяка». Офицерский казачий мундир был необычайно грязен, поскольку его владелец спал в нём в степи прямо на земле. Сапоги просвечивали дырами. Зато незнакомец был хорошо вооружён: офицерская сабля на боку, у пояса револьвер в кобуре, патронташ полон. Поражало то, что свою винтовку сотник отдал монголу-проводнику (улачи), чтобы тот её вёз. Вещей барон с собой не имел никаких. Его вьюк был совершенно пуст и представлял из себя дорожный брезентовый мешок, в котором на дне лежал какой-то свёрток. И всё. Не было даже намёков на провиант или запасную одежду.
Бурдуков, человек наблюдательный, так впоследствии выразит своё первое впечатление о личности случайного попутчика: «Русский офицер, скачущий с Амура через всю Монголию, не имеющий при себе ни постели, ни запасной одежды, ни продовольствия, производил странное впечатление». По дороге, долгой и длинной, путники разговорились:
— Господин барон. Зачем вам надо в Кобдо?
— Хочу поступить на военную службу к местному князю Дамби-Джамцану. Я узнал о нём из газет.
— Для чего?
— Чтобы вместе с ним громить китайцев.
— А чем вас привлёк именно Дамби-Джамцан? Ведь есть и другие степные князья, которые воюют с китайцами?
— Дамби-Джамцан мне видится истинным азиатским вождём. Я думаю, он связан с потусторонними силами.
— С чем?
— С духами Востока. Вы знакомы лично с Дамби-Джамцаном?
— Конечно. Его кочевья, как он их заимел, соседствуют с моей факторией. Я ему не раз доставлял наши сибирские товары: чугунки, топоры, ножи и прочее железо. Он мне даже сказал, что собирается купить какие-то сельскохозяйственные машины.
— Это зря. Монголам не надо лезть в европейскую цивилизацию. Степных азиатов это может погубить.
— Почему же погубить, если они захотят пахать свою степь?
— Кочевник, каким он был ещё за столетия до Чингисхана, не должен менять своего образа и смысла жизни.
— А что его может удержать в таком желании?
— Их духи. Они степные.
— Вряд ли сам Дамби-Джамцан так считает. К тому же он, как говорят, не монгол. Хотя степные языки знает отменно, равно как буддистские законы и монгольские обычаи.
— Тогда кто он, этот князь? Что вы о нём слышали?
— О его происхождении слухи ходят самые разные. Называют его сами монголы просто Джа-ламой, но с подчёркнутым почётом. Одни говорят, что он наш россиянин, астраханский калмык Амур Санаев. Другие — что торгуют Палден.
— А где он родился, этот буддистский лама в княжеском обличье?
— Здесь все слухи сходятся в одном: Дамби-Джамцан родился в России. У нас, в отечестве.
— Так и в газетах писали. Однако те же газетчики пишут, что Джа-лама — фигура таинственная и мифическая.
— Здесь газетчики говорят чистую правду. Имя Джа-ламы в степях от Байкала до Великой Китайской стены, от Гималаев до киргизских степей в нашем Туркестане имеет магическое воздействие на степняков. Я В атом сам не раз убеждался.
— Так кто же он, по-вашему?
Поделиться книгой: