Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты ведь детдомовский, Саня? — спросил Копытов.
— Детдомовский.
— И я детдомовский.
— Правда? — удивился Матросов. — Мы с тобой как свояки, значит? А откуда ты?
— Из Оренбурга. Друзья мы, значит, с тобой по несчастью.
— Да, — сказал Матросов, — хотел бы я, как Белов наш, годок, да что там, месяц пожить, чтоб и отец, и мать, и дружная семья, и все такое...
— Вот кончится война, — сказал Белов, — поедем мы с тобой к моим, заживем вместе. Ты в индустриальный поступишь, знаешь какой институт? Сам Серго Орджоникидзе его основал! Перед самой войной — такой дворец для него построили, не институт — огромный музей!
— А что? И поедем, — сказал Матросов мечтательно, — я технику люблю. Машины, станки, запах металла...
— А если б мне выбирать, я бы поваром стал, — сказал Копытов. — Хорошим поваром, в хорошей столовой — прекрасно! И отожрался бы за всю свою жизнь! Несытая она была...
— Ты, Саня, в каком детдоме был?
— В разных.
— А больше всего?
— В Ивановском детдоме жил.
— Это где?
— Под Ульяновском. Говорили, бывшее имение князя Оболенского. Мы жили на краю парка, в двухэтажном таком флигеле. Жизнь была там хорошая, спокойная. Сами пахали, сами сеяли, сами овощи растили, сами сено косили, летом на Волгу ездили купаться... У нас летний лагерь был возле села Каменки, жили в шалашах, палатках. Берег песчаный, красивый, Волга широкая…
...После привала они шли молча. Устали, было не до разговоров, и смеркалось к тому же, а в сумерки человек как-то вдруг остается наедине с собой, даже если справа и слева, и сзади, и впереди шагают твои товарищи.
Шел Копытов, было ему зябко и ломило кости, вспоминал он вот такое же холодное свое беспризорное детство.
Шел Белов и думал о родном городе Свердловске, таком красивом весной, да и зимой тоже, если разобраться.
Шел Матросов. На привале вспомнилось ему совсем, казалось, забытое детство в Ивановском детдоме, и он вспоминал невозвратное: комнату с немудреным общежитейским бытом — железными койками, тумбочками, рупором громкоговорителя. Свою первую тельняшку, которой он страшно гордился, она как бы подтверждала его право носить такую звонкую и гордую фамилию, свою гитару, на которой он часами играл в музыкальном кружке вместе с другими ребятами, у кого в руках балалайка, у кого — мандолина, а у него — гитара... Вторая гитара была обычно в руках руководителя Павла Петровича Резина, и это льстило…
Он чуть слышно, про себя, запел старую, самую любимую песню своего детства:
Раскинулось море широко,
Лишь волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далеко,
Далеко от нашей земли…
* * *
— Туда никак нельзя сейчас добраться, — сказал мне Коля Михайлов, секретарь Великолукского горкома комсомола. — Я звонил в Локню, мне сказали, что последние лесовозы прошли оттуда по вдрызг разбитой дороге несколько дней назад.
Видно, у меня вытянулось лицо, потому что Коля сказал:
— Да ты не расстраивайся, правда, посмотришь в музее фотографии, там у них схема есть, кто где был, где дзот стоит…
Помолчали.
— Тебе очень нужно, значит? — в нерешительности сказал он. — Есть вообще-то один вариант. На днях туда туристы с радиозавода собираются пройти на моторных лодках, — сказал он. — Первый такой поход. Можно и попросить...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Совинформбюро
Утреннее сообщение от 19 февраля 1943 года.
«...отступая через деревню Новоселовская Курской области, немецко-фашистские мерзавцы ограбили мирное население, группа гитлеровцев ворвалась в дом колхозника Дмитрия Селеденко, схватила его пятнадцатилетнего сына и учинила над ним зверскую расправу. Бандиты подожгли дом колхозницы Евдокии Лелиной. Когда колхозница и ее дочь выбежали из горящего дома изверги расстреляли их из автоматов...»
На исходе были вторые сутки марша. За плечами оставаясь километров девяносто. Бойцы заметно устали, давно осталась позади гладкая и утрамбованная дорога. Роты менялись порядком, впереди ставили самых сильных, самых выносливых — пробивать путь. Буксовали, утопая в снегу, машины, на которых везли боеприпасы, ротные пулеметы, минометы. Устали лошади. Постепенно сотни килограммов холодного металла перекочевали на плечи бойцов. Теперь никто не шел налегке: один тащил минометную плиту, другой — пулеметные станины, третий — коробки с лентами. Колонна растянулась почти на километр, и как ни нервничал Афанасьев, как ни носился вдоль рот Артюхов, — все было бесполезно. Налегке шло только боевое охранение с автоматами наизготовку и гранатами под рукой. Говорили, что здесь вполне можно ожидать немцев, оторвавшихся от своих и пробивающихся к линии фронта.
Прошли села Сивцево, Клетище, Пахомово, существующие теперь только на карте, неотличимые друг от друга пепелища, рубцы на теле земли.
— Знаете, по какой земле мы идем? — спросил агитатор политотдела старший лейтенант Лебедев, подсаживаясь на привале в кружок, где сидели сержант Донской, командир отделения разведчик сержант Жгутов, Белов, Матросов, Копытов. — я здесь жил несколько лет.
— В этих краях? — спросил Копытов.
— Не совсем в этих, километров сто западнее. Вот посмотрите, — он достал карту Псковской области, старую, довоенную. — Вот здесь я учительствовал, в Новоржеве. Городов маленький, тихий, старый. А километрах в тридцати от него святые для русского человека места.
— Это какие? — спросил Матросов.
— А вот посмотрите: Михайловское, Тригорское, Святогорский монастырь... Пушкинские места, сердце России.
— И вы там бывали? — спросил Белов.
— Много раз бывал, — лицо Лебедева просветлело, — и летом, и зимой, и осенью, и весной... Красота там необыкновенная: мягкие холмы, рощи, прозрачная речка Сороть течет, сеном пахнет... А какой парк в Михайловском...
— Там и домик няни есть?
— Был до войны, как сейчас, не знаю, сожгли, наверное... И пушкинский дом был и все постройки. А в Святогорском монастыре памятник на могиле Александра Сергеевича стоит, маленький такой, скромный, — сердце замирает. И все вокруг такое же тихое, скромное, русское...
— Дорого я бы дал, чтобы там побывать, — сказал Белов.
— Скоро уже будем, товарищи, — сказал Лебедев. — Туда и идем. Меньше ста километров осталось. Вот Локню возьмем, а там уже рукой подать. Через месяц в Пушкинских горах будем. Здесь, куда ни глянешь на карту, такие места знаменитые, что дух захватывает. Вот совсем рядом с Локней, нам по дороге, будем брать, наверное, Федоровское. Знаете, что это за село?
— Ну?
— Детство свое Михаил Илларионович Кутузов там провел, у бабушки своей в имении.
Помолчали.
— Ну а вот это, например, место чем знаменито? — Матросов ткнул пальцем в кружочек «Остров».
— Ну, это город древний... Там каменная крепость, которую русские еще в тысяча триста каком-то году построили, Никольская церковь прекрасная там, шестнадцатого века.
* * *
Виталий, с которым договаривался обо мне секретарь горкома, оказался человеком лет тридцати пяти, озабоченным предстоящей дорогой. Круглые очки и мотоциклетный шлем делали его похожим на Винни-Пуха.
Он познакомил меня со штурманом и механиком экспедиции, инженером Вячеславом.
Втроем мы пошли на спасательную станцию, и там, после звонков начальству, удостоверившего лояльность моих спутников, получили в пользование «казанку», вытащили ее из ангара, протянули несколько метров по крутому берегу и, опустив на лед, юзом толкнули в воду.
* * *
— А вы, товарищ старший лейтенант, все эти церкви наизусть знаете, какая и где, и когда построили? — спросил Жгутов. — А ведь религия — это, между прочим, опиум для народа!
— Э нет, — улыбнулся Лебедев, — не так все просто! Долго мы были Иванами, не помнящими родства, на старину нашу, которой гордиться надо, внимания не обращали, ломали, портили, сносили. Не до нее, говорят, было. Но теперь, когда народ наш на такую войну поднялся, и выигрывает ее, — а это уже видно, что выигрывает, — теперь просыпается в людях такая тяга к собственной истории, культуре, к искусству народному, какой не было до сих пор никогда.
— Что ж вы думаете, немцы просто так наши старинные дворцы да церкви взрывают? Ради развлечения города сносят? Они нашу культуру уничтожить хотят. И не только русскую, вспомните, как они бомбили Роттердам! И Мадрид! Пока существует культура, история, пока стоят церкви древние, от красоты которых дух захватывает, пока стоит Ленинград, Москва — ничего они с нами сделать не смогут. Это они нас варварами представить хотят, а за нашей страной тысячелетняя культура.
— Вы историю преподавали? — спросил Белов.
— Нет. Математику и физику. В истории я дилетант, — улыбнулся Лебедев. — Здесь, на псковской земле, — продолжал он, — издавна селились русские. Форпост России, так сказать. Дальше была Прибалтика, латыши, литовцы, эсты, Пруссия.
— Здесь бы не с автоматами, а с лопатами ходить, — сказал Белов мечтательно. — Столько здесь бесценных сокровищ лежит — от Игоря Святославовича до наших дней...
— А ведь Александр Невский, он тоже отсюда! — сказал Матросов.
— Отсюда, — кивнул Белов. — Трудные времена были. На востоке монголы жгли и резали, а с запада немцы зубы точили.
— Семьсот один год назад и случилась битва на Чудском озере. Была тогда суббота. И писал летописец, что, когда взошло солнце, сошлись оба войска. И была злая сеча, и раздавался такой треск от ломающихся копий, и звон от мечей, будто замерзшее озеро двинулось. И не видно было льда, потому что покрылся он кровью. И разгромили рыцарей, а многих в плен взяли.
— Хорошо вы все это знаете, — с уважением сказал Лебедев. — В институте проходили?
— Интересовался, товарищ старший лейтенант.
— А знаете вы, что в этих краях еще одна славная битва была? — сказал Лебедев. — Двадцать третьего февраля восемнадцатого года — двадцать пять лет назад — в бою с немецкими захватчиками родилась Красная Армия.
— Вот здорово, — сказал Матросов, — может, и мы в этот день в первый бой пойдем!
— Может, раньше, может, позже, — сказал Лебедев. — Но ударить надо так, как всегда их здесь били.
— Эх, товарищ старший лейтенант, знали бы вы, как руки на них чешутся, уж очень медленно идем!
— Дойдем, — спокойно сказал сержант Донской, — и возьмем его, как куру, за шею. — Он стиснул свой огромный кулак так, что пальцы побелели.
* * *
Мы притащили из ангара два тяжелых мотора — «Нептун» и «Вихрь», и Вячеслав, радуясь свиданию с ними, улыбался и похлопывал по крутым бокам.
— Залежались, голубчики, застоялись в стойле!
Мы оттолкнулись, загребая веслами, сплавились вниз по течению. Там нас ждали остальные члены экипажа, шофер Коля — высокий, могучий парень, который играючи взял «Нептун» на плечо; худенький и чем-то озабоченный слесарь Валерий и его жена Люда. Валерий с Людой только что поженились и не расставались теперь ни на шаг.
Вечером собрались все снова испытывать моторы. На набережной, увидев нас, нагруженных туристской амуницией, собралась толпа, под шуточки которой Валерий со Славой возились внизу с моторами.
— На водных лыжах сейчас будут кататься, — предполагали в толпе.
— Какие сейчас лыжи, лед еще идет!
— А я вам говорю, на лыжах, они летом все на лыжах гоняли, я их знаю.
Подошел кто-то знакомый, поздоровался, крикнул:
— Куда идете?
— К Матросову хотим сходить, — просто сказал Слава.
* * *
Уже темнело, когда они подошли к деревне Осипово. Деревни не было, они уже привыкли к этому, даже печи не торчали, как обычно, из-под снега, их тоже свалили танками, чтоб не было ориентиров. Но на командирской карте деревня была, и должны были они здесь ночевать. Еще на днях тут проходила линия немецкой обороны, вились траншеи, виднеясь холмы дзотов, повсюду валялось брошенное в поспешном отступлении снаряжение. Разведчики быстро обшаривали траншеи.
— Эй, здесь блиндажи, идите сюда! — крикнул кто-то.
— Осторожно, — предупреждающе скомандовал Артюхов, — не двигаться, пусть саперы проверят все! Блиндажи могут быть заминированы.
Саперы быстро скрылись в траншеях, разошлись по блиндажам. Роты остались стоять на ветру.
Поделиться книгой: