Помоги проекту - поделись книгой:
Красавец и чудовище
22 мая 2011 - 08 сентября 2011
И снова тема тем. И снова хочется по существу. И снова особо нечего сказать. Кроме правды, разумеется, а поскольку настоящей правды никто, кроме Бога, знать не может, ограничусь перечислением фактов и своими вычурными комментариями.
Обижался ли я вообще так, чтобы до самого дна души, до корневой системы? Да нет. Глупо. Если быть объективным — обижаешься всегда на что-то конкретное, а значит, имеющее основание в самом тебе. Глупо обижаться на самого себя. Разве что сетовать.
Но тем не менее тридцать лет назад я решил стать волшебником, но поскольку я был психически здоровым ребенком, то выбрал самую близкую по профилю работу — кинорежиссера. На этот выбор меня подвиг монолог волшебника в исполнении ныне покойного Янковского. Много лет спустя, снимаясь с ним в фильме «Царь», я рассказал Олегу Ивановичу, какое влияние на мою жизнь оказало его творчество. «Боже! — царственно вздохнул он. — Я породил чудовище!»
Не дерзну оспаривать классика, но всему есть логическое объяснение. В моем случае оно выглядело так: ко времени, когда я завершил свое обучение во Всесоюзном государственном институте кинематографии, отчизна ввалилась, как пьяный мужик в пивную, в эпоху звонких девяностых. Все, чему нас учили в институте, оказалось невостребованным. Во всяком случае, идеалы точно. Те, перед кем художники отчитывались, как перед ангелами на Страшном Суде, перестали именоваться не множественным, но уважительным словом «зритель» и превратились в однородную, коричневую, дурно пахнущую массу с погоняловом «электорат». А доминирующей характеристикой стали не терзания так и недопонятых почвенников и евразистов, а количество голов с ушами. Признаться, еще пару лет я не замечал этих изменений и продолжал гореть искусством, хоть прикуривай. Тогда были сделаны фильмы «Урод», «Нога», «Мусорщик», «Дух», «Мытарь» и т.д. Отрезвился поздно, но категорически. Основал с друзьями компанию по снабжению состоятельных и тщеславных соотечественников политкреативом, что было несложно, поскольку предшествующие наработки в этой области сводились только к знанию принципов демократического централизма. Быстро наколотил денег и мотанул по миру, как и положено всем молодым и разочарованным.
Онегинский период закончился поножовщиной в пабе и десятидневной отсидкой в тюрьме под Ольстером, где я имел длительную беседу с одним из активистов ирландской Республиканской партии, который пересказал мне своими словами все тот же монолог волшебника из «Обыкновенного чуда», хотя и говорил мне рыжий, щербатый дядька о целях и задачах ирландских патриотов в их борьбе с английскими оккупантами. Я понял, что, несмотря на то, что мудрецы давно не сигают в пропасть из любви к истине, а корпят над созданием силиконовых сисек, и солдаты попирают смерть не из любви к Родине, а отстаивая права на нефтяную трубу искренне презирающего их ворья, мне-то задачи никто не отменял. И по возвращении в отчизну я опять ушел в головой в кинопроизводство. Поскольку на тот момент кинопроизводство в основном занималось обслуживанием половых партнерш нашей лыковой олигархии, я за два-три года заработал все необходимые для самоуважения кинопремии и позволил себе всласть подурить. Меня мотало по жанрам и методикам, стилям и ритмам. В глубине души я руководствовался довольно прагматичными мотивами — отшлифовать мастерство и, когда мир таки опомнится, быть во всеоружии. Но годы шли, а факторы силиконовых сисек и трубы оставались доминирующими. Мало того, многие из моих же непримиримых соратников «в борьбе за это» составили на «это» прайс и все силы своего таланта бросили на эстетизацию процесса погружения раскаленных паяльников в задницы должников и духовных терзаний всякой мрази, разбогатевшей на старушечьих гробовых копейках. Причем, что вообще не укладывалось у меня в голове, они продолжали складывать губки куриной жопкой, если кто-то не видел режиссерской версии «Жертвоприношения» столь почитаемого ими Андрея Арсеньевича Тарковского. Буду честным: некоторое время я пытался принять их мировоззренческую конструкцию как очередной виток эволюции, но меня хватило ненадолго. От путаницы в голове начал пить горькую.
Из бездны меня вытащил Ролан Антонович Быков, которого я с тех пор и поныне считаю своим учителем. Как-то я признался ему в непреодолимом желании активировать ядерную бомбу в центре «Мосфильма» и вычеркнуть заранее эту позорную главу из будущего учебника истории. На это он мудро посоветовал проявить милосердие и всеми силами своего таланта помочь отечественному кинематографу достичь критической точки, по прохождении которой этот вид искусства либо вернется к прежним идеалам, либо канет в Лету — что, собственно, и происходит сейчас. Тогда же я написал сценарии «Даун Хаус», «ДМБ» и снялся в «Восемь с половиной долларов». Как и следовало ожидать, упомянутые работы имели успех, а я бросил пить. Но вскоре Ролан Антонович умер, а организованный им Центр детского фильма стал заниматься чем угодно, кроме детского кино, и меня вновь обуял сплин. Благо ненадолго — я женился и с головой погрузился в религию, где чувствовал себя довольно комфортно, пока не был приглашен в Православное информационное телевизионное агентство в качестве автора и ведущего передачи «Канон».
С этого начались новые разочарования, похлеще прежних. Я видел, как измываются над людьми, но так как это происходило там... Это повод для отдельного материала, который я, естественно, никогда не напишу, уважая институт Церкви, не несущий ответственности за нескольких подонков, паразитирующих на вере и верующих людях. Только один случай, который взорвал мне мозг и стал последней каплей, переполнивший чашу терпения. В то время как руководители ПИТА покупали себе последние модели «Мерседесов» и квартиры в центре столицы, сотрудники агентства падали в голодные обмороки, поскольку им по пять месяцев не платили зарплату, ссылаясь на то, будто телеканал-покупатель не отдает деньги. При этом набожное начальство через слово поминало Спасителя и неистово крестилось по любому случаю. У нашего оператора умер годовалый младенец, несчастный отец в слезах просил триста долларов на похороны, но благообразный начальник, опять сославшись на Волю Божию, отказал ему. Оператор похоронил ребенка в гробу, сколоченном из ящика стола. Меня тогда не было в Москве, иначе я бы до сих пор отбывал срок за убийство. Но, вернувшись, я тут же ушел из этой адской конторы, за что был публично осужден в прицерковной прессе как извращенец и наркоман. Я зарекся когда-либо сочетать по существу вопросы веры и профессии. Мне очень повезло с духовным отцом. В конце концов, Богу было угодно, чтобы я стал священником, хотя, признаться, в данном случае Его Воля непостижима: я не хотел быть священником, потому что хорошо знал себя и считал, что для этого великого удела я недостаточно внутренне воспитан. Но, так или иначе, я им стал и честно служил десять лет, а потом сам подал Святейшему прошение отстранить меня от служения, пока я снимаюсь в кино. Будем считать, что в моем лице Церковь провела определенный эксперимент и сочла подобное совмещение невозможным. Есть нюансы, действительно препятствующие этому. Как единственный в истории Церкви священник, три года сочетавший этот долг с работой актера, знаю по личному опыту: да, это невозможно. И не по причине какой-то особой греховности актерской деятельности, а по более обыденной причине — неготовности общества принять подобное сочетание.
Но вернемся к теме номера. Обида. Обидно за тех восемнадцатилетних мальчишек, первокурсников, гордо стоящих на краю крыши институтского общежития и смотрящих на горизонт, в полной уверенности, что когда-то они создадут великие киношедевры, которые перевернут сознание миллионов и сделают мир лучше. Не сделали, не перевернули. Один умер в тотальной нищете от цирроза печени и похоронен, как собака, в общей могиле на окраине Щелково, другой стал одним из аляповатых символов окончательно победившего общества потребления и наживы. Без всякой перспективы и в первом и во втором случае. Вот что по-настоящему обидно.
Правда нежити
21 сентября 2011
Правда? Да упаси Боже знать ее! Всю, во всяком случае. Той, что уже известна, вполне достаточно порядочному человеку для суицида. Спасает одно — живых порядочных людей наперечет.
Правда! Все известные законодательные формы придуманы только для того, чтобы этой правды никогда не узнать, а если и узнать, то не больше того, что необходимо для решения имущественных вопросов. Все, что больше, опасно для самого принципа государственности. Предположим: правда в том, что в России 95% людей живут в нищете, а остальные 5% не знают, на что сдачу потратить. И что так было всегда — и при Рюриках, и при Романовых, и при Сталине, и при Брежневе, и в наши просвещенные времена. И так будет всегда, потому что как только тот или иной наш соотечественник приходит к власти, богатству или просто получает хорошее образование, его первой правдой становится убеждение, что все остальные русские люди мразь и рабы. И это не психическая проблема этого человека, это та самая правда, самая, что ни на есть правда. И остальные действительно такие. Более того, остальные хотят оставаться такими, в ином случае им придется узнать другую правду, гораздо страшнее предыдущей — что им жить вообще не положено. А как иначе: они живая помеха на пути у остального мира — трудолюбивого, чистоплотного, думающего. Этот прекрасный мир и есть источник единственной правды, трепетно хранимой на самом дне мировой души. Все, что хоть немного не соответствовало этой правде, немедленно попадало под программу спешной зачистки. Неважно, кому поручали уладить это досадное недоразумение — Гитлеру или Соросу, они делали одну работу — защищали правду. При внешней разнице методов смысл их действий один и тот же — защита правды. А иначе никак, иначе мир никогда не станет единым, не будет единого правительства, космические флотилии не метнутся в космос в поисках новых источников энергии и собратьев по разуму, а может быть, и по правде.
Не думаю, что миру стоит беспокоиться: по всему выходит, мы сами прекрасно справляемся — воруем, тут же пропиваем, а как деньги кончатся, целлофановые пакеты с клеем на голову натягиваем. Видимо, мы тоже по-своему защищаем правду. От себя, правда. Какая разница, главное результат: мы должны быть уничтожены. Это наш долг с точки зрения человеческой правды. Забавно, но даже при нашей тотальной никчемности мы очень стараемся. Все, что можно сделать плохо, мы делаем еще хуже. Где-то мы достигаем совершенства. Взять отечественный автопром — ну кто поспорит? Или товары общественного потребления — при массовых казнях мародерство будет сведено к минимуму. Снимать с трупов будет нечего. Или сельское хозяйство. Или строительную отрасль. Или медицину. Или телевидение. Сколько сил положено, чтобы научить не уважать свой народ, окончательно доказать, что народ дерьмо. «Пипл хавает все». И он, правда, хавает. Хотя, казалось бы: на ту же смету сними не про то, как пятиклассники на переменках сношаются, а про хороших людей, «пипл» это тоже схавает да еще подражать попытается, ему выбирать не позволяют, но это не формат правды. Нельзя, телевизионное начальство убеждено, что русскому человеку это не душеполезно. Специалистов по геноциду присылать не надо. У нас любой ученик младших классов больше в теме. Его с детства воспитывают на правде. Только это правда нежити, больше для патолого-анатомического отчета подходящая. И не правда, а описание причин смерти.
Не может быть правды вне отдельно взятой личности. Именно поэтому мы, христиане, говорим: правда есть Христос. И корректируем свои разные правды под Его Правду. У кого как получается. Получается не всегда, потому что и здесь неисправимая человеческая природа пытается найти энциклопедический универсум, а его нет. Христос исцеляет, Христос уничтожает бесполезную смоковницу, Христос жарит на берегу для друзей рыбу, Христос избивает торговцев кнутом, Христос страдает на кресте, Христос умирает и Христос воскресает. Христос разный, как любой из нас разный. Его действия нельзя упорядочить с помощью обычной бытовой логики, Он не логичен. И правда не может быть логична, временная константа рано или поздно сводит любую логику на нет. Именно поэтому православные христиане уделяют столько внимания обрядам. Обряды — мистические точки соприкосновения с настоящей Правдой. Столетиями священники на каждой Литургии символически повторяют путь Спасителя: Нагорную проповедь, Тайную Вечерю, Распятие и Воскресение. Вот это правда, а все остальное — пыль, легким ветерком с ладони сметаемая.
Пусть я, как и мои дикие соотечественники, не соответствую мировым эталонам стандартной правды, но каждый раз, открывая рот, чтобы что-то важное сказать, я с ошибками или вообще неправильно, но пытаюсь повторить Нагорную Проповедь, каждый раз, встречаясь с близкими людьми, я пытаюсь поделиться с ними собой, каждый раз, декларируя свои не самые мудрые убеждения, я пытаюсь вскарабкаться на Крест, и каждый раз, опасаясь смерти, я напоминаю себе о Воскресении. Получается — вне жизни Христа нет моей жизни, и Его Правда — правда моя.
И вот думаю я: может быть, это правильно — умереть моему народу? Иначе как ему воскреснуть? Так что стоит поразмыслить — стоит ли препятствовать остальному миру душить Россию. Пусть продолжает, мы еще и подскажем, как надежнее. А как умрем, так все и начнется. Поднимемся из могил, выберемся из бетонных карманов колумбариев, и встречай, мир, народ Гога и Магога по библейскому предписанию. А там как Бог положит — просто сотрем все с лица Земли или до конца времен чужую кровь пить будем. Неважно. Главное — мы почти готовы. И в прямом и в переносном смысле.
Ах да! «Не все умрут, но все изменятся», — говорит апостол. Значит, не стоит запечатывать ядерные кнопки, будет кому нажать. Мы миру не обещали, что будет легко. Да и лучше не затягивать, пока новых способов массового поражения мир не придумал для себя самого.
Мы твоя страшная правда, мир, мир холодный, извращенный, жестокий, ветхозаветный.
Не гоните!
07 декабря 2011
После появления третьего ребенка, скорбя и протестуя, мне пришлось расстаться с мотоциклом, потому что быть байкером и не «жечь» — абсурд, а иметь третьего ребенка и «жечь» — безответственность. Всегда приходится выбирать между хорошим и тем, что еще лучше.
Так что скорость как одна из внешних координат моей личной жизни потеряла для меня смысл еще в начале этого тысячелетия. Чего нельзя сказать о ней в системе внутренних координат, тут ситуация, мягко говоря, противоположная. Выражаясь метафорически, иду с перегрузками и, как правило, на обгон. Будь то реализация в бесчисленных творческих ипостасях или в областях общественно-политического кипиша. Раздраженно сетую на отсутствие времени и вдавливаю педаль газа до пола. Мечтательно уповаю, что стремные эксперименты с ядерным коллайдером наконец дадут какие-то практические результаты и получится растянуть день до сорока восьми часов или, на худой конец, разобраться с телепортацией. Тогда я смогу одновременно писать три романа, сниматься в пяти фильмах, кататься с детьми на великах и впихнуть свое луковое отечество в светлое будущее. Да еще останется время на просмотр с моей кареокой лебедицей нового приключенческого кинофильма, на семечки «от Мартина», полкило конфет «Коровка» и три литра лимонада «Дюшес».
Но пока на научно-техническом горизонте ни намека на рассвет, одни опасения, что, того и глядишь, в черную дыру усосет. Приходится перебиваться гужевыми методами — печатать, пока стоишь в пробках, предварительно обдумав, что будешь печатать, во время гигиенических мероприятий после тревожного сна. Короче, не поднимаешь стрелку на спидометре выше положенного природой и вызывным листом. Хотя душа болит, требует скорости, ненасытная. Не унимается, желает, чтобы иногда щеками по ушам шлепало.
Эх, скорость! Мань пьянящая!
Было время, мучился я колхозными рефлексиями, что не постигается мною опера и хард-рок. От первой неуклонно в сон тянуло, от второго мучили брюшные спазмы. И так было, пока не купил я себе с первого гонорара автомобиль марки «Жигули», одиннадцатой модели. Именно это внешне нелепое устройство позволило мне разделить благоговейный восторг высшего общества и экстатический драйв прогрессивной молодежи.
В ту легендарную эпоху в ходу были только кассеты, и в моем автомобильном наборе от прошлого хозяина остались кассета с какой-то оперой, если мне не изменяет память, авторства Доницетти, и кассета с концертом «Блэк Саббат». Выехал я как-то поутру, часа в четыре, на пустой проспект Мира и решил проверить все возможные мощности своего личного автотранспортного средства.
Для придания некой торжественности я нашел кассету с оперой и вставил ее в проигрывающее устройство. Что бы вы думали! Едва стрелка спидометра миновала цифру восемьдесят и далекий от аэродинамического совершенства прямоугольный корпус автомобиля принялся характерно вибрировать, вспарывая своими острыми углами потоки встречного воздуха, я чувственно сочетался с глубоким дамским сопрано, рвущимся из звуковых колонок, вмонтированных в двери. Отчего-то надрывное страдание оперной гражданки так удивительно точно отразило происходящее на тот момент в моей душе, что я рефлекторно всхлипнул и отчаянно надавил на педаль газа еще сильнее. Незнакомая мне дама на чуждом мне языке истомно страдала по причине столь же неопределенной, а я выжимал из несчастного двигателя все, на что он был способен, и даже чуть более этого. Видимо, в сути самой оперы как вида сценического искусства изначально заложен сам принцип преодоления нашей эмоциональной ограниченности до уровня эпического переживания, свойственного скорее небожителям, нежели ограниченным существам, уныло перекатывающим свое убогое бытие по пыльным буеракам земной юдоли. Вот такой непрозаический вывод сделал я, когда из-под капота моего автомобиля повалил густой вонючий пар и машина обреченно замерла посреди дороги у станции метро «ВДНХ», напротив бублика гостиницы «Космос».
Через неделю-другую аналогичная история произошла с тяжелой рок-музыкой. Я мирно двигался на отремонтированном автомобиле в сторону своего спортивного клуба на Ленинградском шоссе, где под руководством одного тогда прославленного мастера айкидо я постигал основы этой элегантной борьбы. Я искал кассету с «Dead Can Dance», и мне под руку попалась «Black Sabbath». Я погрузил ее в радиолу, и дорога дивным образом преобразилась. В мироощущении главного героя «Mad Max» я двигался не по улицам столицы времен звонких девяностых, а через свалку утилизированных космических кораблей, барханы, пронзенные нефтяными вышками, с отчаянным мужеством берсеркера рвался к вожделенной цели. Да и в реальном измерении, признаться — я ехал на свидание. В общем, цивилизованная доля садо-мазо в настроении присутствовала. С тех пор я с мрачным обывательским цинизмом по случаю заряжаю в салоне своего автомобиля что-то, альтернативное общепринятым представлениям о гармонии. Особенно такая музыка подходит для поездки на родительские собрания, куда меня принуждает ездить супруга, спекулируя на моей невысокой загруженности в деле воспитания детей. Они, к слову, с огромным удовольствием разделяют мой вкус, правда, отдают предпочтение «Театру вампиров» и «Думме бюргеру».
Отовариваться последними я предпочитаю на «Горбушке», где истощенные героином продавцы с черными ногтями долго испуганно смотрят мне вслед, видимо, считая меня практикующим каннибалом по количеству приобретенных дисков. Не стану же я объяснять, что у меня шестеро детей.
Понимание классики пришлось прививать с помощью Apple. Я купил старшим айфоны и обладал привилегией закачивать музыку только со своего компьютера. Дети, как мартышки, слушают что попало и нажимают своими неугомонными пальчиками в кнопки по любому поводу, лишь бы уроки не учить. Так вместе с «Ред хот чили пеперс» они познали могущество музыкального слога Баха, вдохновение музыкальной архитектуры Бетховена и нежную истому Шопена, попутно отсмотрели все мхатовские телевизионные спектакли тридцатых годов и фильмы, на которых выросли мы с супругой. Так что, случись нам зимовать на полярной льдине, всегда будет о чем поговорить.
Именно детям, глядя, как они не ценят безответственное волшебство их возраста, хочется крикнуть: не гоните, лучше не будет никогда!
Скорость, скорость, скорость! Какую бы вы ни набирали скорость, все равно рано или поздно вы воспользуетесь «круиз-контролем». Это касается абсолютно всего — и карьеры, и личной жизни, и гражданских позиций, и религиозных догм.
И только темные следы от незапланированных торможений на дороге жизни будут нам напоминать о несистемных попытках хоть на несколько мгновений преодолеть законы всемирного тяготения.
Предназначение
30 декабря 2011
При воспоминании некоторых событий прошлых лет не оставляет ощущение, что это происходило не со мной, что все это — не более чем тревожное сновидение или навязчивая фантазия. Однако жизнь превосходит любую самую изощренную фантазию и преподносит нам столь невероятные сюрпризы, о которых и рассказать-то толком невозможно, не рискуя быть обличенным во лжи и сомнительных преувеличениях. Но, тем не менее…
В 1999 году мне пришлось находиться на Балканах в составе телевизионной группы ныне уже не существующего канала ТВ-6. Поездка изначально носила рискованный характер, поскольку страну, куда мы приехали снимать Пасху Христову, бомбила Америка, обеспокоенная появлением новой европейской валюты евро. Однако все члены нашей съемочной группы были люди мужественные и не считали эту бомбардировку достаточной причиной игнорировать свои профессиональные обязанности. Небо было к нам милосердно: отсняв необходимый видеоматериал, мы пошли «перегонять сигнал» на местное телевидение и вышли оттуда за десять минут до попадания ракеты, сравнявшего половину здания телецентра с землей. Собственно говоря, вышли из-за моего непреодолимого желания хлопнуть стопку раки. И по совершенно очевидным причинам банкет продолжился до глубокой ночи, хоть и начался в пять утра. Мало того, ближе к полуночи директор нашей съемочной группы, в прошлом известный столичный букинист Аркадий Ш., как-то очень мотивированно предложил съездить за двести километров от города в православный монастырь. Аркадий был не только горазд на выдумки, но и фантастически последователен — к двум часам ночи мы уже ехали на старом джипе «Чероки» в сторону обители. Наш водитель, из местных, честно доставил нас под монастырские стены и уехал. Когда пурпурные огоньки поворотников его автомобиля последний раз моргнули далеко за поворотом, мы с Аркадием осознали, что не оговорили время, когда водитель за нами вернется. Да, совсем забыл упомянуть, что благочестивый порыв некрещеного букиниста-еврея разделил только я, а оператор с администратором остались в ресторане. Так что перед закрытыми монастырскими воротами оказались только мы вдвоем. На небе висела почти полная луна, вокруг стояла такая тишина, что уши закладывало и приходилось зевать.
Неожиданно неподалеку, через лесок, что-то звонко ухнуло, потом то ли запела, то ли закричала женщина и кроны дальних деревьев озарила вспышка. Аркадий мудро предположил, что в деревне неподалеку свадьба и нам могут быть рады. Холодало. Во всяком случае, так казалось.
Освещая себе дорогу экранами мобильных телефонов, к слову сказать, бесполезных, поскольку сигнал отсутствовал, мы побрели на звук. Действительно вскоре мы наткнулись на изгородь, окружающую крупную двухкорпусную постройку — что-то наподобие хоздвора. Жилой дом стоял чуть поодаль, и в нем явно происходили какие-то необычные события. То раздавался хохот, то кто-то по-звериному скулил, то чем-то металлическим колотили в стенку.
Мы перелезли через забор и уже было зашагали к дому, как я заметил, что на металлической балке, протянутой между постройками, висит мертвое тело. Я указал на него Аркаше, и мы тихо подошли ближе. Тело принадлежало десяти-двенадцатилетнему мальчику с разбитым в мясо лицом. На его правой руке не было трех пальцев, и, судя по свежей крови под телом, ребенок умер не так давно. Мы не успели, собственно, даже испугаться, потому что хлопнула входная дверь в жилом доме и двое хохочущих мужиков в камуфляжных куртках вытащили на улицу кричащую женщину лет тридцати. Они доволокли несчастную до лавки у забора, бросили ее туда и принялись рвать на ней одежду. Не знаю, где и как Аркаша успел найти в кромешном мраке вилы и лопату, но через минуту букинист перерубил этой лопатой одному из насильников позвоночник у основания черепа, а мне пришлось второму, с омерзительным хлюпом, вставить под подбородок вилы и как сноп размокшего сена скинуть с женщины на землю. Видимо, женщина находилась в шоке, она даже не предпринимала попыток встать на ноги и с ужасом молча таращилась на нас. Я жестом ей приказал молчать и обыскал дохлых насильников. На поясе одного я нашел нож марки «Кабар» с антибликовым покрытием (такие очень популярны в войсках НАТО), у второго я нашел зажигалку и пачку сигарет «Кэмел» без фильтра, которые тоже, кстати, есть в натовском пайке. Пока я обыскивал покойников, Аркаша подобрался к одному из освещенных окон и заглянул внутрь. Через какое-то время он показал мне три пальца и кивнул на свежие трупы, мол: еще трое таких же. Я тоже заглянул в окно. Увиденное шокировало: за большим обеденным столом сидели шесть человек, трое из них были мертвы — пожилой мужчина с простреленной головой, голая девушка с синим лицом и проводом от зарядного устройства на шее, и еще юноша лет восемнадцати с большим кровавым пятном на светлой рубашке в области груди. Там же, мало смущаясь присутствием мертвых тел, пировали трое подонков в точно таких же, как и у их друзей, камуфляжных куртках. В комнате грохотала музыка и вряд ли они слышали шум на улице. Аркаша показал пальцем на стоящие у телевизора в глубине комнаты охотничьи ружья. Я отдал глазастому букинисту нож, себе оставил вилы, и мы пошли в дом. Уже не помню, кто из нас шагнул в комнату первым. Помню, как сидевший ближе остальных преступник обернулся, и мне пришлось в его открытый рот воткнуть вилы. Удар оказался такой силы, что вилы застряли у него в голове и я с трудом, при помощи ноги, извлек их оттуда. В то же самое время букинист умело шинковал ножом другого подельщика, метнувшегося к ружьям. Куда делся третий, мы сразу и не поняли. Видимо, воспользовавшись шумихой, он выскользнул в одну из дверей. Аркаша поднял одно из ружей и констатировал, что оно не заряжено. Патронов рядом нигде не оказалось. Очевидно, они где-то были, но где именно, выяснять у нас времени не было.
В глубине дома хлопнула дверь. Мы тут же побежали на звук и обнаружили, что из дома во двор ведет еще одна дверь. Чья-то тень скользнула вдоль изгороди у самой кромки леса. Мы бросились туда. По дороге нашли две косы, прислоненные к стене дома. Я тут же отбросил вилы, погнутые крепким черепом, и взял одну, Аркаша последовал моему примеру. Так, с косами, мы и вошли в прохладный лес. Аркаша показал на полоску примятой травы, петляющую между деревьями. И началась погоня.
Если события до этого напоминали набор резких, ярких вспышек, то размеренный марш с косами наперевес по ночному лесу, походил на эпизод голливудского триллера. И я, и мой друг были в довольно дорогих костюмах, за все это время мы не обмолвились ни единым словом, на ходу, также молча, выкурили по сигарете из пачки, найденной мною в кителе насильника. В душе царил неестественный покой, и света луны, проникающего сквозь кроны деревьев, было достаточно, чтобы видеть след. Что еще запомнилось — за нами бежали две собаки. Бежали, не издавая ни единого звука, словно были движимы тем же роковым духом, что и мы.
Беглеца мы настигли через час, перед самым рассветом. Преступник, довольно молодой мужчина, но уже седой как лунь, стоял неподвижно посреди шоссе в нескольких километрах от того места, где мы начали его преследовать, смотрел в какую-то точку перед собой и бормотал нечто бессвязное. Мы вышли на пустую дорогу и стали к нему приближаться — он даже не обратил на нас внимания, — окружили беглеца с двух сторон, деловито примерились косами и в три-четыре взмаха, с упоением, разделили его на куски. И только когда следовавшие за нами псы поволокли отрубленную правую руку обратно к лесу, нас словно разбудили.
— Давай ребятам рассказывать не будем, — осторожно предложил Аркаша, откидывая в сторону окровавленную косу.
— Да, могут не понять, — последовал его примеру я.
В город мы вернулись ближе к полудню. Сначала довольно долго шли пешком, потом нас подбросил грузовик, перевозящий то ли молоко, то ли кефир. Не важно. Гораздо важнее были те чувства, которые мы испытывали, вспоминая события прошедшей ночи. Это было не сожаление, не злость, а какое-то мрачное умиротворение, словно мы были привлечены кем-то бесконечно более значимым для выполнения страшной, но необходимой работы.
Поделиться книгой: