Изнанка свободы

Не люблю чужаков на своей территории, но Ринглус и Тиль стали приятным исключением. С коротышкой всегда можно обсудить новости и скоротать вечер за партией в шахматы. А Тильда не только отличный учитель фехтования, но и лучший телохранитель для Франчески во время ее прогулок.

И просто я уже привык, что в доме толпа народу.

— И что будете делать в Прайдене?

— Что-нибудь придумаем.

Удивляясь самому себе, я попытался спорить, но парочка была настроена твердо. Оказывается, они давно все решили. Только меня забыли в известность поставить.

Пожалуй, если забыть про мой эгоистичный, шкурный интерес, я понимал и даже уважал нежелание монгрела быть обязанным сверх меры. Какой нормальный, здоровый мужчина захочет жить вот так, на непонятно каких правах, чужой милостью?

По поводу мальчишки Зигфрида я понял все на следующий день, когда пытался вручить Ринглусу рекомендательное письмо для Мартина.

— Не надо. Я займусь мальчиком. Ты прав — ему нужен отец.

Я присвистнул и сдержал все рвавшиеся наружу высказывания. Волчонок ничем не походил на ангелочка-Мелисенту, но ему было двенадцать лет.

Двенадцать. Совсем, как дочери Ринглуса.

Ладно, это не мое дело. Кто я такой, чтобы вмешиваться и поучать, раз уж коротышке так приспичило создать эрзац-семью из жертв Ордена?

В день, когда они уехали, сияло солнце, но у меня на душе отчего-то было тоскливо.

Глава 8. Зима на двоих

Франческа

— Элвин — сложный человек, — сказала Тильда мне на прощанье. — И… он не такой непробиваемый, каким кажется. Будь с ним помягче, Фран.

Куда уж мягче? О видят всемогущие, всеблагие боги, мне иногда кажется, что Элвин вытесан из цельного куска камня. Пытаться ударить его, все равно, что лупить по мраморной статуе — только себе сделаешь больнее.

И винить некого — сама напросилась.

Его забота смущает. Не могу ни понять, ни предположить, что кроется за ней. За ней и за подарками, которые он привозит каждый раз, как возвращается из города. Ничего серьезного или слишком дорогого, милые безделушки: черепаховый гребень, вырезанная из кости статуэтка кошки, невероятно похожая на Маленькую Фран, кулек тянучек «от личного повара княгини»…

Нет, он не пытается добиться моего расположения, не пробует поцеловать или соблазнить, лишь иногда позволяет себе якобы случайные, невинные прикосновения. Придерживает за руку, чтобы я не поскользнулась на льду, помогает надеть плащ, заводит за ухо выбившийся из прически локон, задерживая руку на щеке на мгновение дольше, чем нужно…

И я все чаще ловлю на себе его долгий, задумчивый взгляд.

Поначалу показалось вот оно — свидетельство подлинного чувства. Я злорадствовала и даже пыталась заставить Элвина делать все по-моему. Он мгновенно разгадал мои намерения и очень рассердился. В наказание заставил заниматься уборкой.

— Если у вас так много лишнего времени, сеньорита, что возникает желание устраивать фокусы, я это исправлю.

Должно быть, я — лекарство от одиночества для своего хозяина.

Элвин одинок. Я не сразу поняла насколько. Он искусно прячет свое одиночество за броней сарказма, скрывает его в мишуре светских бесед и необязательных знакомств.

Это не его беда, но его выбор. Маг никого не желает подпускать к своему сердцу. Порой мне кажется, что он сам страдает от своей неспособности быть близким хоть с кем-то. Порой, что он вполне доволен и счастлив таким положением дел.

Одно могу сказать точно — он не пытается это изменить. *

— Мисс Ваноччи! Вы меня помните?

— Конечно я помню вас, сеньор Бакерсон.

Он улыбается — счастливо и чуть наивно, смотрит на меня с бесхитростным восхищением:

— Вы так быстро убежали в прошлый раз… Я потом еще не раз приходил к тому магазину, все надеялся встретить. Я же о вас ничего не знаю, кроме имени.

— Хотите помочь мне с покупками? — предлагаю я.

Он расцветает и кивает.

Томас покорно ходит за мной от белошвейки к шляпных дел мастеру. Держит свертки, мычит что-то одобрительное, когда я меряю одну за другой с десяток разных шляп. Что бы я ни надела, его взгляд все так же полнится восхищением.

Да, это не Элвин, который всегда найдет к чему придраться и придумает, как отвесить такой комплимент, что потом полдня ходишь и гадаешь — он издевался или показалось.

И помощи с покупками от Элвина никогда не дождешься.

Я поглядываю на Томаса и думаю, что приятно, конечно, когда в тебе вот так все одобряют. Без малейшей критики. Но смешно: скупую похвалу мага я ценю куда больше. Томас слишком щедр на восторги. Кажется, что у него их в переизбытке по любому поводу и оттого они дешевы.

Он много говорит. Мужчины вообще любят говорить, особенно о себе, а я хорошо умею спрашивать и слушать. Как я и думала, Томас — дворянин, пусть и его род никак нельзя назвать «древним». Нобилянт во втором поколении, из семьи потомственных юристов — король пожаловал дворянство его отцу за службу. Томас искренне гордится родителем.

Сам он тоже юрист. Стряпчий, и не считает зазорным подобный труд, несмотря на принадлежность к аристократии.

— Ведь нет ничего позорного для небогатого дворянина в том, чтобы служить в армии, мисс Ваноччи. Чем труд стряпчего хуже?

Я ошиблась с возрастом. Томасу уже двадцать пять. Он из той породы мужчин, что очень долго кажутся мальчишками.

У него уютный двухэтажный коттедж на тихой улочке Рондомиона. Черепичная крыша, флюгер в форме парусника, плющ по серой стене. От булочной неподалеку всегда расходится запах свежей выпечки.

— Простите, когда я стесняюсь, начинаю нести всякую ерунду.

— Это вовсе не ерунда, сеньор Бакерсон. Мне очень интересно.

Он расцветает в улыбке:

— Правда? Хорошо, а то я боялся, что надоем вам. Расскажите что-нибудь о себе.

Я придумываю себе биографию. Даже не придумываю — краду у Лоренцо. Думаю, он бы не обиделся. Мой муж готов был подарить мне весь мир, что ему такая малость?

Нет больше Франчески Рино, бывшей дочери герцога, как нет и рабыни злого чародея. Есть Франческа Ваноччи — незаконнорожденная, но любимая дочь сеньоры Ваноччи из купеческой семьи и сеньора Алруни — небогатого аристократа. Отец позаботился дать ей достойное образование, но не пожелал признать или ввести в семью.

Делаю паузу и смотрю на Томаса испытующе, готовая к презрению или потере интереса.

Я назвалась бастардом. Знакомство сомнительной ценности.

Особенно для молодого дворянина.

На его лице все так же цветет простодушный восторг. Неужели его совсем не волнует мое происхождение?

Ну в самом деле: он же не собирался жениться на первой встречной, не зная ни ее происхождения, ни богатства. Что я себе напридумывала?

А если не собирался жениться, то зачем так искренне выказывает интерес к молодой девушке? Или за всеми этими ужимками бестолкового щенка прячется самонадеянный соблазнитель?

— А хотите, я покажу вам лучшую пекарню в Рондомионе? — предлагает похожий на тряпичного медвежонка соблазнитель.

Элвин

Я проводил с Франческой много, очень много времени.

Мне нравилось наблюдать, как она сидит, небрежно поджав ногу — поза, мало допустимая для воспитанной леди, но у нее получалось даже изящно — и вышивает или увлеченно листает книгу. Как откидывает назад тяжелые, густые локоны — приходилось бороться с желанием дотронуться до них, провести рукой по каштановым волнам в золотистых искрах, пропустить пряди меж пальцев. Я помнил какие они на ощупь — не струящийся шелк Исы, скорее уж мягкое руно…

И эти ямочки на щечках… Я специально смешил ее, чтобы лишний раз их увидеть.

И взгляд снизу вверх сквозь полуопущенные ресницы. Притворно-смиренный — горе тому, кто поверит его обманчивой кротости.

Проклятье! Мне не надоедало смотреть, как она делает самые простые вещи. Прихлебывает из кружки отвар. Расчесывается. Грызет кончик пера, перед тем, как выплеснуть на чистый лист бумаги очередной поэтический эксперимент, чтобы чуть позже изорвать его в клочки и отправить в урну. Сеньорита скрывала от меня свою страсть к стихосложению, а черновики рвала или сжигала, но я как-то выкрал парочку и прочел. Что-то про кровь-любовь и розы с морозами.

Это было так… мило. Смешно и мило.

Совершенно не хотелось глумиться.

Оказалось, что она играет в шахматы и играет совсем неплохо. Идеальный партнер — достаточно сильный, чтобы заставить меня поломать голову, но недостаточно опытный, чтобы выигрывать слишком часто.

Забавно, но хоть сеньорита и ненавидела связавший нас артефакт, она полюбила оборачиваться кошкой. Возможно, так ей было теплее. Зима вышла на редкость лютой и снежной для Дал Риады. Почти как во фьордах Ундланда.

Она настолько свыклась со своей кошачьей половиной, что порой даже приходила ко мне на колени в этом облике. Сворачивалась клубочком, со снисходительным высокомерием щурила глаза, не выпрашивая, но требуя ласки. Так, как умеют это делать лишь кошки. Я запускал пальцы в густой мех или чесал ее за ушком.

Единственная форма близости, которой она дозволила быть между нами.

Я старался не думать о странности этой то ли дружбы, то ли пародии на семейную жизнь. Словно слишком пристальный взгляд мог разрушить что-то хрупкое, но бесконечно важное… *

— Зачем я здесь, Элвин?

По ее лицу я сразу понял: сейчас начнется один из тех «серьезных разговоров», которые я искренне ненавижу.

— Уточните вопрос, сеньорита.

— Зачем я в твоей жизни?

Я пожал плечами:

— Зачем вообще все вокруг? Философия — это не ко мне.

— Когда ты забрал меня из дома отца… после всех тех обещаний и зловещих намеков. Я ждала чего-то ужасного. Насилия, пыток, издевательств…

— Хочешь сказать, что тебе не хватает издевательств? Хорошо, сегодня за обедом не получишь сладкого.

Но сбить ее с настроя было нелегко.

— Ты понимаешь, о чем я. И ведь дело не в доброте. Я знаю, что ты умеешь быть по-настоящему жестоким.

— Я не понял, леди. Это — скрытая просьба выпороть вас розгой по примеру папаши Рино?

— Почему ты не мстишь?

— Мстить? О боги, за что? Вы про тот идиотский розыгрыш? Да я уже и забыл про него.

Франческа привычным движением оттянула ошейник на горле:

— Тогда зачем я тебе?

— Потому, что я так хочу.

Она надулась:

— Как-то мелочно. Как будто у тебя не хватает духа на настоящее злодейство, вот и держишь меня заложницей.

— О да, страдания ваши в плену безмерны, — пропел я. Этот разговор начинал по-настоящему злить. — Нужно следить, чтобы дюжина брауни достойно выполняла домашнюю работу, сопровождать меня, когда я иду развлекаться. И самое ужасное — решать, на что потратить гору денег. Да вы просто мученица, сеньорита.

Франческа покраснела. Я уже надеялся, что она захлопнет свой прекрасный ротик, но нет:

— Если я такая неблагодарная тварь, почему бы тебе не отпустить меня?

— Все, леди, вы меня достали! Я и правда какой-то слишком добренький в последнее время, непорядок. Рискую утратить репутацию злодея. Так что быстренько пошла и почистила мои сапоги. И да — будешь делать это теперь регулярно. Прибавь к своим ежедневным обязанностям.

Она почистила сапоги кремом для бисквитов. Стерва!

Франческа

В Элвине все слишком: слишком красивый, слишком богатый, слишком могущественный, слишком много всего знает, слишком самоуверенный, слишком властный… Рядом с ним я как беспомощный ребенок, маленькая девочка. Мне совсем не нравится быть такой.

А когда он забывает обо мне, чтобы сконцентрироваться на чем-то ином, я снова чувствую себя забытой и заброшенной игрушкой.

Тогда я злюсь. Не потому, что у него есть иная жизнь, о которой мне мало что известно. Скорее потому, что у меня такой жизни нет.

Он — солнце, я — лишь один из многих спутников.

Часть той иной жизни — культисты. Он иногда упоминает их. Чаще — с досадой. Иногда уезжает «на охоту», как он любит шутить. Пропадает где-то целый день, возвращается злой, запирается у себя в комнате или идет тренироваться со шпагой, вымещая ярость на невидимом противнике.

Неуловимый лорд-командор стал его навязчивой идеей.

— Я найду его, вот увидишь, Франческа. Разыщу ублюдка, даже если на это потребуется двадцать лет!

По его приказу Тильда рассказала мне о подвалах Ордена. Очень сухо и скупо, но мне потом неделю снились кошмары.

Хорошо, что Джованни больше не имеет отношения к этой мерзости.