Том 2. Повести

Коляска быстро покатила по мостовой, из-под копыт лошадей вылетали мелкие искорки. Колеса выстукивали, казалось, одну и ту же фразу: «Я — сча-стли-вый, я — сча-стли-вый!..»

Стоп! Мы прибыли.

Алторьяи бодро взбежал по лестнице. Сабля его весело и гордо позвякивала при каждом шаге, словно приговаривая: «Вот идет его высокоблагородие депутат Алторьяи, его высокоблагородие депутат…» У дверей Петера он нажал кнопку звонка. И звонок весело завизжал: «Здрасть… здрасть…»

Мальчик-слуга, с настороженным, как у тигра, взглядом, открыл дверь.

— Их благородия нет дома. Уехали.

— Мозги твои куда-то уехали, щенок. Не узнаешь, что ли, меня?

— Как не узнать, сударь: господин Алторьяи. Но все-таки мой хозяин точно уехал.

— Это невозможно! Ведь вчера вечером мы были вместе.

— Они ночью изволили уехать.

— И не оставил мне никакой записки?

— Никак нет, ваше высокоблагородие.

— Что за странный случай! Ничего не понимаю! Пожимая плечами, он спустился, сел в поджидавшую его коляску и помчался к своей невесте. Пока он туда доедет, будет как раз девять часов.

В гостиной он застал дядю Дани и мадам. Они возбужденно расхаживали взад и вперед.

— Беда, — сообщил Алторьяи с порога, состроив сердитую мину.

Дядя Дани и мадам взглянули на него растерянно.

— Значит, ты уже знаешь?

— Конечно. Значит, вам уже сообщили? Что же все-таки с ним случилось?

— Что ты, что ты! Никто ничего нам не сообщал, — пробормотал дядя Дани. — Ни единого словечка. Да провались я на этом месте, если хоть что-нибудь подозревал! Но все-таки это ужасно!

— Не стоит огорчаться, дядя Дани. Надо срочно найти кого-нибудь взамен. Есть у вас кто-либо под рукой?

Старый адвокат удивленно вытаращил глаза на Алторьяи, а затем с горьким юмором указал на мадам Люси.

— Вот как! Ну что ж, вот мадам Люси под рукой. Подойдет?

— Мадам? Шафером? Да ты не рехнулся ли, дядя Дани?

— Я перестаю тебя понимать, Пишта. Ты просто не в себе. Хотя не удивительно. Кто мог подумать? Чертовы вертушки, этот слабый пол весь такой!

— О ком ты?

— Об Эстер, разумеется.

— А-а… Она еще не одета?

— Кто?

— Да Эстер же!

Наш адвокат многозначительно переглянулся с мадам Люси, затем пожал плечами и судорожно начал тереть руки, словно намыливая их.

Первой начала догадываться компаньонка. В конце концов Алторьяи не двадцатилетний студент, чтобы вот так сразу свихнуться. Значит, здесь какое-то недоразумение.

— Судя по всему, — заговорила она, обращаясь к Алторьяи— вы еще не знаете об исчезновении.

— Как так не знаю? Я ведь уже сказал, что мне это известно, — спокойно ответил Алторьяи.

Это спокойствие снова озадачило гувернантку.

— Может быть, вам известен и адрес?

— Нет, этого я не знаю. Да и какое мне дело? По мне, беги он куда угодно, одно ясно — подлый он человек.

— О ком вы говорите?

— О ком же еще, как не о Корлати.

— Вас невозможно понять. При чем здесь Корлати?

— Тысяча чертей, разве мы не о нем говорим все это время? Он куда-то уехал сегодня ночью и весьма мило подвел меня.

В уме мадам блеснул наконец свет истины.

— Теперь я знаю, куда он уехал.

— Ну?

— Так ведь ясно же, — с живостью воскликнула она, — он бежал вместе с Эстер!

Алторьяи побледнел, глаза его полезли на лоб.

— С Эстер, — пролепетал он. — Бога ради, что произошло с Эстер?

Из прихожей раздался звонок. Наверное, пришли подружки Эстер или второй шафер. Дядя Дани поспешил им навстречу. А мадам Люси осталась просвещать жениха.

— Мы уже четверть часа говорим о ней, мосье. А вы все о Корлати да о Корлати. Этой ночью Эстер исчезла — таковы факты. Наутро мы застали ее кровать даже не разобранной. И, представьте себе, этот старый Янош исчез вместе с ней. Я всегда говорила, что по нем веревка плачет.

Алторьяи упал в кресло, схватившись за виски.

— Печальный случай, — прервала тяжелую тишину мадам прочувствованным голосом.

— Да, — глухо отозвался Алторьяи.

— Подумайте только, на старости лет я осталась без места. Алторьяи ничего не слышал, в его голове гудело, на лбу выступили вены, взгляд стал леденящим, ужасным, губы непроизвольно подергивались. Он думал вслух:

— Какой позор! Какой позор! (Он не говорил: «Как мне больно».)

— Она взяла с собой и подвенечное платье из прекрасного воздушного шелка! — вздыхала мадам. — Ох, боже мой!

— Что скажут люди? — продолжал рассуждать Алторьяи. (Что говорило его сердце, он не принимал во внимание.)

Он беспокоился только об общественном мнении. Что скажут в клубе, что будут говорить министры?

Наверняка будут смеяться.

А как отнесутся к случившемуся его кредиторы? О, уж эти наверняка смеяться не будут.

Справившись с уже ненужными свадебными визитерами, дядя Дани злобно набросился на Алторьяи:

— Ну, сударь, что теперь будем делать? Что случилось, того не изменить. Выходит, ты оказался безруким дурнем, а не тот, другой. Где теперь мои восемь тысяч форинтов? Если ты такой большой политик, давай придумывай, разбойник, что нам теперь делать!

— Я знаю, что мне делать, — прохрипел Алторьяи. — Я убью этого негодяя. Я найду его хоть под землей!

* * *

Собственно говоря, долго искать Корлати не пришлось. Он обвенчался с Эстер в Пожони *, несколько медовых дней провели они в Вене, затем спокойно перебрались на старую квартиру Петера на улице Надьштацио.

И вот в один прекрасный день Алторьяи с удивлением увидел Петера за игральным столом в карточном зале клуба. Он был погружен в игру и только что объявил «мизер». Один из его партнеров, губернатор Гравинци, применив тактику выжидания, с напряженным вниманием рассматривал засорившийся мундштук. Сначала он прочистил один его конец, затем, вытянув свою и без того длинную шею и запрокинув голову, стал дуть в него с такой силой, что окурок порториканской сигары вылетел из него прямо в потолок. Это интермеццо с прочисткой мундштука служило лишь поводом для того, чтобы во время упражнений с шеей бросить ястребиный взгляд в карты удачливого игрока, непреодолимо притягивавшие к себе его внимание. В это же время третий партнер, тяжело дыша, подсчитывал карты.

Алторьяи решительно направился к столу. Корлати заметил его, вздрогнул и растерянно уставился в карты, решая про себя, как поступить. Что бы ни случилось, он все встретит с улыбкой. Разумеется, лучше всего обратить это дело в шутку. Да если как следует разобраться, то это и в самом деле не было ничем иным.

Цинично посмеиваясь, он первым протянул Алторьяи руку.

— Сервус, Пишта! Quo modo vales?[12]

Алторьяи ответил ему ледяным уничтожающим взглядом и опустил руку на плечо Гравинци.

— Как вы все можете сидеть за игральным столом с этим презренным подлецом? — произнес он, указывая другой рукой на Корлати, и спокойно прошел в другой зал.

Корлати покраснел и вскочил с места, бросив карты на середину стола.

— Ну уж это слишком. Это требует крови!

И, взбешенный, он побежал искать секундантов. Партнеры переглянулись.

— Похоже, что мы поймали его на «мизере».

(Друзей по зеленому столу не интересовало, что будет с их партнером, — самым важным для них была игра.)

— Он принимает даже две взятки, — сказал третий игрок.

— Натурально, — заметил Гравинци. — Надо записать. Хотя… Слово застряло у него в горле, и он счел разумным умолчать о своем мнении.

— Что вы хотели сказать, милостивый государь?

— Между нами говоря, он выиграл бы, не брось он на стол свои карты.

В клубе найти секундантов было нетрудно. Службогонцы гонятся за любой должностью, и, насколько известно из истории, еще ни один из них не отказывался стать секундантом. Ведь это тоже должность, хотя и на полдня. Как-никак, а все-таки публичное выступление. Имя начинают склонять. В газетах под рубрикой «Наши интервью» оно иногда несколько дней не сходит со страниц. Газету прочитают и в избирательном округе, и добрые яноши одобрительно скажут: «Наш депутат-то работает, себя не щадит — или, сидя у мельницы, буркнут что-нибудь в этаком роде: «Наш-то снова вступился за справедливость».

А сколько их бывает, дуэлей! И о каждой можно прочитать в газете. Что ни день, то дуэль. Верно, и так подумывает иногда деревенский люд: из глины она, что ли, честь-то у этих больших господ — вон ведь как часто бьется и так легко снова составляется.

Да, такое уж теперь время: одна унция крови — два литра чернил. Таковы результаты венгерской дуэли. Унции крови еще может и не быть, но чернила прольются непременно.

Дуэль состоялась на следующий день в Ракошпалотском лесу, где все деревья изрешечены пулями. Когда-нибудь примутся дровосеки распиливать какое-нибудь дерево и обязательно наткнутся на свинец. Каждая пуля — незагубленная человеческая жизнь. Крестьянские ребятишки, собирая грибы, тоже находят пули в траве. Каждая из них — восстановленная честь. Положив эту «честь» в карманы своих штанишек, ребята дома играют ею в бабки…

Первым стрелял Алторьяи и не попал. Выстрелил Корлати и попал. Пуля раздробила Алторьяи ключицу. Врачи сделали перевязку и сказали, что опасности никакой. Возможно, некоторое время правой рукой он не сможет свободно двигать, но это не помешает ему по-прежнему зарабатывать свой хлеб. В конце концов не правой же голосуют в парламенте!

Затем последовали газеты. Давали интервью секунданты о том, что поединок прошел по всем рыцарским правилам. Публиковали заявление врачи по поводу пущенной газетами утки, будто рана Алторьяи смертельна. Публиковали заявления сами дуэлянты, подтверждая слух о том, что после поединка стороны не обменялись рукопожатием: это и не представлялось возможным, поскольку правая рука Алторьяи была забинтована. Был проинтервьюирован и попечитель клуба по поводу опубликованной в газете статьи «Неслыханный скандал в клубе». Очевидцы давали интервью о подробностях ссоры. Выступил в печати и губернатор Гравинци как один из свидетелей, в связи с чем попал в другую историю. Местная оппозиционная газета его комитата «Надьяварьяшский меч» сообщила своим читателям, что глава их комитата неделями просиживает в Будапеште за карточным столом вместо того, чтобы разоблачать махинации опекунского совета. «Государственная администрация, вернись в родные пенаты!» В ответ на это в печати выступил вице-губернатор с заявлением, что его высокопревосходительство господин Гравинци находится в Будапеште по служебным надобностям, точнее — по делам местного банка, в связи с чем появилось сообщение правления местного банка с целью «успокоения господ вкладчиков», ибо дело это «носит чисто административный характер и ни в коей мере не затрагивает материального положения банка». Так закрутилось-закружилось по газетным страницам дело Алторьяи — Корлати со всей его предысторией, пока среди леса черных злобных букв не проскользнуло, по-мефистофельски скрежеща зубами, несколько вполне прозрачных намеков, в ответ на которые господин депутат парламента и опекун прекрасной Эстике Даниель Сабо счел себя вынужденным заявить, что он лично не имел ни малейшего представления о планах господина Корлати, красноречивым доказательством чему может послужить то, что он, Даниель Сабо в последние перед свадьбой дни велел выгравировать герб Алторьяи на предназначавшемся невесте в качестве свадебного подарка столовом серебре. Герб этот изображал аиста с саблей в клюве. Таким образом, аист должен был свидетельствовать о его, Даниеля Сабо, непорочности.

Естественно, что с соответствующим заявлением выступил в печати и гравер. Почему бы нет? У нас ведь все выступают с заявлениями. Все наше общество удивительнейшим образом связано и спутано заявлениями. Заявлениями здесь вылечивают все недуги. Заявлениями доказывают, что такая-то вполне целомудренна или что такой-то абсолютно порядочен. Закон тоже подправляется заявлениями. Если правительство совершит какую-нибудь ошибку, оно выступает с заявлением. Даже сам король публикует заявление, когда плохое настроение умов он желает обратить в хорошее. Здесь все о чем-то заявляют. Заявления — разменная монета страны. Ими расплачиваются, ими добывают себе хлеб. Если кто-то вывихнет ногу на улице, то дворник заявляет, что он не оставлял арбузной корки на тротуаре. Если больной вылечивается, он заявляет о том, что обязан своей жизнью врачу, если умирает, тогда врач заявляет, что не он — причина его смерти. Аптекарь тоже делает заявление. Только сам покойник ничего не заявляет. И то слава богу.

Но все в этом мире имеет свой конец. И заявления тоже. Их вытесняют другие заявления. Дело, как говорят, «устаревает», «входит в свои берега».

О чете Корлати постепенно забыли, и они получили возможность затеряться в людской толпе. Лишь чья-нибудь особо цепкая память еще держала в себе их историю, и, когда хорошенькая блондиночка появлялась на людях, за ее спиной слышался шепоток:

— Это та самая меняльщица женихов? Ишь какая красотка!

Затем забылось и это прозвище: «меняльщица женихов», ибо его вытеснило другое — «несчастная женщина».

Ее муж — ветреный, пустой человек, он не любит ее, бегает за актрисами и танцовщицами, угощает их по ночам шампанским в «Синей кошке»! Ох и ненасытное же это животное — «Синяя кошка»! Сколько людей она уже съела живьем! Людей и денег!

А Корлати, собственно, и не сопротивлялся этой хищнице. И все это длилось около двух лет.

Приданое Эстер сильно подтаяло, судя по предъявленным Даниелем Сабо счетам. Воспитание Эстер обошлось дорого, невероятно дорого. Можно было подумать, что опекун нанял для ее образования весь штат гейдельбергского университета.

Петер возбудил процесс против дяди Дани, но, пока дело тянулось, растаяла и полученная часть наследства. В дверь застучалась нужда. В это печальное время и начали великое кочевье драгоценности и домашнее серебро Эстер.

Петер был достаточно умен, чтобы предвидеть неизбежный конец. И он решил бежать от судьбы — бежать либо на тот свет, либо — в Новый Свет.

Возвращаясь однажды домой из клуба, он дружески взял под руку Алторьяи — после дуэли они снова стали добрыми друзьями: этого требовали светские приличия.

— Послушай, Пишта, ответь мне на один интимный вопрос.

— Я к твоим услугам.

— Скажи откровенно, любил ли ты когда-нибудь Эстер?

— Странный вопрос! Ведь я же собирался на ней жениться.

— А как ты ее находишь сейчас?

— Черт возьми, она и теперь весьма мила… Не слепой же я.