Помоги проекту - поделись книгой:
Павловское военное училище барон Унгерн-Штернберг закончил с превеликим трудом. Как тогда говорили, по последнему разряду. Требовательные преподаватели ставили проходные баллы чаще всего из уважения к его маньчжурским заслугам и баронскому титулу.
Поэтому такому выпускнику не приходилось и думать о назначении в столичный гарнизон, скажем, в лейб-гвардии Преображенский или в лейб-гвардии Финляндский полки. Как сейчас говорит, «круглых троечников» туда не брали даже с аристократической родословной. Тут и высокая протекция почти никогда не помогала, настолько дружной была офицерская корпорация полков столичной гвардии.
Роман Унгерн-Штернберг закончил Павловское военное училище в 1908 году. За год до этого ушла из жизни его мать, которая не раз «влияла» на начало военной карьеры сына. Теперь же он мог выбирать путь офицера, уже ни с кем не советуясь, по собственному хотению, разумению и призванию.
Будущий военный вождь Белого движения на юге Сибири «по окончании полного курса наук» свой выбор сделал без колебаний. В истории Павловского военного училища это был редкий случай, когда выпускник покидал его стены не в звании подпоручика гвардии или армейской пехоты, реже артиллериста, а в звании казачьего хорунжего. И даже не Донского или Кубанского казачьих войск.
Унгерн явно избегал мирной жизни строевого офицера и стремился к романтике казачьей жизни. Такую романтику он мог найти, вне всякого сомнения, только на Востоке Российской империи, на окраинах, где цивилизация только давала о себе знать.
«Павлон» барон Унгерн по собственному желанию выпустился хорунжим в 1-й Аргунский полк Забайкальского казачьего войска. Полк стоял на пограничной станции Даурия, которая станет в годы Гражданской войны «знаковой» в биографии потомка эстляндских рыцарей-крестоносцев.
Романтика романтикой, а барон решил строить свою карьеру с первых шагов самым серьёзным образом. Выбор местом службы Забайкальского казачьего войска случайным назвать было никак нельзя. Этим войском командовал тогда в ранге атамана генерал Ренненкампф фон Эллер. С ним Унгерн состоял в прямом родстве: бабушка со стороны отца, Наталья Вильгельмина, была урождённая баронесса Ренненкампф. Можно было рассчитывать на протекцию по службе. Но, зная характер Романа Унгерна-Штернберга, считать такое немаловажное обстоятельство главным побудительным, мотивом выбора места службы нельзя.
Несомненно, на выбор повлияли ходившие тогда устойчивые слухи о том, что война на Дальнем Востоке с Японией, и опять в Маньчжурии, должна вновь начаться. А это уже было поле действия для человека, который мечтал служить не просто в кавалерии, а именно «в казаках». Новая война ожидалась если не завтра, то обязательно послезавтра.
Было и другое. Барона Унгерна фон Штернберга откровенно манил Восток. Он этого ни от кого не скрывал, как и того, что его романтизм постепенно сменялся мистикой. Духи Востока уже витали в душе потомка немецких рыцарей-крестоносцев.
Глава четвёртая
ЗАБАЙКАЛЬЕ. ДУХИ ВОСТОКА
Войско административно было разбито на четыре отдела: Читинский, Акшинский, Нерчинский и Нерчинско-Заводской. Выставляло в мирное время четыре конных полка: Читинский, Верхнеудинский (бурятский), Аргунский и Нерчинский, две конно-артиллерийские батареи. И гвардейскую полусотню в лейб-гвардии Сводно-Казачий полк. 1-я Забайкальская казачья батарея шефом имела «Его императорское высочество наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича».
В военное время забайкальцы выставляли в поход уже девять полков, не считая гвардейской полусотни: 1-й и 2-й Читинские, 1-й, 2-й и 3-й Верхнеудинские, 1-й и 2-й Аргунские и 1-й и 2-й Нерчинские, пять конных батарей. Одновременно формировались запасные части: конный дивизион, три пеших сотни и конно-артиллерийский взвод. При этом прежняя задача охраны государственной границы с Китаем и Монголией в Забайкалье с войска не снималась. Охрана российских пределов по рекам, степям и тайге велась оставшимися в войске силами, прежде всего казаками не призывного возраста, молодыми и стариками.
Унгерн знал о забайкальском казачестве и его истории, начитавшись в училищной библиотеке литературы о казачьих войсках России. Забайкальское войско «вою родословную старшинство — вело с 1851 года. 17 марта того года оно было сформировано в составе 1-го, 2-го, 3-го и 4-го русских полков и 5-го 6-го бурятских полков. Полки существовали до того года как отдельные воинские части на юге Сибири и постоянного штата не имели, выполняя роль пограничной и местной внутренней стражи.
Для создания четырёх русских полков поступили расформированные по такому случаю Забайкальский городовой казачий полк и Верхнеудинские станичные казаки, пограничные русские казаки, тунгусский (эвенкийский) полк и бурятские полки: 1-й, 2-й, 3-й и 4-й.
Впервые русские казаки-землепроходцы появились в Забайкалье в 1644 году. Охочие люди царской служилой рати и стрельцов, под начальством «казённого» атамана Василия Колесникова, проникли в забайкальские земли, построили там несколько укреплённых острогов и подчинили своей власти местных тунгусов-эвенков и бурят.
Российское правительство сразу же столкнулось с проблемой охраны государственной границы на сотни и сотни вёрст по степи, горным лесам и рекам. Русских казаков, которых якутский воевода посылал разведывать пушные земли всё дальше на восход солнца, для задач пограничной стражи численно не хватало. Тогда правительство пошло по другому, вполне оправдавшему себя пути. Оно стало обращать в служилое казачество местных «инородцев», то есть бурят и тунгусов.
В 1722 году по распоряжению иркутского губернатора составляется восемь пограничных русских казачьих команд: Цурухайтуевская, Чиндантская, Акшинская, Троицкосавская, Кударннекая, Харацанская и Тунканская. Последняя в 1851 года вошла в состав Иркутского казачьего полка и службу пограничной стражи в Забайкалье больше не несла.
В 1760 году из «тунгусских ясачных иноверческих родов» был сформирован Тунгусский казачий полк. Он по тогдашней узаконенной традиции носил имя эвенкийского князя Гантимура.
Через четыре года, в 1764-м, из ясачных бурят было сформировано четыре бурятских казачьих полка. Они» как и Тунгусский полк» назывались первое время по именам степных владетельных князей: Ашебагатов, Цонголов» Атаганов и Сарталов.
В 1822 году после утверждения Устава о сибирских городовых казаках был создан Забайкальский городовой казачий полк. На его формирование были употреблены Нерчинская и Верхнеудинская казачьи городовые команды, различные «пришлые люди».
Все эти формирования — полки и стали основой для создания Забайкальского казачьего войска. В том же 1851 году было утверждено Положение о пеших батальонах забайкальских казаков, которых было создано двенадцать. Все они, как и полки, имели свои знамёна. Войсковой праздник казаки-забайкальцы получили только в 1890 году — день 17 марта.
Для того чтобы численно увеличить новое войско, правительством не раз принимались соответствующие указы. В 1855 году в войско зачислили бессрочноотпускных нижних чинов русской армии, находившихся на то время на юге Сибири, и солдатских вдов с семействами. В 1858 году в казаков «обратили» порочных нижних чинов, то есть штрафников, ещё не отбывших сроки наложенных на них наказаний.
Забайкальское казачье войско не только росло численно, вбирая в себя новые, самые различные по характеру людские пополнения. Оно и отдавало часть своих казаков-пограничников. Именно забайкальцы стали основой двух новых казачьих войск на Дальнем Востоке — Амурского и Уссурийского, которые тоже имели жёлтые погоны и лампасы. Показательно, что в лейб-гвардии Сводно-Казачьем полку забайкальцы, амурцы, уссурийцы составляли одну сотню, последнюю по счету — четвертую.
До 1851 года городовые и пограничные казаки забайкальских земель, служилые тунгусы и буряты несли охрану границы от набегов кочевых племён, проживавших в южных степях. А также сопровождали купеческие караваны (прежде всего с китайским чаем в Кяхту через Монголию) и почту. Служили они и конвоем при отправленных из Санкт-Петербурга русских посольствах в Пекин.
С образованием Забайкальского казачьего войска пограничная служба стала для него основной государственной задачей. Одна сотня забайкальцев теперь несла постоянную службу как конвой русского посланника в Пекине и русского консула в монгольской столице Урге.
В1900—1901 годах войско было мобилизовано высочайшим указом и в полном составе участвовало в Китайской походе. Забайкальцы отличились в боях с ихэтуанями («боксёрами»), поднявшими восстание против европейцев в своём отечестве. «Боксёрами» их прозвали за то, что на знамёнах ихэтуаней красовался сжатый Кулак.
В Русско-японской войне забайкальские казаки участвовали в полном составе. 1-й Верхнеудинский и 1-й Читинский полки вернулись домой с наградными Георгиевскими знамёнами. Надпись на них гласила: «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 годах». Они стали главными войсковыми регалиями.
После войны, опять же в полном составе, войско было направлено «на подавление беспорядков на Дальнем Востоке». Забайкальских казаков революционные вихри 1905 года не затронули, они сохранили верность государю-императору и единожды данной воинской присяге.
1-й Аргунский полк, в который попал служить хорунжий барон Роман Унгерн, свою родословную вёл с 1 января 1900 года. Он «отпочковался» от 1-го Нерчинского полка, который передал на формирование новой казачьей части несколько своих сотен. Аргунцы могли гордиться своим участием в Китайском походе. Наградой им за доблесть при разгоне отрядов ихэтуаней, громивших Китайскую Восточную железную дорогу (КВЖД), стали шесть Георгиевских серебряных труб с гравированной надписью «За отличие в Северной Маньчжурии в 1900 году». Их вручили по две 1-й, 2-й и 4-й сотням полка.
Гордились казаки-аргунцы и знаками отличия на головных уборах с надписью «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 годах». Другой наградой за ту войну стали «одиночные белые петлицы на воротниках и обшлагах мундиров нижних чинов». В старой России существовала и такая коллективная награда казачьим полкам за проявленную воинскую доблесть.
Постоянной задачей 1-го Аргунского полка в мирное время было несение охраны границы. Поэтому он был расквартирован на железнодорожной станции Даурия у самого китайского рубежа, всего в шестидесяти вёрстах от границы. Кругом были забайкальские степи, а кое-где — и пески с барханами. Из лесов преобладали берёзовые небольшие рощицы.
Государственная граница в Забайкалье постоянно нарушалась. Её по ночам переходили хунхузы, чтобы грабить золотые прииски и одиноких старателей. Шли спиртоносы, которые обменивали в тайге свой ходовой товар на золотой песок и самородки-«хрусталики». Прокрадывались торговцы с кипами шёлковой материи, которая продавалась золотоискателям на вес «презренного» металла. Объяснялось такое весьма прозаично: старатели шили себе из китайского натурального шёлка нижнее бельё, к которому не «приставали» никакие паразиты. Безобидными все эти ходоки через границу не были, пуская в любом удобном случае в дело оружие: ружьё или кинжал. Поэтому пограничные стражники говаривали:
— Охрана границы — та же война. Чуть зазевался — и пропала твоя душа у границы. Отлетела в небеса.
Ещё на войне в Маньчжурии барон Унгерн, заинтересованно наблюдавший забайкальских казаков, уяснил их «профессиональную» гордость — умение ездить на неказистом степном коне. То есть умение сидеть в седле уверенно и непринуждённо. Хорунжий в самом скором времени стал отличным наездником, не жалея на обучение ни времени, ни сил.
Когда пришло время аттестации полковых офицеров, то командир сотни в отношении хорунжего барона Унгерна записал: «Ездит хорошо и лихо, в седле очень вынослив». Для казачьего и кавалерийского офицера такая оценка была высокой похвалой начальства. Сам Унгерн по такому поводу в разное время говорил:
— Служить в забайкальских степях и не научиться ездить по-монгольски? Такого быть просто не должно...
— Казак-забайкалец, русский или бурят — тот же монгол. Он не может не породниться со степным конём.
Служба в Даурии была памятна барону ещё и тем, что здесь он впервые дрался на дуэли. Унгерн имел заносчивый характер благодаря своей родословной. «Выпячивание» собственной персоны нравилось далеко не всем полковым офицерам, большинство которых оказались коренными забайкальцами, родом из войсковых станиц, «столиц не знавших». На этой почве и произошла ссора. Перчатку первым «бросил» хорунжий фон Унгерн, её противник принял сразу.
Дрались на офицерских шашках. Бывший «павлон» едва ли не единственную высшую оценку в училищном аттестате имел за фехтование. Его сослуживец в таком же офицерском звании ничего не заканчивал, владеть клинком научил его отец-казак. Удар шашкой по баронскому лбу прекратил дуэль, хотя раненый настаивал на её продолжении. Но его недруг, явно не стремившийся убить противника, проявил завидную рыцарственность, постаравшись со своей стороны загладить ссору. После чего противники помирились, устроив для товарищей по офицерской полковой семье в складчину дружеское застолье на песчаном берегу реки Аргунь.
Полковое и войсковое начальство хода делу о дуэли благоразумно не дало. В противном случае дуэлянты могли понести достаточно суровое дисциплинарное взыскание. Вообще в старой русской армии отношение к дуэлям гласно и негласно было самое пристрастное. Отказ расценивался как личная трусость, ложась пятном на репутацию офицера на долгие годы. Хотя в послужном списке записи такой не делалось, но о поступке помнилось и он подлежал осуждению.
К слову сказать, кровопролитием дуэли заканчивались редко, хотя дуэлянты почти всегда выходили к барьеру. Как бы много ни писалось о таких поединках чести на пистолетах или клинках, убитых считали единицами. Гибель поэтов Александра Пушкина и Михаила Лермонтова была, скорее, не правилом, а исключением. Почти всегда друзья или секунданты мирили противников. Но при этом было исключительно важно, чтобы дворянская или офицерская честь не пострадала.
Во время одного из первых допросов пленного белогвардейского генерала Унгерна-Штернберга следователь описал его «монгольскую», если судить по одеянию, внешность. Среди прочего там было сказано и такое: «На лбу рубец, полученный на Востоке, на дуэли».
Нервные припадки, которые были присущи Унгерну в последние годы жизни, знающие его люди приписывали именно этому, сабельному удару по голове. Шрам дуэлянт носил всю оставшуюся жизнь и, вероятно, им гордился.
Вообще, во время пребывания в 1-м Аргунском полку хорунжий проявил свой буйный нрав во всей красе. Бывало, что он напивался до «белой горячки», показываясь в таком «непотребном» виде среди подчинённых ему по службе казаков.
Есть свидетельства, что именно в начале своей офицерской службы барон Унгерн пристрастился и к наркотикам. Это были гашиш и особенно опиум, которые поставлялись в Забайкалье многочисленными китайскими торговцами. Тогда «наркобизнес» государством ещё не преследовался. Российский Дальний Восток в то время, наряду с Туркестаном, был тем местом, где местное население спокойно «покуривало» опиум.
Начало военной карьеры для от природы необузданного, вспыльчивого и неуравновешенного, во хмелю буйного Унгерна многообещающим быть не могло. Сюда следовало добавить ещё и строевую жестокость его над людьми. При определении наказания в чём-то провинившимся казакам он всегда останавливался на самых крайних мерах. Такое в казачьей среде, прямо скажем, исстари не приветствовалось.
Рано или поздно «дикие» выходки Унгерна поставили его вне офицерского коллектива казачьего полка. Однажды, напившись китайской рисовой водки, он ввалился в полковую канцелярию и затеял с дежурным офицером, таким же хорунжим, как и он, пьяную ссору. Вытащив шашку из ножен, барон кричал:
— Мне, барону, перечить! Зарублю, мать твою...
Дежурному по полку ничего не оставалось делать, как вытащить свою шашку и начать защищаться от наскакивающего на него пьяного Унгерна. Вбежавшие казаки обезоружили буяна. Но на этом скандальное дело не закончилось, поскольку оно стало последней каплей, переполнившей чашу терпения полковой офицерской семьи, не любившей случайных людей. Поднять казаку руку на такого же казака виделось чертой порочащей, недопустимой в воинском сословии государства Российского.
Суд офицерской чести 1-го Аргунского казачьего полка предложил хорунжему Унгерну-Штернбергу покинуть полк. Его изгоняли из воинского коллектива, в котором он прослужил всего полгода. Приговор, к слову сказать — редкий, был суров:
— Господин хорунжий барон Унгерн фон Штернберг. Своим поведением вы опорочили честь казачьего офицера. Просим вас написать рапорт по команде об отчислении из рядов Аргунского полка.
— Я понял. Решению полкового офицерского собрания подчиняюсь. Рапорт мною будет написан сегодня же...
Такое в старой русской армии было событием чрезвычайным и позорным. Нарушитель, вне всякого сомнения, «забил во все колокола». Ещё бы, только начинавшаяся карьера рушилась самым позорным образом, по приговору суда офицерской чести. Во внимание не принималось даже то, что виновник носил Георгиевский крест за Маньчжурию, за личную доблесть на войне.
Дело хорунжего Унгерна тянулось в Забайкалье долго. За него заступился войсковой атаман фон Ренненкампф, но офицерский коллектив казачьего полка стоял на своём. Затем на защиту встал один из отцовских родственников, служивший в столице, в Генеральном штабе. И дружными усилиями эстляндского барона отстояли: ему не пришлось писать рапорт с просьбой об отставке.
С Востока хорунжий фон Унгерн-Штернберг не уезжал. В 1910 году его перевели в Амурский казачий полк, который в мирное время являлся в составе Амурского войска единственным, безномерным. Кадровый полк был расквартирован в казармах города Благовещенска.
Прощального застолья отчисленный из Забайкальского казачьего войска офицер для сослуживцев не устраивал. Однако проводили его из полка, стараясь не ущемлять самолюбие. Полковой командир, вызвав его в канцелярию, где находились по делам службы несколько казачьих офицеров, сказал:
— Господин хорунжий. Вот ваши документы о переводе в Амурское казачье войско. Подписи, печати — всё на месте.
— Благодарю вас, господин полковник.
— Через неделю из Читы будет отправлена оказия в Благовещенск. От слияния Шилки с Аргунью пойдёт пароход. Он вас и доставит к месту нового назначения. Вот подорожное предписание за подписью войскового атамана.
— Мне не нужен пароход, чтобы добраться до Благовещенска.
— А как же вы отправитесь к новому месту службы как не по Амуру?
— Верхом, на лошади.
— Это не серьёзно, хорунжий. По реке в верховьях казачьи посёлки стоят на десятки вёрст друг от друга. Тайга от речного берега не отступила. Дорог нет. Шайки хунхузов бродят то там, то здесь. Такое решение — шаг неразумный.
— А я, господин полковник, опасностей не боюсь.
— О том, чтобы их бояться казачьему офицеру не может быть и речи. Но пройти сотни вёрст по нехоженой тайге, по бездорожью, повторяю вам, есть шаг неразумный.
— В таком случае я, барон фон Унгерн-Штернберг, готов заключить с любым из присутствующих здесь господ офицеров или со всеми вместе пари.
— Каковы его условия?
— Я один, на одной лошади, имея при себе только шашку и винтовку с патронами, без дорог и проводников, проеду по тайге от Даурии до Благовещенска. Пользоваться амурскими судами не буду.
— Чем же вы будите кормиться в дороге?
— Исключительно плодами охоты. Вы знаете, что стреляю я довольно прилично.
— В вашей меткости в стрельбе мы уже не раз убеждались, барон. Здесь вопросов нет.
— Но это ещё не всё. Во время одиночного конного перехода я обязуюсь сам, без чьей-то помощи, переправиться в Амурской области через реку Зею.
— Хочу вас предупредить сразу. Зею я видел однажды, и она мало напоминает нашу тиховодную Аргунь. Особенно после дождей.
— Ничего, меня это не пугает. Я переправлюсь через Зею при любой её воде вплавь на коне. В Благовещенск прибуду к такому-то дню. Пари принимается?
— Принимается, барон. Желаем от всех здесь присутствующих удачи.
— Благодарю...
Унгерн, конечно, не мог себе представить всех трудностей одиночного конного пробега через амурские леса. Более того, сибирской тайги он просто не знал. И всё же казачий хорунжий, счастливо избежав встреч с беглыми каторжниками и хунхузами, бродячими медведями и дальневосточными тиграми, не утонув при переправе через своенравную и полноводную Зею, прибыл в Благовещенск. По пути его конь не пал, а охота действительно прокормила одинокого путника. С собой в дорогу из провианта он почти ничего не взял, если не считать мешочка соли, привозимой в эти места аж из-за Байкальского моря.
Очевидцы потом описывали и такую выразительную деталь. Якобы барон выехал из Даурии с восседавшим, у него на плече любимым охотничьим соколом. Но, думается, такая птица летописной «царской охоты» была ему вряд ли по карману.
Пари со своими теперь уже бывшими сослуживцами по 1-му Аргунскому полку изгнанный хорунжий выиграл. Маршрут конного пробега был выдержан ям с похвальной точностью, на место прибыл в назначенный срок.
В Амурском казачьем полку поступку офицера, всего два года знакомого с Дальним Востоком, поражались. Поступок был свидетельством несомненного мужества и отваги, поскольку тайга слабым не потворствовала. И за слабость, ошибки наказывала строго. Унгерна расспрашивали:
— Барон. У вас был прямо маршрут первопроходца. Как вы на такое решились?
— Затея моя была проста по той причине, что я не люблю мирной жизни. В моих жилах течёт кровь прибалтийских рыцарей. А рыцарство людей слабой воли никогда не терпело. Они быстро гибли.
— Зачем же вам был нужен такой опасный во всех отношениях пробег по тайге? Да ещё с форсированием Зеи.
— Мне нужен был, господа офицеры, свой жизненный подвиг.
— Для чего, извольте спросить?
— Для самоутверждения...
В Амурском казачьем полку хорунжий фон Унгерн-Штернберг был сперва «вне штата» приставлен пулемётной команде. Барон был «лично» знаком с этим чудом военной техники по Маньчжурии, которая только-только поступала на вооружение казачьих войск. Знание пулемётного дела, умение устранять неисправности (первые «максимы» часто «заедало») произвели на новых сослуживцев самое благоприятное впечатление:
— В Павловском училище по-пустому не учат, без пулемётной науки сейчас уже нельзя...
— Наш барон, как рассказывал, япошек под Мукденом из «максима» выкосил немало...
— Есть теперь и у нас свой полковой технарь. Пулемётный...
После пулемётной команды хорунжего фон Унгерна перевели в 1-ю, правофланговую сотню полка. Он стал возглавлять в ней разведывательную команду, составленную из наиболее «ушлых» казаков. Сотня была примечательна тем, что имела отличительные знаки на головные уборы с надписью «За отличие против китайцев в 1900 году».
4-я и 5-я сотни полка имели наградные Георгиевские серебряные трубы «За Эюр, Хинган и Цицикар в 1900 году». 6-я сотня — такие же трубы, но с надписью «За Хинган и Цицикар в 1900 году». Сам полк с декабря 1909 года именовался так: Амурский казачий генерал-адъютанта графа Муравьева-Амурского полк.
Офицерская казачья жизнь предусматривала размеренный распорядок мирной службы. Хождение в наряды дежурным по полку, в караулы, руководство стрельбами подчинённых и выездкой коней, подготовка к смотрам и парадам в большие праздники, наблюдение за перековкой и чисткой лошадей, за хранением штатного оружия и чистотой казарменных помещений, Конюшен и коновязей. Полковых дел был не перечёт, и исполнялись они с утра до вечера. Строевая служба расслабляться позволяла редко.
По заведённому порядку с рядовыми до обеда занимались младшие командиры — урядники. Офицеры вели послеобеденные занятия в конном строю или «пешие по-конному». Казаки занимались гимнастикой, рубкой в конном строю фашин и фехтованием, укладкой походных вьюков, изучением воинских уставов, прежде всего кавалерийского и дисциплинарного.
Пополнивший полковые ряды казаков-амурцев бывший «павлон» оказался хорошим строевиком: подтянутым и требовательным. Неряшливым в жизни и службе он станет позднее. Во многом благодаря ему сотня, в которой он состоял, всегда отличалась среди других на строевых смотрах. В таких случаях она проходила в конном строю мимо начальства с неизменной любимой казачьей песней «Под ракитою зелёной»:
Поделиться книгой: