Том 2. Повести

Корлати наклонился к нему и доверительно тихо сказал:

— Так забери ее!

От изумления Алторьяи схватился за голову.

— Что за бред, Петер? Ты предлагаешь другому свою жену! Стыдись! Так вот почему ты меня усиленно зазываешь к себе в последнее время?

— Не суди меня строго, дружище. Меня замучила совесть. Я должен начать новую жизнь, найти что-то новое, иначе я пущу себе пулю в лоб. А новую жизнь я могу начать только холостяком. Если же застрелюсь — она останется вдовой. Поэтому-то я и хочу при всех вариантах позаботиться о ней.

— Так далеко зашло? — воскликнул с оттенком сочувствия Алторьяи.

— Да, деньги на исходе, долги с каждым днем все туже стягивают петлю вокруг моей шеи. Этот старый мерзавец Сабо откладывает процесс без конца. Я вижу, что необходимы радикальные действия. Нужна тебе эта женщина или не нужна? Отвечай!

— Что я, дурак, — взорвался Алторьяи, — чтобы брать на свою шею Эстер после того, как ты растранжирил ее приданое?

— Ах, так? Значит, и тебе нужны были только ее деньги? — парировал Корлати сардонически.

Да, именно сардонически, ибо блюстители морали и нарушители морали в наше время столь легко меняются местами, что каждый из них берет на себя ту роль, какая ему в данную минуту больше по нраву.

Через несколько дней после этого разговора Корлати исчез из столицы, злодейски бросив на произвол судьбы молодую жену. И уже не возвращался.

Вначале слухи об этом распространялись подспудно. Затем появилось сообщение в газете.

— Уехал в Америку! — говорили легкомысленные. — И хорошо сделал, иначе не миновать бы ему пули.

Те, кому Корлати перед бегством заявлял, что не может больше дышать реакционным воздухом отчизны, что он недоволен политикой и идейными течениями и потому выбирает «более свободный мир», восклицали, видя во всем политическую подоплеку:

— Вот единственный настоящий демократ!

— Бежал от своих кредиторов! — шептали те, что были поумнее.

— Бросил, бросил! — лепетала бедная Эстер, днем и ночью заливаясь горькими слезами.

Тяжелые времена ждали ее. Соломенный цвет чернее крепа, соломенное вдовство горше вдовьей вуали.

Хорошо еще, если найдешь того, кого любишь, если можешь найти. Если есть, например, на земле холмик, а над тем холмом — деревянный крест, хорошо посидеть у него да облегчить душу в молитве. И это уж большое утешение.

Но если нигде нет того, кого любишь? Земля не знает про него, ибо не приняла еще в свое лоно. Спросить у облаков? Но, может быть, он грядет не оттуда? Просить облака. А вдруг он ушел не туда? Кто знает, где он? Лишь в насмешливых, злорадных да сочувственных взглядах людей остался жить ее Петер. Насмешка, злорадство, жалость — вот эти три могилы, в которых похоронен отныне ее муж.

Какое утешение сердцу принес ей тот день, когда месяц спустя она получила письмо со штампом «Гамбург» на почтовой марке.

И хоть было оно нерадостным, она все же целовала это письмо, носила его днем за лифом, а ночью клала под подушку.

«Не ищи меня, я ушел навсегда, — значилось в том письме. — Прости, что бросил тебя, но иначе я не мог. Я не могу быть бедняком там, где был богатым. У меня нет ничего, и потому я вынужден был уйти. Будь счастлива и выходи замуж, если тебе выпадет счастье. Я не вернусь никогда».

«Не ищи меня!..» Ну нет, она обязательно разыщет его, назло разыщет, — хотя бы это стоило ей жизни, разыщет, даже если придется пешком пройти весь белый свет. И найдет, непременно найдет! Ведь человек не иголка, чтобы бесследно потеряться в мире, правда же, дядя Янош?

Старый гусар, с неба звезд не хватавший, но безусловно добрый и честный малый, утешал и, как мог, поддерживал ее:

— Правда, барышня, видит бог, правда. Такой ладный да видный из себя мужчина, как наш барин, повсюду окажется впереди. Трудно ли найти такого? Не тревожьтесь, не плачьте, душа моя, голубица…

Но когда настало время пуститься в путь, возникло большое затруднение.

— Где мне взять денег на дорогу, Янош?

— А верно! Оно ведь верно… Продадим мебель, и все тут!

— Но ведь вся мебель описана в счет платы за квартиру и за прочие долги.

— Покарай господь этих кровопивцев!

После долгих колебаний и советов они, наконец, порешили, что Эстер, подавив гордость, отправится к Даниелю Сабо; тот наверняка даст ей нужную сумму.

— Если хорошо разобраться, так он ведь остался должен мне.

У Даниеля Сабо прислуга ответила Эстер, что хозяина нет дома.

— Когда он вернется?

— Неизвестно.

Она наведалась к нему еще несколько раз, не желая расставаться хотя бы со слабой надеждой, но господин депутат изволил отбыть для нее навечно. Она написала ему письмо, но ответа не дождалась. Положение Эстер становилось все более отчаянным. Даже местные лавочники перестали давать ей в кредит.

Однажды ее посетил Алторьяи. Бедность уже проглядывала к тому времени из всех углов когда-то прекрасной квартиры, и это обстоятельство сделало нашего господина депутата откровенно наглым. Он вел разговор с Эстер фривольным тоном, причем на пикантные темы, и даже ущипнул ее за щечку.

— Эсти, вы любите меня? — спросил он возбужденно. Эстер строптиво дернула плечиком.

— Если даже да, чего я добьюсь этим?

Бедность постепенно стряхивала с нее ту очаровательную пыльцу, которая делает персик пушистым, цветок — ароматным, а женщину — обольстительной.

Когда Алторьяи откланялся, заявив, что вскоре придет опять, старый гусар повеселел.

— А что, как вернемся к старому, барышня? (Он всегда называл ее так, как когда-то, еще в полку у ее отца.) Чую я, здесь что-то есть. Оно ведь и развода можно добиться.

Эстер покачала головой.

— Не нужна я ему: ведь у меня нет денег.

Но Алторьяи действительно зачастил с тех пор; он не оставлял Эстер в покое, говорил ей комплименты и клялся, что без ума от нее.

Старый гусар недовольно ворчал:

— Боюсь я, барышня.

Эстер кусала губки.

— Нужен он мне, как же! Нет ведь у него денег. Бедность — это такой дракон, на спине которого человек незаметно для себя перебирается с одной планеты на другую.

Ах, эта бедность, эта нищета! Да, терпение Эстер подходило к концу.

На пороге — нужда, а под окнами — дьяволята-искусители. Они вечно следуют за нуждой. Тот, кто испугается бедности, поманит их к себе, чтобы изгнать нужду. А уж они-то не заставят себя ждать.

— Мне нужны деньги, чтобы уехать отсюда! — теряя голову, говорила Эстер. — Деньги любой ценой! Деньги, деньги, или я сойду с ума.

Старый Янош до тех пор ломал себе голову, пока действительно что-то не придумал.

— Деньги, барышня, денежки… Вот что я сообразил, если мы только сумеем это дело обстряпать. У его благородия господина Даниеля Сабо я не раз видел, как господа делают себе деньги. Может быть, и нам попробовать?

— Говори, говори, милый, добрый дядюшка Янош!

— Да тут много и говорить-то нечего. Пошлют меня, бывало, в табачную лавку, куплю я там за один форинт бланк для чека, а уж господин Даниель Сабо напишет на нем «тысяча форинтов» — и дело с концом.

— А потом что?

— А потом посылает меня в банк с этой бумажкой… Да, еще забыл сказать, что он расписывается на том самом чеке.

— Ну и?..

— Ну, а в банке вот так и выплачивают почем зря. Провалиться мне на этом месте, если соврал.

— Правда, правда, дядя Янош, — живо заметила Эстер. — Ведь и мой Петер так делал. И называют это векселями.

— Вот и надо сейчас это проделать, — мудро заметил Янош. — Чем черт не шутит? Не выйдет, так ничего не потеряем. У барышни такой красивый почерк, точь-в-точь как и у покойного барина, его превосходительства господина полковника.

— Я даже имя «Даниель Сабо» могу так подписать, что сам дядя Дани не отличит свою руку, — похвасталась Эсти. — Он сам меня этому учил. Когда у него было много дел, я подписывала разные бумаги вместо него.

Сказано — сделано: написали вексель, и все удалось наилучшим образом. На следующее утро Янош победоносно принес из банка деньги, и Эстер в тот же вечер отправилась в Гамбург. На другой день Алторьяи напрасно навестил пустое гнездышко. Птичка улетела. Впрочем, господину депутату досадно было только, что он не успел повыщипать ей перышки.

* * *

Бедная ты наша маленькая героиня, беспомощное существо, которое я могу назвать и умницей, и наивной глупышкой, — ты, кто могла бы быть хорошей, с тем же успехом как и дурной, стать счастливой, как стала несчастной, кого озорной ветер мог забросить как перышко на зеленые пажити, к смеющимся цветам, вместо того чтобы вывалять в болоте, — скажи, наша бедная маленькая героиня, где ты остановишься?

Твои ли маленькие ножки семенят по тротуару или то ступает в своих подбитых железными гвоздями сапогах неумолимый рок?

Хотя не все ли равно? Кто потребует отчета в том, что случилось с тобой?

Вот ты и в Гамбурге, ищешь своего мужа, ищешь его следы, смотришь на прибывающие и уходящие корабли. Привезенные с собой деньги быстро тают. «Что будет завтра?» — вопрошаешь ты в отчаянии, с замирающим сердцем, и ни на одном из бесчувственных, равнодушных, чужих лиц огромного людского муравейника не можешь прочесть ответ на свой вопрос.

Хотя… Иногда на улице какой-нибудь молодой франт или старый сластолюбец улыбнется тебе или даже подмигнет и смотрит — ответишь ли ты? Это и есть твое «завтра». Это и есть твое будущее!

Ты уже жалеешь, правда, что приехала сюда?

Лучше было бы остаться дома и там ожидать своей судьбы.

Здесь ты не разыщешь Петера, да и он тебя не разыщет, если даже захочет. Как знать, не повернется ли его сердце снова к тебе? Как знать, не ждет ли тебя дома письмо?

Вскоре Эстер была готова все бросить и отправиться обратно в Будапешт. Она не доверяла больше Гамбургу. Ее охватила тоска по родине.

Она написала чувствительное письмо к дяде Дани, обрисовав в подробностях свое ужасное положение, и просила его прислать хоть немного денег на дорогу, простить ее ошибку, снова принять к домашнему очагу, — и она будет вечно служить ему, — она напоминала о той дружбе, которая когда-то связывала его с ее отцом.

Она понесла свое письмо на почту и, медленно шагая по длинному и неприветливому коридору почтамта, невольно взглянула на окошко, где обычно выставляли для обозрения письма, не врученные почтальонами «за ненахождением адресата». Здесь всегда толпились группы людей, которые, смеясь и потешаясь, читали странные и наивные адреса на конвертах. В больших городах находятся любители на всякое развлечение.

И тут взгляд ее упал на конверт, надписанный по-венгерски:

«Мадам Мадам

Барышне Эстике

Из нашего полка

В Уважаемом Благородном городе Гамбурге»

«О создатель! Ведь это пишет Янош. Это мне письмо!»

С колотящимся сердцем вошла она в комнату, чиновник тотчас выдал ей письмо, она, волнуясь, разломала сургуч и принялась читать:

«Милая моя голубка барышня!

Я, слава богу, здоров, только ноги немного мучает подагра. Провиантом тоже снабжен, так как по отъезде барышни сразу явился к его благородию господину Йожефу Лавани, который служил кадетом в полку вашего батюшки, — вы его тоже, душечка моя, должны были бы знать, если бы чуток раньше родились, потому что он в военных служил мало, а нынче с помощью господа бога пошел вверх, поскольку он теперь председатель всего трибунала, и взял он, значит, меня к себе в услужение, вот и снабжен. (То есть «провиант имеется».) Получил гуньку со шнурами из тесьмы, да что все это по сравнению с моим старым гусарским мундиром? Молю бога, чтобы похоронили меня в той униформе, когда придется сложить голову. Вы уж, моя голубушка, поверьте, такое ведь и со мной может случиться. Касательно нашего дела с векселем, то большая беда приключилась. Подпись, видно, плохо была подделана, потому что господин Даниель Сабо распознал, что не его рукой она писалась. А между тем видит он куда как плохо и на свои старые очки надевает еще одну пару… И все-таки рассмотрел. И теперь хотят вас, мою барышню, схватить. Ищут повсюду, наводят справки, меня тоже допрашивали, хотели, чтобы сказал, где вы находитесь, — но я этого, конечно, не сделал, а сообщаю, не извольте, голубка моя, возвращаться домой, уезжайте как можно дальше отседова, иначе не миновать большой беды, и даже я не смогу вас высвободить.

А в остальном не тревожьтесь, милая голубушка моя, господь бог, насколько я знаю, все оборачивает к лучшему. А если паче чаяния обернется оно к плохому (господь-то наш все может) и поймают вас, то валите, голубушка, все на меня, старика неразумного, так как я всему главный зачинщик и виноватый.

Писалось в четверг сего года.

Старый Янош — гусар

А новостей у нас никаких нет, жара стоит большая, дождей не выпадает, все позасыхало, а столетний календарь обещал дождливый год, а ведь врать-то у него не в обычае. Да, забыл еще написать, что господина Алторьяи с недавнего времени назначили губернатором в словацкий комитат; частенько он спрашивал про барышню, но я и ему не сказал, куда вы уехали».

Письмо дрожало в руках Эстер, щеки покрылись смертельной бледностью, — те самые прелестные щечки, которые там, дома, цвели как бутончики роз. Обеими руками схватилась она за решетку окна, чтобы не упасть.

Ее разыскивают, хотят арестовать… Оборвалась последняя ниточка надежды. Машинально рвала она на мелкие клочки письмо, адресованное Даниелю Сабо. Конец! Всему конец!

Куда сейчас? К кому обратиться? Как дальше жить? Что она может делать в этом мире? Кто даст ей совет?

А ну-ка скорей к большим зеркальным витринам, пусть они отразят ее, пусть подскажут ей (как подсказывают и прочим отчаявшимся), что делать. Они отошлют усталого, теряющего последние силы безработного: «Иди, несчастный, к берегу моря — дно океана будет тебе мягкой постелью». А измученному голодом, но крепкому еще бродяге скажут: «Пусть у тебя нет денег, — но разве ты, мямля, так слаб, что не отберешь их у тех, у имущих?» А отражая стройную фигурку Эстер, ее матово-бледное лицо, печально-томный взгляд, стеклянные витрины как бы прошепчут ей: «Ты красива, ты очаровательна, — чего тебе еще? Куда обратиться? Чем зарабатывать на хлеб? Зарабатывай своей красотой!»

Да, но каким образом? Ведь и это дается не сразу. Вниз тоже спускаются по ступенькам.

Рисуя всемогущество английского парламента, обычно говорят: «Он может сделать буквально все, лишь одного не может — сделать девушкой женщину». Нищета сильнее английского парламента: она способна женщину сделать девицей. Зеркальные витрины шепнули госпоже Корлати, что из нее выйдет премиленькая девушка — продавщица цветов.

Эта первая ступенька той лестницы, которая вела вниз, была еще совсем не страшной, скорее чистой и даже приятной. Продавать цветы. — что в этом плохого? Больше того, если рассудить как следует, то это даже весьма поэтическое занятие, очень подходящее для миловидной особы.

Правда, при этом все время нужно улыбаться. Ну, а какой продавец не улыбается своему покупателю? Ловкий Меркурий бесплатно раздавал своим почитателям невесомый товар — улыбки: «Аршин может быть короче обычного, на тарелки весов можете приклеивать грузило из воска или смолы, но на улыбки не скупитесь!» Улыбка и в самом деле вещь невинная и очень идет к цветам. Улыбка — это цветок глаз и губ, так же как цветок — это улыбка родной земли.

Итак, Эстер стала продавщицей цветов. Она расхаживала со своей аккуратной корзиночкой по самым людным местам: по набережной, по бульварам, где кишела толпа, и перенимала у других продавщиц цветов их грациозную походку, милые и игривые гримасы, наивные проказы, проворные обольстительные жесты — словом, все то, что относится к их профессии. Ведь так оно и идет: девушка предлагает цветы, а цветы предлагают ее…

Прошлое она постаралась совсем забыть, надела короткую юбку, по-девичьи распустила волосы и на вид была не старше шестнадцати лет. Даже имя она взяла другое и называлась теперь Мари Вильд.