Помоги проекту - поделись книгой:
Егоров натянуто улыбнулся:
– Вот прямо одновременно с олигархом?
– С Абраловичем, – совершенно серьезно кивнула цыганка.
– Болезнь или несчастный случай?
– Авиакатастрофа.
– А причина катастрофы?
– Попугай.
«Дура какая-то, – ругнулся про себя теоретик, – не могла чего-нибудь поправдоподобнее придумать или романтичнее: казенный дом, дальняя дорога…» И он полез в карман за деньгами. Однако цыганка денег не взяла.
– За смерть деньги не беру, – буркнула она и быстро пошла прочь.
«Плюнуть, растереть и забыть», – в демократичных выражениях подвел итог нечаянной встрече физик, но к собственному своему удивлению, ни плюнуть, ни растереть, ни тем более забыть, отчего-то не смог.
За эти две, отведенные цыганкой недели Егоров раза четыре видел Абраловича в телевизионных новостях. Олигарх то и дело летал – то покупать в Лондоне яйца Фаберже для любимой родины (правда для которой, физик так и не уловил), то баллотироваться в губернаторы Соловецкого архипелага, то резать ленточку на открытии нового гувернерского училища в Йошкар-Оле. «Да, – думал глядя в телек физик, – этому с полетами действительно поосторожнее надо… А мне столько летать денег не хватит…» И тут же сердито себя одергивал: далось тебе это дурацкое предсказанье!
Физик-теоретик Егоров не верил в Бога, в народные приметы и был совершенно не суеверным. Физик-теоретик Егоров был занудой-ученым, но он с удивлением почувствовал, что чем ближе пятница тринадцатое, тем чаще вспоминает он цыганку. Он злился на себя и то старался забыться и отвлечься, то наоборот логично и скрупулезно доказывал сам себе, что предсказанье не имеет под собой ни малейшей научной основы, а значит, бессмысленно.
Наконец, пришло роковое тринадцатое, подкатилась пятница. Весь день Егоров был весел и слегка возбужден, что даже было отмечено зоркой женской частью физического учреждения, в котором подвизался теоретик. Дамы естественно сделали вывод о намечающемся изменении холостяцкого статуса Егорова и гадали, кто же сумел пленить физика-холостяка.
День прошел совершенно обыкновенно. Даже более обыкновенно, чем в среднем по году. Его не послали в срочную командировку с необходимостью сегодня же вылететь в Сыктывкар (чего он, откровенно говоря, в глубине души все же опасался), он не отравился в учрежденческой столовке котлетами, не попал по дороге домой под колеса дикого джипа и даже не застрял в лифте, что само по себе не было бы такой уж неожиданностью. Он посмотрел телевизор, с удовлетворением отметив, что в новостях ни разу не мелькнула довольная небритая рожа Абраловича, почитал книжку и лег спать.
Пятница неотвратимо катилась к финалу. Физик-теоретик Егоров потихоньку задремывал в своей холостяцкой постельке, с иронической удовлетворенностью поглядывая слипающимися глазами то на светящиеся стрелки настенных часов (23.30, 23.31, 23.32…), то на звездное небо за колышущимися гардинами открытого окна. Последнее, что он увидел, с улыбкой проваливаясь в сон – мигающим светлячком заходящий на посадочный круг пассажирский самолет…
Олигарх Абрамович возвращался из Аргентины. Он дремал в широком кресле VIP-салона, расслабленный порцией хорошего коньячку под вегетарианскую закусочку. В полусне он улыбался, вспоминая, какого шикарного попугая купил в подарок дочке….
Клетка, которую приобрели для перевозки попугая в Россию, оказалась слишком хлипкой для такой крупной птицы с железным клювом. Прутики клетки он перекусил словно пассатижами и, выбравшись наружу, принялся изучать багажный отсек. Пернатого аргентинца сразу заинтересовали яркие кнопочки и рычажки каких-то приборов на белой стене. Мощный клюв тут же пошел в дело. Вдруг что-то щелкнуло, зашипело, громко треснуло, и свет в салоне погас. Сквозь сон Абралович почувствовал, как самолет резко завалился на правое крыло и провалился вниз. Вынырнув из дремы, вытаращив глаза Абралович, прижатый к креслу чудовищной перегрузкой, увидел стремительно несущиеся ему навстречу окна многоэтажки…
На Кавказ
Он отрешенно смотрел на воду расширенными глазами, и в глазах этих, как и в воде, плавился закат. За нашими спинами высилась стена красивого монастыря, и в изгибе купола тоже горело заходящее солнце. Я помнил этот монастырь еще в те времена, когда во дворе его размещалась тракторная мастерская, а у могилы прославленного адмирала валялись гусеничные траки, и мне было странно слышать новое живое дыхание в старых монастырских стенах, перезвон колоколов, как странно было видеть и этого нестарого монаха, сидящего рядом со мной на берегу речки.
В черной рясе, в грубых черных ботинках, он сидел в позе врубелевского демона и вроде бы и для меня, а все же, скорее, для самого себя рассказывал. Давно известно, что чужому, постороннему человеку всю подноготную свободно рассказать можно, вот он и рассказывал:
– Вдвоем они были. Обе в чем-то непонятном, словно в тогах каких. Вошли ко мне в келью, хотя келья была заперта на крюк. Как – не знаю. Говорят: пойдем с нами! Я говорю, как я пойду, настоятель убьет меня, если я без спросу уйду за ворота обители. Говорят: не узнает, пойдем, мы быстренько – туда и обратно. Куда, спрашиваю. Отвечают: на Кавказ сходить надо. Понимаешь? На Кавказ! Я думаю, крыша у теток поехала. А может, у меня поехала. Одна была постарше, другая – помоложе. И сам не знаю, отчего, встал и пошел за ними. Идем по двору, идем за ворота, никто меня не окликает. Иду и мучаюсь: через двадцать минут служба. Одна – постарше – вдруг оборачивается и говорит, да успокойся, успеешь ты на службу-то.
Вот вышли за ворота, один поворот, другой, и я места вдруг что-то узнавать перестал. Глазом моргнуть не успел – мать моя! Горы! Кавказ! Прямо как в кино. Ну, думаю, точно: от молитв да от поста крыша поехала. А старшая опять говорит – успокойся, все у тебя с головой в порядке. Смотрю – палатки, танки, народ военный ходит, идем мимо часового, он на нас смотрит, но ничего не говорит, мы мимо, а он напрягся весь, покраснел, а застыл, как статуя, и молчит. Приводят они меня в госпиталь. Огромная палатка, там кровати, столы, занавеси марлевые, медсестры бегают, врачи над столом операционным склонились. Ну, вот, говорят женщины, пришли. И что теперь, спрашиваю. Теперь, отвечают, будем за ранеными ухаживать, самым тяжелым помогать.
И стал я вместе с женщинами за ранеными ходить. Тяжелая была работа. И физически тяжело, но во много раз тяжелее душевно. Вот смотришь – молодой паренек на столе, раз – и летит его отрезанная нога в мешок, а мешок в огонь. А когда он очнется? Ужас просто.
Одному такому сразу обе ноги отняли. Вася его звали. Худенький, в веснушках весь. Лицо бледное-бледное, и веснушки на нем просто горят.
Вот смотрю на него и думаю: Господи, как же так могут люди друг друга ненавидеть, как помещается в их душах такое зло? Вот жил этот парнишечка – по рукам видно, что деревенский, – с девкой гулял, планы строил. Папка с мамкой его от армии откупить не сумели, а может, и сам напросился, в деревнях-то еще таких немало осталось. А теперь лежит под простыней, а ноги его отдельно лежат. И ради чего он стрелял, ради чего в него стреляли. И есть ли что-нибудь на свете такое важное, ради чего это стоило сделать?!
Что такое девятнадцать лет – и без ног? Это понять трудно. Невозможно. А как вынести?
Три раза он пытался с жизнью покончить. Три раза я его отговаривал. Бывало, всю ночь напролет говорю, говорю, говорю… Сейчас уж не вспомню, что и говорил-то. Его ведь понять просто: причин не жить в его положении – тысяча. А чтоб жить?
…………………………………………………………….
И вот что интересно, я все думал, как это никто не спросит, откуда я взялся. И правда, доктор или медсестра вдруг посмотрят на меня, словно что вспомнить пытаются, постоят-постоят и отвернутся, вроде как некогда, дел много.
Я как-то даже про монастырь забыл, как время летело – не помню. День мы там пробыли, неделю или месяц – не знаю. Вымотался я – сил нет!
Выйдешь, бывало, на волю. Палатки, палатки, вагончики, фургоны какие-то, люди военные туда-сюда, а в воздухе – пыль. Пронесется по страшной глинистой дороге танк, пролетит пузатый вертолет над самой головой, где-то грохнет что-то – взрыв ли, гроза ли в горах… Как во сне…
Вот пришло время, Вася начал приходить в себя. Стали собирать его в другой госпиталь на долечивание. Снял я крест свой нательный, подал ему и говорю, мол, пока ты жив, Бог тебя не оставит, ему, говорю, все равно – есть у тебя ноги или нет, главное, чтоб душа была. А он заплакал и говорит, мол, не забуду вас никогда…
И тут подходят опять ко мне мои спутницы, и старшая говорит: ну, поработал, теперь пойдем обратно. Ну, пошли… К монастырю подходить стали, чувствую, один иду, оглянулся – точно, женщины как в воду канули.
Вошел я в келью – словно очнулся. Оглянулся – дверь закрыта, крючок накинут. Потрогал – крестика нательного нет. Бухнулся на колени, помолился да и на службу. И ведь точно не спал, не бредил. Руки всю работу госпитальную помнили, да и тело болело, словно целые сутки вагоны с чугуном разгружал…
Понятное дело, никому я об этом не рассказывал. Да и как расскажешь, кто поверит – решат, мухоморов мужик объелся или крыша съехала. Да я и сам уже забывать начал, было – не было…
В общем, год, другой прошел, заутреня, обедня, пост, разговенье, зима, лето, жизнь вперевалочку, ничего особенного…
А вчера иду по монастырскому двору и чую – кто-то смотрит на меня. И тут кидается ко мне молодой паренек. Костыли, старая камуфляжка, сумка через плечо, в общем, калека-паломник. Одной ноги вовсе нету, вместо второй – явно протез.
– Помните меня?! – кричит. – Ханкала, госпиталь, ходили вы за мной, умереть мне не дали! Ну, помните?!
А я молчу, чего сказать-то, я и в Ханкале-то никогда не был. А он свое: да как же, Вася я! – и крестик мой мне показывает.
И вот что было делать? В голове словно перемешалось все, колоколом гудит: не может такого быть, ну, не может! Ну, и убежал я, не смог я все это переварить. Не осилил. Да и сейчас не осиливаю…
Солнце окончательно провалилось в черный частокол сгоревшего в закате леса, последний золотой блик стек с купола и утонул в темной реке. Монах словно очнулся, посмотрел на меня, будто впервые увидел, поднялся на ноги, буднично сказал:
– Холодает, утром туман будет большой. Пора…
Я поднялся следом за ним, и мы пошли узкой тропой, задевая отсыревшие лопухи, к калитке в стене монастыря. Во дворе он, не останавливаясь, обернулся: «Ангела хранителя вам в дорогу», – и свернул к кельям, а я пошел к воротам. На быстро густеющем небе проявлялись первые звезды, козодой покрикивал на ближних лугах, дорога уходила от монастырских ворот через травянистую низину в колонны соснового бора, сворачивала и тянулась на юг. «На Кавказ», – отчего-то подумалось мне.
НЛО
Когда автор был пионером, он верил исключительно в неотвратимое светлое будущее и беспощадное торжество науки. Но несколько странных и знаменательных событий, имевших место в бескомпромиссной и своенравной жизни, перевернули все его мировоззрение.
В те далекие поры автор проживал в небольшом городке, который, несмотря на свою незначительность по численности жителей и занимаемой площади, был широко известен в узких кругах, поскольку именно ему выпала честь стать ядерным щитом Родины. Причем жители страны знали об этом городке значительно меньше, чем разведки других, дружественных и особенно не дружественных государств. В более же позднее время, когда отчаявшиеся построить светлое будущее правители разрешили некоторое вольномыслие, оказалось, что городок знаменит не только новомучеником Андреем Сахаровым и атомной бомбой, но еще и деяниями здешнего святого – преподобного Серафима.
Как раз на рубеже гибели атеизма и второго пришествия православия однажды в недалеком поселке Бараново случилось происшествие, которое в череде других и заставило автора посмотреть на философию жизни под несколько непривычным для него углом зрения.
Летом 1999 года над мордовским поселком, большая часть которого была лагерем, населенным зеками, а меньшая – домами их охранников, появился НЛО.
Хоть случилось это рано-рано утром, почти ночью, весь поселок при первых же слухах о чуде оказался на улице.
Позже корреспондентка местной газеты со свойственной ей лихостью и дотошностью описала это событие так.
Что же произошло? Об этом могут поведать закрытые рапорты, видеопленка, якобы хранящаяся в анналах ФСБ, да, может быть, майор Сафонов, после того как выйдет в отставку.
Газетная статья вызвала даже большую шумиху, чем само явление НЛО. Ее без спросу перепечатало центральное издание «Очень секретно» из-за чего редактор местного издания, втайне гордясь перепечаткой, кричал при каждом удобном случае, что «эти столичные бездельники» воруют у региональных СМИ напропалую…
Между тем ни газеты, ни нарождающийся клан уфологов, ни ФСБ, да и никто другой не заметили интереснейшего с точки зрения психологии и социологии явления. Все население поселка разделилось на три почти равные части. Первая треть ничего не увидела, ничего не услышала и ничего не поняла. Вторая – кое-что разглядела, кое-что услышала и если и не очень-то поняла, то почти догадалась. И лишь третьи все увидели, все услышали и все правильно поняли. И был только один, который УЧАСТВОВАЛ. Я часто думаю о нем. Как он не побоялся пойти навстречу абсолютно неведомому? Что чувствовал тогда? И главное – каково ему живется после той невероятной встречи? Как он видит теперь наш мир? Не тоскливо ли, не тесно ли ему теперь в своем времени, на своей земле, в своем измерении?..
Итак, совершенно очевидно, что подавляющее большинство людей просто не видят или видят не так то, что некоторые люди видят правильно и достоверно… Одним словом, автору однажды вдруг пришла в голову гениальная по своей простоте мысль: несмотря на то, что земля круглая, она, тем не менее, по-прежнему плоская. И если долго-долго идти в одном направлении сквозь пространство и время, можно, в конце концов, прийти к краю земли. И если удастся отыскать прореху в хрустальном небесном своде, то действительно можно свеситься вниз и увидеть серые колонны ног трех огромных слонов и натруженную спину кита и даже услышать его тяжкое водянистое дыхание…
Самый известный гольд Дерсу Узала говорил своему дальневосточному Робинзону – Арсеньеву: «Твоя смотреть есть – видеть нету!» Большинство современных людей не замечают, что живут в многомерном, можно даже сказать, в многослойном мире. Порой слои эти соприкасаются, пересекаются и тогда – словно вспышка короткого замыкания – происходит нечто, что современная надутая, чванливая и близорукая наука называет суеверием и невежеством, а безапелляционная церковь – бесовщиной.
Не знаю, не знаю. Автор со всей доступной ему искренностью утверждает, что все, о чем говорится в данном повествовании, – правда, вся правда и ничего, кроме правды…
Вторая попытка
Черт был просто классический – во фраке, блестящих ботинках, с каблуками, смахивающими на копыта, с гладко причесанными черными волосами на пробор (на макушке волосы слегка топорщились, словно приподнятые мелкими рожками), криворотый и с разными глазами – бездонно-черным и льдистоголубым. Он сидел на карнизе двенадцатиэтажного дома рядом с Васей, болтал в пустоте стройными ногами и с насмешкой смотрел на Васю. Вася стушевался. Согласитесь, страдать и готовиться к смерти в результате прыжка с высотки одному или, на худой конец, в виду зрителей где-то далеко внизу, и совсем другое – в таких условиях! Подошел, расселся, лыбится, будто каждый день запросто разговаривает с потенциальным самоубийцей на крыше дома. Прыгать вниз Васе показалось довольно глупо, а черт, словно прочитав его мысли, кивнул головой:
– Правильно, довольно глупо. Подумаешь – девушки не любят, тоже мне беда – из института отчислили, пустяк какой – денег нет… В общем, ты сейчас идешь домой, ложишься спать, а с завтрашнего дня у тебя все будет просто отлично!
– А потом вы у меня забираете бессмертную душу? – спросил Вася, в уме ужасаясь: «Вот еще и с ума сошел!»
– С ума ты не сошел, а взять с тебя больше нечего, нету больше у тебя ничего, кроме души. Да и она тебе уже не нужна, раз решил самоубиться.
– А вам-то она зачем?
– Не скажу, да ты и не поймешь. Так что вставай и иди домой.
И Вася встал да пошел. Спал как убитый; а утром ему позвонил школьный приятель, который, как оказалось, добился больших успехов на поприще новорусского построения капитализма. Уже через несколько дней Вася пошел в гору; взятый приятелем в фирму по дружбе, он оказался весьма способным менеджером. И пошло-поехало! Черт свое слово сдержал без обмана. Первый джип, первый миллион, первый особняк на Рублевке, первая жена из сериала, первый миллиард. Ну, вы о нем, о Васе, сто раз слышали, в журналах блестящих про него читали, на телеэкране он мелькал постоянно. В общем, все известно, подробности даже и рассказывать нет смысла.
Но вот прошли годы; и стал замечать Вася, что чем больше он получает, чем щедрее тратит, тем меньше удовольствия испытывает от жизни; а там и тоска непонятная навалилась. И не помогали никакие самые изощренные развлечения, самые красивые девушки самых красивых островов, самые крутые машины и яхты. Тоже история известная… Даже церковь православная не помогла: уж он и храм в новом стиле отгрохал, и попов знакомых и незнакомых озолотил – нет, тяжесть на сердце камнем гранитным давит и давит. Не помогли и буддисты, и даже алкоголь – на беду оказалась у Васи аллергия на алкоголь, вот ведь. Совсем уж собрался Василий потратить десять миллионов на туристический полет в космос, да вдруг ясно понял – и это не поможет. Был он в ту пору в городе Рио-де-Жанейро, на карнавал приехал. Уже и билет у него на самые престижные места имелись. Но вечера карнавального Вася не дождался; вышел из своего шикарного номера, поднялся на скоростном лифте на самый верхний этаж, никем не замеченный выбрался на крышу небоскреба, подошел к краю и сел, свесив ноги.
«Вот ведь какой парадокс, – грустно думал Вася, сидя под облаками и разглядывая по-муравьиному шмыгающих далеко внизу людей. – Не хотелось жить от неудач, от безденежья, от безнадеги, а теперь все есть и даже гораздо больше, чем нужно, а жить не хочется! Кто бы мог подумать… Почему? Почему? Почему?!»
– Неужели не понимаешь?
Вася вздрогнул и обернулся. Черт на этот раз был в высоких сапогах, черной хламиде и цилиндре, подозрительно похожий на оперного Шаляпина. Как и прежде, он был криворот и разноглаз: один глаз бездонно черен, другой голубел льдом. Черт сидел рядом на узком карнизе, болтал в пустоте длинными ногами и с насмешкой смотрел на Васю.
– Итак, не понимаешь, отчего же все это не принесло тебе счастья?
Вася пожал плечами.
– Вспомни, что заповедовал вам ваш Бог.
– Я не верю в Бога.
– Это не имеет значения.
– То есть?
– Ты можешь не верить в землетрясение, в любовь, в град, в цветущую сакуру, в бескорыстную дружбу, в терпение, в полную луну, но они существуют и в разной степени оказывают на тебя воздействие. Итак, ваш Бог сказал вам:
– То есть?
– Как же вы, люди, в большинстве своем все-таки недалёки. Какой уж там образ и подобие! Да ведь все просто: человек может испытать настоящее наслаждение, настоящую радость, истинное удовлетворение только от того, чего добился сам – своими руками и своим умом! Сам!
– Сам?
Поделиться книгой: