Повторение пройденного

Повторение пройденного

Никто с полной правдой не может сказать, на что он способен, прежде чем не станет у черты, отделяющей жизнь от смерти. Так уж устроено на земле, что высшая человеческая доблесть и глубина падения проявляются только в ситуациях, откуда нет или почти нет возврата.

У солдата всегда есть выбор между жизнью и смертью. Выбор, который отличает героя. Потому так чтим воевавших с фашизмом. Они прошли через это, а мы нет. Так будет всегда. Нам отменили или отложили экзамен, а они прошли его, все остальное неважно.

Я не видел их, восемнадцатилетних, воевавших и погибших тридцать лет назад. В лучшем случае я говорил с пятидесятилетними, а это совсем другое дело. Поэтому вольно или невольно, но я представлял на их месте тех, кого знаю, — своих сверстников, нынешних ребят.

Это не документальная повесть. Не отчет о происходившем, а скорее попытка представить себе — как это могло происходить.

Археологи извлекают из земли осколки давно исчезнувших культур. И зачастую нужны все их знания, опыт и фантазия, чтобы реконструировать — по обломкам, фрагментам, черепкам — искусство прошлого.

Так и здесь — попытка реконструкции. Из всего того, что я узнал, я попытался восстановить события нескольких дней февраля сорок третьего года. И потому рядом с реальными, погибшими и ныне здравствующими героями на этих страницах живут и погибают люди, имена которых никогда не значились в списках личного состава 91-й стрелковой бригады.

Живешь и живешь. И они жили так. А потом наступило время, когда у всех у них осталась одна-единственная профессия солдата. И огромное ненаполнимое слово Родина сузилось до размеров деревушки, которую нужно взять, или, как у нас в Бресте, каземата, из которого некуда отступать. И приходил день, когда человек обрывал жизнь свою без сожаления и страха.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Девяносто первая отдельная стрелковая бригада добровольцев-сибиряков ждала пополнения.

Ждал пополнения и майор Сыркин, начальник штаба, принявший командование после того, как командир бригады подполковник Лобанов был тяжело ранен и эвакуирован в тыл.

Сформированная летом сорок второго года под Новосибирском девяносто первая бригада прибыла на Калининский фронт в район станции Бохово, северо-западнее города Белый, десятого октября, а через месяц она пошла на прорыв обороны немцев.

Сибиряки дрались лихо, и это на своей шкуре почувствовали солдаты полностью уничтоженного ими 149-го егерского полка противника.

Седьмого декабря немцы перешли в наступление на участке 91-й бригады. Был приказ держаться до последнего, и они держались, не зная еще, что против них брошены танковая и пехотная дивизии и бригада «СС». Они держались, зарывшись в мерзлую, искореженную, не спасавшую землю, а танки накатывались снова и снова. Немцы обтекали их с флангов, и к вечеру восьмого декабря самое страшное произошло — бригада вместе с частями первого механизированного корпуса оказалась в кольце окружения.

Они просили помощи и боеприпасов. Помощи им оказать не могли. Десятого декабря генерал армии Г. К. Жуков прислал телеграмму, в которой благодарил за мужество и отвагу, проявленные в боях в окружении. Сыркин сам читал эту телеграмму бойцам на позициях. Пятнадцатого декабря они выдержали тринадцать атак. Силы немцев тоже были на исходе, иначе бы они провели и четырнадцатую , которая могла оказаться последней. В этот день фашисты прорвались к штабу бригады, и люди пошли врукопашную, били прикладами, и ножами, и чем попадет под руку.

Решением командующего армией 91-я бригада и все другие части, оказавшиеся в окружении, были подчинены командиру первого мотострелкового корпуса генерал-майору Соломатину, На десять дней все они стали «соломатинцами».

У них кончились продукты, бойцам давали по сто граммов хлеба в день, но страшнее всего была нехватка боеприпасов.

Немцы знали об этом. К самым позициям наших частей они подтянули мощные радиоустановки. Утром немцы включали Москву — «Урок гимнастики». А потом кричали по радио: «После московской зарядки послушайте нашу!» И падал огневой шквал. С рассвета до темна они крутили русские народные песни. Установки у них были мощные, хорошие установки. Песни, нежные наши песни, разносились над снежными полями, над лесом, над землянками и окопами. Это были наши песни и наши пластинки, но знакомый голос Утесова казался кощунственно-измененным, а слова песен оскверненными и поруганными. А потом на русском, украинском и даже татарском языках начиналась обработка.

«Соломатинцы, сдавайтесь! Мы приказываем вам прекратить бесполезное сопротивление и сложить оружие». Они забрасывали наши позиции листовками, и радио, остервенясь, передавало этот же текст снова и снова.

В музее матросовского полка есть одна такая листовка, невесть как сохраненная для истории: на одной стороне нарисован повар в форме немецкого вермахта у полевой кухни с поварешкой в руке и подпись: «Бойцы, поспешите перейти на нашу сторону, суп готов!»

На другой стороне — основной текст, в своем роде шедевр лжи и цинизма:

«Пропагандисты Красной Армии, захлебываясь, вопят во все горло о якобы зверских отношениях с бойцами и офицерами Красной Армии, каким-либо чудом попавшими в немецкий плен. Бойцы! Уже тысячи из вас перешли на пашу сторону, и всем им оказан хороший прием... Не медля переходи к нам. Дорога к нам — это дорога в жизнь.

Право на жизнь, на убежище до конца войны, на возвращение домой в первую очередь дает вам приказ № 13 Верховного командования германской армии. Используйте это право!»

И снова музыка, а потом, через несколько минут, — яростная артподготовка шестиствольных минометов и атака.

В ночь на шестнадцатое декабря они осуществили прорыв и вышли из окружения, унося с собой всех раненых, технику и снаряжение.

За эти бои Сыркин получил орден Отечественной войны и, командуя бригадой, вывел ее на отдых в район станции Земцы, где она расположилась, ожидая пополнения. Измотанная в этих боях, обескровленная бригада устала, как устает человек после смертельно трудной работы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В пять часов утра 12 февраля 1943 года эшелон прибыл на станцию назначения. Сонные, размягченные долгой дорогой и ожиданием курсанты попрыгали из вагонов на насыпь и, переминаясь, ждали команды, которая соберет их всех вместе и опять сделает не толпой приехавших на дремучем полустанке, а боеспособным и свежим воинским подразделением, готовым пойти в бой в любую минуту. С нетерпением озирались они по сторонам. Это была земля, вчера, может быть, отбитая у врага. Была середина февраля, у заборов, у деревьев, у домов намело глубокие сугробы снега, и он лежал, грязно-голубоватый, и казался не таким, как снег в Оренбуржье, чистый и спокойный. Это был поруганный снег. Было очень темно, а станция Земцы терялась в тревожной сырой темноте.

...От вагона к вагону передали команду, разрешающую курить, и теперь вдоль не различимого в темноте состава, там, где слышалась сливающаяся в гул приглушенная речь десятков людей, вспыхивали огоньки, освещавшие на мгновение безусые лица. Некурящие полезли погреться назад в вагон. Белов с Матвеевым исчезли, а Матросов с Бардабаевым и Копытовым остались покурить. Все они, друзья по пехотному училищу — и в Краснохолмске и потом, когда училище перевели на станцию Платовку. Там они сами строили себе землянки вместимостью на две роты каждая, там и жили вместе — пятая и шестая роты.

Оторванные от родных, от близких, за три месяца лагерной жизни они сдружились сильнее, чем со «штатскими» дружками за все годы детства и юности.

Долговязый, общительный Белов, студент-второкурсник из Свердловска, был неловкий и невезучий. То он на уроке физкультуры упал с брусьев и сломал руку; то, возясь с настольной лампой, замкнул на себя цепь и обжег все пальцы, то уронил стакан, и тот, падая, сильно порезал ему запястье... А сколько раз он болел, сколько лежал по больницам! На фронт он просился с 41-го, но только теперь добился своего.

Матросов был какой-то сдержанный. Ребята знали, что родителей у него нет, что рос он по детским домам, а потом была у него какая-то история, — он про это говорить не любил, — попал в колонию, что в Уфе, оттуда долго просился на фронт, а оказался в училище...

Все они ненавидели врага и рвались на фронт, но в этом пареньке была какая-то особая истовость, которая выделяла его. На учебных стрельбах, взяв в руки свой автомат и упав по команде, как учили, на локти, широко расставив ноги, он преображался. Лицо его становилось застывшим и жестоким, глаза суживались, — он вгонял пули в фанерного фашиста, появлявшегося на стрельбище.

Бардабаев терпеливо учил его стрелять спокойно, прицеливаться, отключившись от всего, и нежно, не срывая, отжимать спусковую скобу. Бардабаев, охотник и сын охотника, стрелял, почти не цедясь и всегда точно.

И вот теперь все они, недоучившиеся курсанты, неслучившиеся офицеры, стояли в шинелях у вагона, курили самокрутки, тихо, напряженно переговариваясь, и ждали команды.

Проучись они на месяц дольше или будь на фронте другая обстановка, получили бы они по кубарю, ну, а теперь, с появлением погон, — по звезде. Но военная обстановка складывалась так, что они были нужны сейчас, а не через месяц-два, и все сразу, а не порознь, а, значит, нужны они были солдатами.

Подошел старшина, он ходил в голову эшелона, — разузнать что к чему, — сказал, что фашисты отсюда далеко, километров за сто, а то и больше их отогнали, что сейчас объявят построение и отправят в ожидающие пополнения части. Действительно, скоро раздалась команда, маршевые роты выстроились у своих вагонов, прибывшие боевые командиры, которых они не видели в темноте, но чувствовалось, что командиры боевые — у них были какие-то по-особому решительные и усталые голоса, — поговорили с начальством, и несколько сот курсантов покинули свои вагоны, в которых столько дней жили, добираясь до фронта от Платовки, оставив в них стойкий запах махорки, пота, каши.

Первый и четвертый батальоны бригады стояли лагерем метрах в пятистах восточнее Шабровки, второй батальон — в километре от села Михеева, артиллерия — у деревни Никулино...

Было уже утро, хмурое, промозглое. Здесь, в лесу, где стоял второй батальон, ветер не чувствовался, он гулял по вершинам сосен, шумел в них, обрушивая вниз охапки снега. Пополнение стояло, построенное в каре, вытянувшись «смирно», и только глаза курсантов бегали по лицам командиров, стоящих в центре, и по расчищенным дорожкам между блиндажей, и по транспаранту, вывешенному комсомольцами: «Приветствуем новых бойцов 2-го ОСБ!»

Им здорово повезло, потому что не разбросал их случай по разным батальонам. В строю они стояли не рядом — на самом правом фланге высокий темноволосый Бедов, недалеко от него — Матвеев, где-то в середине — Копытов и Матросов.

Перед ними выступил командир батальона капитан Афанасьев, поздравил с прибытием в бригаду. Потом выступал капитан Василий Климовский, замполит батальона.

Полторы сотни ребят стояли перед ним и ждали, что он скажет.

Он сказал, что им повезло — они прибыли на фронт в самый решающий момент, когда вся война поворачивается лицом на запад после Сталинграда, где нашел бесславную смерть целый миллион гитлеровцев и где взято в плен двадцать генералов со своим фельдмаршалом во главе. Климовский излагал сейчас сводку Совинформбюро, и не было для него сейчас слов волшебное и лучше. Он рассказал им о взятии Великих Лук и о том, чего стоил нам этот превращенный в пепелище город, рассказал о благодарности Верховного их бригаде. Они грохнули: «Служим Советскому Союзу!» «В славное время вы прибыли к нам, товарищи, — закончил Климовский. — Будем с вами выбивать врага с советской земли, чтобы духу его здесь не было!»

Распределить новичков по ротам Афанасьев поручил старшему лейтенанту Григорию Артюхову, начальнику штаба батальона. Артюхов был еще молод, к людям внимателен. Вырос на Тюменщине. У отца его, Семена Кирсановича, было четыре сына, Григорий был второй. После семилетки окончил он курсы зоотехников, заведовал фермой в колхозе, жизнь складывалась удачная — молод, не женат еще, уже профессия в руках солидная и уважение от людей. Потом наступили тревожные времена, призвали его в армию. Служил на Дальнем Востоке, думал домой возвращаться, да началась война. Артюхов окончил пехотное училище и в сорок втором прибыл на фронт. Провоевал недолго, получил тяжелое осколочное ранение, долго валялся по госпиталям, врачи настаивали о списании его из армии подчистую, он же требовал новой комиссии, доказывал, что еще будет полезен фронту. За первые свои бои получил он медаль «За отвагу», потом орден Отечественной войны. Он начал со взвода, потом принял роту, прошел с ней пекло боев в окружении. После ранения стал начальником штаба батальона

Он с любопытством всматривался в лица новичков, пытаясь определить каждого, схватить детали, которые из этой массы незнакомых ему людей выделили бы нескольких.

Он встретился взглядом с Беловым, и этот высокий, с мальчишескими припухлыми губами и спокойным, чуть ироническим взглядом парень понравился ему.

Он заметил крепкого, жилистого Бардабаева и мысленно определил его в пулеметчики, но первым делом нужно было укомплектовать роту автоматчиков — штурмовой кулак батальона.

— Я хочу вам представить командира роты автоматчиков — лейтенанта Конделинского, — сказал Артюхов.

— Вы знаете, что такое автоматчик в наступательном бою? — сказал Конделинский. — Это боец на самом острие атаки, в самом решающем и самом важном месте. Это тот, кто впереди всех. Нам нужны автоматчики. Это работа (он так и сказал — работа) для тех, кто не боится смерти. Есть такие среди вас?

Он смотрел, улыбаясь насмешливо, на новобранцев.

Невысокий, крепкий парень протиснулся сквозь первую шеренгу. Уже выходя из строя, он поймал взгляд Белова, и тот кивнул ему. Белов шагнул следом за Матросовым, стараясь произвести хорошее впечатление, — строевым шагом, задрав подбородок кверху, оттягивая носок, он подошел к Матросову и стал рядом с ним. За ними вышел Копытов, потом Бардабаев, потянулся было Орехов, но махнул рукой и остался. А Воробьев стоял уже рядом, и Конин, и еще выходили ребята...

— Достаточно! — сказал Артюхов. — Вполне достаточно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В двадцать два ноль-ноль командир бригады собрал офицеров.

— Мы получили приказ, товарищи, — мерным, своим невыразительным голосом говорил комбриг, — выступить сегодня ночью в указанном направлении. Смотрите на карту. — Он подошел к грубо сколоченному столу, стоящему у бревенчатой стены блиндажа, и командиры последовали за ним. На столе была разослана потертая карта. На ней стояла плошка, сделанная из снарядной гильзы. — Бригада должна совершить двухсоткилометровый марш. — Андронов сделал паузу и посмотрел на командиров. Они молчали. Каждый из них представлял себе, что такое двухсоткилометровый марш по только что освобожденной земле, по лесным заваленным снегами дорогам. — Мы будем идти вот здесь, — Андронов показал красную ломаную линию, проведенную на карте, — побатальонно, имея направление на город Торопец и села Осьмино, Крюково, Михаи на реке Ловать; вот здесь, севернее Великих Лук, — район сосредоточения бригады. Отсюда мы должны будем развернуть наступление в районе города Локня и в результате выйти на железнодорожную линию Насва — Локня и оседлать эту магистраль. Такова, товарищи, поставленная перед нами задача, выполнив ее, мы откроем нашим частям путь в Прибалтику.

Он сделал паузу.

— Какие будут вопросы?

— Кто будет поддерживать наше наступление? — поднялся начальник разведки.

— Сходные задачи имеют другие части шестого корпуса сибиряков, — сказал Сыркин скупо.

— Если позволит погода, обещали, что с воздуха окажет поддержку штурмовая авиация.

— Хорошо бы… — подумали все.

— Еще вопрос, — на этот раз встал Артюхов. — Каковы силы противника в том районе?

— Точных данных мы пока не имеем, об этом надо батальон разведки просить…

— Но есть данные разведки фронта, — сказал Сыркин. — На этом участке сильный укрепрайон противника. Его обороняют, как минимум, две пехотные и одна танковая дивизия. Есть данные, что на участке нашей бригады оборону держат войска СС.

* * *

Я приехал в Великие Луки рано утром. Город недавно праздновал тридцатилетие освобождения. Пока я доехал до центра, дождь усилился. Подняв воротник куртки, я вышел на мост через такую известную мне по военным книгам Ловать и был чуть взволнован и удивлен этой встречей. Река сейчас, в половодье, желто-бурая, несла льдины, сталкивала их, била, выбрасывала на берег, а они лезли друг на друга со скрипом, треском. Быки моста невозмутимо рубили это месиво. Дорожка вывела меня на площадь, пустынную под дождем. Памятник я узнал сразу. Подняв автомат, в добротном несолдатском полушубке, на меня бежал Матросов. Парень этот, намного моложе меня, занимал мои мысли не первый день, и я всматривался в работу Вучетича, поставленную здесь через несколько лет после войны. Лицо у бронзового солдата было очень мокрое, и полушубок был мокрый, и сапоги. За его спиной белел модерном музей, и я пошел к нему. В Музее комсомольской славы имени Матросова я провел три последующих дня в разговорах с осведомленной и доброжелательной Галиной Трофимовой, директором. Киномеханик Толя много раз подряд крутил для меня в пустом кинозале военную хронику — очень маленький ролик, снятый летом или ранней осенью сорок третьего года, уже после того, как погиб Матросов.

Они шли маршем куда-то по безлесной, слегка холмистой местности, с автоматами за плечами. А потом был другой кусок — они уже сидели у костра после боя, очень усталые, одинокие какие-то, может, такое ощущение было у меня оттого, что сюжет показывали мне без текста, и я не знал кто и где; я запомнил молодого-молодого, лет двадцати четырех, майора, зябко запахивающего на плечах шинель, а потом показали бойцов — пожилых, бородатых и совсем еще мальчишек, и они что-то рассматривали, передавая из рук в руки. Только мне было не разобрать, о чем говорят, но камера приблизилась к ним, дала крупный план, — с рук на руки показывали автомат, на прикладе которого штыком было глубоко вырезано: «А. Матросов».

Меня интересовали детали, и я, в десятый раз попросив невозмутимого Толю поставить мне ленту снова, вглядывался в эти усталые, отмеченные войной, бесконечно знакомые и простые лица, а оттого, что не было ни музыки, ни текста, ничего, отделявшего меня от них, только старая кинохроника, возникло ощущение какого-то прорыва в иное время, в другое измерение, где все еще идут маршем на запад по слегка холмистой земле усталые солдаты матросовского полка. Я узнал первого командира полка, тогда еще молодого, сухого, затянутого в ремни офицера, — я узнал его по фотографиям — Прокопий Прохорович Тарабаев, полковник в отставке, живет в Феодосии. Потом мне показывали взятие Великих Лук, и я видел, как шли в атаку танки, а на их броне, прижавшись к башням, белела в маскхалатах пехота, а танки шли по снежному полю, разбрызгивая огонь из пушек, а искореженный, взорванный город горел, и танки шли на скорости, сквозь дома, сквозь развалины, сметая немецкие батареи, и бежали солдаты, стреляя куда-то из карабинов. И вот один упал, потом второй, — мы привыкли к военным фильмам, снятым с размахом и умением, мы видели, как изображают смерть в «Освобождении», а здесь на скромной кинохронике просто падали лицом в снег солдаты, просто умирали, просто взрывались в густом дыму наши танки.

Двадцать пятого января 43-го была обнародована благодарность Верховного Главнокомандующего войскам, отличившимся в боях за освобождение Великих Лук, в том числе и 91-й отдельной стрелковой бригаде.

Каждое утро я приходил в Музей комсомольской славы имени Матросова, листал папки с газетными вырезками, слушая магнитофонные записи рассказов ветеранов, рассматривал карты.

— Это был бой местного значения, — говорили мне, когда я спрашивал о бое под Чернушками, — бой местного значения в глухих псковских лесах.

Карта Псковской области была разложена передо мной, и я измерял расстояния между пунктами. Древней этой земле много выпало горя в последней войне. В январе 43-го были освобождены Великие Луки. И только через год, после страшных боев Новосокольники, находящиеся в тридцати километрах от города... 91-я бригада держала путь на Локню, бойцам снились по ночам Пушкинские горы, но Пушкинские горы после ожесточеннейших боев были освобождены лишь летом 44-го... Псковскую область рассекла «линия Пантера», на которой пытались закрепиться фашистские войска, чтобы не пустить наши войска в Прибалтику и Восточную Пруссию.

Вот почему такого накала, такого ожесточения достигали здесь, понимал я, «бои местного значения» за несуществующие деревни, за обозначенные только на старых картах населенные пункты и безымянные высоты.

Я многого еще не знал о людях 91-й бригады, и о ее пути, многого не знаю и сейчас. Но, проходя каждый день по улицам Великих Лук до музея и обратно до гостиницы, мимо мокнущего под дождем Матросова, я понимал, что должен, обязательно должен побывать сам на этом месте, где 23 февраля 1943 года батальон капитана Афанасьева без артподготовки пошел в атаку на вражеские пулеметы.

* * *

Совинформбюро

Утреннее сообщение от 18 февраля.

«…В районе Змиева наши войска продолжали наступление, в бою за один населенный пункт подразделения Н-ской части разгромили батальон немецкой пехоты и захватили бронемашину, 2 самоходных орудия, 7 противотанковых ружей, 15 пулеметов и другие трофеи...»

Батальон подняли по тревоге перед рассветом.

Шли колонной, впереди рота автоматчиков. Бойцы брели с полной выкладкой — автомат за плечами, запасные диски, гранаты на поясе, лопатка, вещмешок с НЗ и личными вещами. Перед ними здесь уже прошел первый батальон, и на первых километрах они шли по утрамбованной сотнями ног дороге упругим походным шагом.

Вдоль дороги встречались временами обгорелые остовы танков — немецких и наших, начисто сожженные и уничтоженные села — такие пустые и холодные, что казалось, чистое поле уютнее их.

И чем дальше они шли, тем сумрачней становились лица, тем приглушеннее разговоры.

Первый большой привал был сделан километров за двадцать от начала пути.

— Не ешь снег, — толкнул Матросов Копытова. — Спятил, что ли? Так и до фронта не дойдешь, свалишься под кустом!

Они были знакомы и раньше, в училище, но дружбы между ними не было, принадлежали они, как говорится, к разным компаниям, да и к разным ротам, — Матросов к пятой, а Копытов к шестой, а это в армии условие немаловажное. Здесь же, во фронтовой части, попали они в одно отделение, и это сразу сблизило их.

— Горит все внутри, Саня, — пытался улыбнуться Копытов. — Пить хочу — сил нет.

— Да ты что! — чуть не закричал Матросов, — заболел?!

— Тише ты, я одному тебе сказал. Может, обойдется еще. Мне бы до позиции дойти. А там, — он пытался хорохориться, — в бою подлечат! Сто граммов в зубы — и пошел!

Невысокий, худенький Копытов был в училище одним из самых бесперспективных курсантов, и когда пришел приказ отправить половину личного состава в действующую армию, его без колебаний включили в состав маршевой роты. Матросову пришлось труднее, — сам начальник училища полковник Рябченко запомнил его в деле на стрельбище и потом время от времени интересовался его успехами. Колючий курсант, оказалось, был любим товарищами, играл на гитаре, пел несильным, но приятным голосом, но, самое главное, было в нем что-то командирское — и в голосе, убежденном и твердом, и самой манере держать себя, потому-то Матросова и оставили в училище — доучиваться на офицера, и ему стоило немалых трудов добиться отправки на фронт.

— Погоди, — сказал Матросов, — я сейчас!

Он принес котелок с чаем, достал галеты, протянул Копытову: ешь. Подошел Белов и, привалившись спиной к толстой сосне, обжигаясь, стал отхлебывать из котелка горячий чай.