Мелькнули молнии несколько раз. Все настойчивей грома удары Повторяют прохожим приказ: Освободить тротуары! Старушечка, опуская веки, Походкой дрожащей Через улицу спешит к аптеке. Вошел гражданин в магазин ближайший. И вот уж пробитый каплями первыми Красный флаг, что спокойно висел, Вдруг, как что-то живое, с нервами, Весь рванулся навстречу грозе. С шумом на город притихший, серый, Дробясь об асфальт, уходя в песок, Дождевые прозрачные стрелы Густо льются наискосок. В футболке, к телу прильнувшей компрессом, В брюках блестящих, потяжелевших, Шагаю ливню наперерез я, Почти спокоен, упорен, насмешлив. Лучше так вот шагать всю жизнь, Чем, грозу переждя, Вслед за теми послушно плестись, Кто прошел сквозь стрелы дождя. Ногинск, 1940 г.
Встречный
Поезд легко идет на подъем, Сосны сбегают вниз, Рельсы пылают белым огнем, Дым улетает ввысь. Вижу я из окна вагона Землю, небо да лес зеленый. Словно льдины в морской синеве, Движутся облака. Вешний ветер приносит ко мне Запах березняка. Густая листва сверкает дрожа… Как страна моя хороша! Вдруг, все заслоняя, загрохотав, Врывается встречный товарный состав. Мелькают платформы одинаковой формы. По-хозяйски ровно уложены бревна. Колеса в такт стучат: «так-так». Последний вагон исчез — И снова небо да лес. Березовый запах доносится снова… Я еще сильнее взволнован: Он мне напомнил, этот состав, Бревна везущий к стройке, О новаторских чудесах, О будничной нашей героике. Я думаю, видя, как листья дрожат, Как уплывают тучи: Да, страна моя хороша! А будет — еще лучше! Ногинск, 1940 г.
Совершеннолетие
С завистью большой и затаенной На отца смотрел я потому, Что наган тяжелый, вороненый Партия доверила ему. Вечерами зимними, при лампе Он рассказывал, как их отряд Атакующей кулацкой банде Указал штыками путь назад; Как в сугробы падали бандиты, Черной кровью прожигая снег; Как взвивался пулями пробитый Красный флаг над сотней человек; Как партийцы шли вперед бесстрашно, Шли, а ветер заглушал «ура-а», Как скрестили в схватке рукопашной Взгляд со взглядом, штык с штыком врага….. Наизусть я знал рассказ подробный. Каждый вечер все же мне опять Вдруг казались неправдоподобны Стулья, шкаф, и лампа, и кровать. Все они куда-то исчезали, Стены расступались, и тогда Предо мной бесшумно проплывали Тучи дыма, флаги и снега… …Вспоминаю с гордостью теперь я Про рассказы своего отца. Самому мне Родина доверит Славное оружие бойца. Охватило страны пламя злое Новых разрушительных боев, Вовремя пришло ты, боевое Совершеннолетие мое. Встану я, решительный и зоркий, На родном советском рубеже С кимовским значком на гимнастерке, С легкою винтовкою в руке. И откуда б враг ни появился — С суши, с моря или с вышины, — Будут счастья нашего границы От него везде защищены. Наши танки ринутся рядами, Эскадрильи небо истемнят, Грозными спокойными штыками Мы врагу укажем путь назад. Повестка
Все с утра идет чредой обычной. Будничный осенний день столичный — Славный день упорного труда. Шум троллейбусов, звонки трамваев, Зов гудков доносится с окраин, Торопливы толпы, как всегда. Но сегодня и прохожим в лица И на здания родной столицы С чувствами особыми гляжу, А бойцов дарю улыбкой братской: Я последний раз в одежде штатской Под военным небом прохожу. Москва, 1941 г.
Наконец-то!
Новый чемодан длиной в полметра, Кружка, ложка, ножик, котелок… Я заранее припас все это, Чтоб явиться по повестке в срок. Как я ждал ее! И наконец-то Вот она, желанная, в руках!.. …Пролетело, отшумело детство В школах, в пионерских лагерях. Молодость девичьими руками Обнимала и ласкала нас, Молодость холодными штыками Засверкала на фронтах сейчас. Молодость за все родное биться Повела ребят в огонь и дым, И спешу я присоединиться К возмужавшим сверстникам своим! 1941 г.
«У эшелона обнимемся…»
У эшелона обнимемся. Искренняя и большая Солнечные глаза твои Вдруг затуманит грусть. До ноготков любимые, Знакомые руки сжимая, Повторю на прощанье: «Милая, я вернусь. Я должен вернуться, но если… Если случится такое, Что не видать мне больше Суровой родной страны, — Одна к тебе просьба, подруга: Сердце свое простое Отдай ты честному парню, Вернувшемуся с войны». 30 декабря 1942 г.
Перед наступлением
Метров двести — совсем немного Отделяют от нас лесок. Кажется, велика ль дорога? Лишь один небольшой бросок. Только знает наша охрана — Дорога не так близка. Перед нами — «ничья» поляна, А враги — у того леска. В нем таятся фашистские дзоты, Жестким снегом их занесло. Вороненые пулеметы В нашу сторону смотрят зло. Магазины свинцом набиты, Часовой не смыкает глаз. Страх тая, стерегут бандиты Степь, захваченную у нас. За врагами я, парень русский, Наблюдаю, гневно дыша. Палец твердо лежит на спуске Безотказного ППШа. Впереди — города пустые, Нераспаханные поля. Тяжко знать, что моя Россия От того леска не моя… Посмотрю на друзей-гвардейцев: Брови сдвинули, помрачнев, — Как и мне, им сжимает сердце Справедливый, священный гнев. Поклялись мы, что встанем снова На родимые рубежи! И в минуты битвы суровой Нас, гвардейцев, не устрашит Ливень пуль, сносящий пилотки, И оживший немецкий дзот… Только бы прозвучал короткий, Долгожданный приказ: «Вперед!» 1942 г.
Возвращенье
Два шага от стены к окну, Немного больше в длину — Ставшая привычной уже Комнатка на втором этаже. В нее ты совсем недавно вошел, Поставил в угол костыль, Походный мешок опустил на стол, Смахнул с подоконника пыль И присел, растворив окно. Открылся тебе забытый давно Мир: Вверху — голубой простор, Ниже — зеленый двор. Поодаль, где огород, Черемухи куст цветет… И вспомнил ты вид из другого жилья: Разбитые блиндажи, Задымленные поля Срезанной пулями ржи. Плохую погоду — солнечный день, Когда, бросая густую тень, Хищный «юнкерс» кружил: Черный крест на белом кресте, Свастика на хвосте. «Юнкерс» камнем стремился вниз И выходил в пике. Авиабомб пронзительный визг, Грохот невдалеке; Вспомнил ты ощутимый щекой Холод земли сырой, Соседа, закрывшего голой рукой Голову в каске стальной, Пота и пороха крепкий запах… Вспомнил ты, как, небо закрыв, Бесформенным зверем на огненных лапах Вздыбился с ревом взрыв. …Хорошо познав на войне, Как срок разлуки тяжел, Ты из госпиталя к жене Все-таки не пришел. И вот ожидаешь ты встречи с ней В комнатке на этаже втором, О судьбе и беде своей Честно сказал письмом. Ты так поступил, хоть уверен в том, Что ваша любовь сильна, Что в комнатку на этаже втором С улыбкой войдет жена И руки, исполненные теплом, Протянет к тебе она. 1942 г.
Леонид Вилкомир
«Жизнь моя не повторится дважды…»
Жизнь моя не повторится дважды. Жизнь не песня, чтобы снова спеть. Так или иначе, но однажды Мне придется тоже умереть. Как бы я ни прожил свои годы, Я прошу у жизни: подари Вкус воды и запах непогоды, Цвет звезды и первый взлет зари. Пусть и счастье не проходит мимо, Не жалея самых светлых чувств. Если смерть и впрямь неотвратима, Как я жить и думать разучусь? Москва, 1935 г.
«Чуть-чуть недоспать…»
Чуть-чуть недоспать, Чуть-чуть недоесть, Но чтобы в руках гудело. Это самое что ни на есть Мое настоящее дело. Как радостно видеть Готовый пролет, Первой вагранки литье И чувствовать, что ежедневно растет Настоящее дело мое! Нижний Тагил, 1936 г.
Строители
Мы жаркою беседой согревались, Мы папиросным дымом одевались И у «буржуйки» сиживали так. Покой до боли был невероятен. А дым Отечества и сладок и приятен, Окутавший наш проливной барак. Он сбит в осенней непогоде вязкой С обычной романтической завязкой — В лесу, в дождях, в надежде и дыму. Я потому об этом вспоминаю, Что лучшего я времени не знаю, По силе чувства равного тому. Какое это было время, дети! Мы жили в тьме и вместе с тем на свете, На холоде у яростных костров, Мы спали под открытым небом, в доме, В кабине экскаватора и громе Стрекочущих машин и тракторов. Мы по утрам хлебали суп из сечки, Приветливо дымящийся на печке, И были этим сыты до зари. Мы думали о вредности излишеств, Роскошнее не ведали из пиршеств, Как с чаем подслащенным сухари. А на работе? Что там только было! Я помню наши первые стропила. С каким трудом их взвили к небесам! Главинж нам лично чертежи преподал, Прораб возился ночь с водопроводом, Начальник за гвоздями бегал сам. Когда фундамент первый заложили, От счастья замерли, а впрочем, жили Невероятно гордые собой. Мы день кончали песней, как молитвой, Работу нашу называли битвой. И вправду, разве это был не бой?! Я не могу вам передать эпохи, Нужны не те слова, а эти плохи, Я лучше случай расскажу один. Пришел сентябрь — в округе первый медник, Надел он свой протравленный передник, В его руках паяльник заходил. Леса покрылись красным, медным цветом, Последняя гроза прощалась с летом, Стремительнее двигалась вода, Пришпоренная утренником стылым — Предвестником холодным и постылым Несущего оцепененье льда. А тут еще нагрянул дождь-подстега, Рекою стала главная дорога, Тогда и ночь неслышно подошла. Мы спать легли. Нам снилось, как героям, Что наш завод уже давно построен, Что перед солнцем отступила мгла. Нас разбудил нежданно чей-то окрик, Мы поднялись. Стоит начальник. Мокрый, Командует: «Все на плотину, марш!» Мы первые минуты не хотели Покинуть наши теплые постели, Потом вскочили: «Ведь начальник наш!» Как мы за ним стремительно бежали, Как в эту ночь заметно возмужали, Готовые погибнуть, но помочь! Вода в плотину бешено вгрызалась, Всю вражескую ненависть, казалось, Она в себя вобрала в эту ночь. К утру, измотанные трудным боем С водою ледяной и голубою, Мы вышли победителем ее. Белье сухое показалось негой, Барак знакомый — сладостным ночлегом, Геройской славой — наше бытие. Нижний Тагил, 1937 г.
Орджоникидзе в Тагиле
Над городом Тагилом, почернелым От копоти, заботы и огня, Возник Серго, Своим дыханьем смелым Строителям ближайшая родня. Он шел в забои на горе Высокой — И горы расступились перед ним; Он поднимался на Шихан, где сокол Кичился одиночеством своим. Мы шли вослед торжественно и гордо И вместе с ним, взглянув на рудники, Увидели живой набросок города Из-под его приподнятой руки. Но то не старый был, не деревянный, Приземистый, оглохший и слепой, Не город-миф, а мир обетованный, Живой, как песня: подтяни и пой! И мы тянули! В бури и метели Смерзались губы, слушаясь едва. Но мы работали и песни пели, Мы выпевали радости слова! Мы их лепили, строили, строгали И город-песню создали из них. На площади — в граните и металле — Орджоникидзе памятник возник. Москва, 1938 г.
Вдохновение
Пришло оно. Свободно и покорно Ложатся строчки… Так растет листва, Так дышит соловей, Так звуки льет валторна, Так бьют ключи, Так стынет синева. Его огонь и силу торопитесь Вложить в дела. Когда оно уйдет, Почувствуешь, что ты ослепший живописец, Оглохший музыкант, низвергнутый пилот. Москва, 1934 г.
Тагил
Меня влечет опять туда — в Тагил, Где мерзли мы, где грелись у «буржуйки», Где падал я и, набираясь сил, Сквозь вьюгу шел в своей худой тужурке. Он в час тревоги твердый, как металл, А в дни веселья Песнями встревожен. Я в этом трудном городе мечтал Характером стать на него похожим. Москва, 1937 г.
Павел Винтман[1]
Беззвучная симфония
Короткий гром — глухой обвал. Рожденье света и озона. Далеких молний карнавал Над четко-черным горизонтом. Родиться, вспыхнуть, осветить. Исчезнуть, не видав рассвета… Так гаснут молнии в степи, Так гибнут звезды и поэты. «Ветер юности, ветер странствий…»
Ветер юности, ветер странствий, Я люблю тебя, я люблю! Оттого и готов я «здравствуй!» Крикнуть каждому кораблю. Я и сам ведь корабль. Недаром Немила мне земная гладь И подруга моя, как парус, Высока, и чиста, и светла. И недаром, из песен вырван, Книгу наших путей открыв, Он стоит на крутом обрыве, Романтический город Киев. 1939 год
Весенняя сорвала буря Повестки серенький листок. Забудет девушка, забудет — Уехал парень на Восток. Друзья прощаются внезапно. Сырая ночь. Вокзал. Вагон. И это значит: снова Запад Огнем и кровью обагрен. Снег перестал и снова начал Напоминая седину. Уехал сын. Уехал мальчик В чужую Севера страну. Да будет вечно перед нами, Как данный в юности обет, Год, полыхающий как пламя Разлук, походов и побед! «Вчера был бой, и завтра будет бой…»
Вчера был бой, и завтра будет бой (Святая цель оправдывает средства). Пусть скомкан мир прозрачно-голубой, Забыт покой, разбито детство, А нам осталось — всюду и везде — Бои, победы, жаркий хмель азарта… Вчера был день, и завтра будет день. Мы — только ночь между вчера и завтра. «Романтика седых ночей…»
Романтика седых ночей, Романтика солдатских щей, Колес неровный перебой, За мной, романтика, за мной! Пусть хлеб солдата черств и груб, Пускай суров заплечный груз, Жесток подъем, свиреп отбой, — За мной, романтика, за мной! Захар Городисский
Милая моя
Мы с тобою у реки, Только ты да я. Собираем васильки, Милая моя. В волосах твоих цветы… Только ты да я… Весело смеешься ты, Милая моя. Никого — кругом лишь лес, Только ты да я… Слышен речки тихий плеск, Милая моя. Солнце путь свой совершит… Только ты да я… Отдохнем в лесной тиши, Милая моя. Отдохнем — пойдем домой… Только ты да я… Мы счастливые с тобой, Милая моя! 11 марта 1940 г.
«Здесь все по-прежнему…»
Здесь все по-прежнему: Смеющиеся лица… Жара и пыль… Красавцы тополя, А где-то там, На западной границе, Перемешались небо и земля… 1941 г.
«Серый пепел выжженных полей…»
Серый пепел выжженных полей, Камни разоренных деревень… Пни и угли — вместо тополей, Вместо солнца — сумрачная тень… Здесь забыли отдых и покой, Здесь все время в воздухе висит Черный дым разрывов над рекой, Над густыми ветками ракит. Здесь не знают, что такое сон. Вверх взлетает рыхлая земля. Здесь огонь и смерть со всех сторон И травой заросшие поля… Ночью от ракет светло, как днем, Днем темно от дымовых завес. Люди под губительным огнем Роют блиндажи, таскают лес. Зорко смотрит часового глаз, Спорит с пулеметом пулемет. Все готовы к бою, каждый час Ждут приказа двинуться вперед! 12 апреля 1943 г.
«Если мне смерть повстречается близко…»
Если мне смерть повстречается близко И уложит с собою спать, Ты скажешь друзьям, что Захар Городисский В боях не привык отступать, Что он, нахлебавшись смертельного ветра, Упал не назад, а вперед, Чтоб лишних сто семьдесят два сантиметра Вошли в завоеванный счет. 9 августа 1943 г.
Павел Коган
Лирическое отступление
(Из романа в стихах)
Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков. И будут жаловаться милым, Что не родились в те года, Когда звенела и дымилась, На берег рухнувши, вода. Они нас выдумают снова — Косая сажень, твердый шаг — И верную найдут основу, Но не сумеют так дышать, Как мы дышали, как дружили, Как жили мы, как впопыхах Плохие песни мы сложили О поразительных делах. Мы были всякими, любыми, Не очень умными подчас. Мы наших девушек любили, Ревнуя, мучась, горячась. Мы были всякими. Но, мучась, Мы понимали: в наши дни Нам выпала такая участь, Что пусть завидуют они. Они нас выдумают мудрых, Мы будем строги и прямы, Они прикрасят и припудрят, И все-таки пробьемся мы! …………… И пусть я покажусь им узким И их всесветность оскорблю, Я — патриот. Я воздух русский, Я землю русскую люблю. Я верю, что нигде на свете Второй такой не отыскать, Чтоб так пахнуло на рассвете, Чтоб дымный ветер на песках… И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох, как пес, от ностальгии В любом кокосовом раю. 1940 г.
Гроза
Косым, стремительным углом И ветром, режущим глаза, Переломившейся ветлой На землю падала гроза. И, громом возвестив весну, Она звенела по траве, С размаху вышибая дверь В стремительность и крутизну. И вниз. К обрыву. Под уклон. К воде. К беседке из надежд, Где столько вымокло одежд, Надежд и песен утекло. Далёко, может быть, в края, Где девушка живет моя. Но, сосен мирные ряды Высокой силой раскачав, Вдруг задохнулась и в кусты Упала выводком галчат. И люди вышли из квартир, Устало высохла трава. И снова тишь. И снова мир, Как равнодушие, как овал. Я с детства не любил овал, Я с детства угол рисовал! 1936 г.
Ракета
Открылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна.
Ломоносов Трехлетний вдумчивый человечек, Обдумать миры подошедший к окну, На небо глядит и думает Млечный Большою Медведицей зачерпнуть. …Сухое тепло торопливых пожатий, И песня, Старинная песня навзрыд, И междупланетный Вагоновожатый Рычаг переводит На медленный взрыв. А миг остановится. Медленной ниткой Он перекрутится у лица. Удар! И ракета рванулась к зениту, Чтоб маленькой звездочкой замерцать. И мир, Полушарьем известный с пеленок, Начнет расширяться, Свистя и крутясь, Пока, Расстоянием опаленный, Водитель зажмурится Отворотясь. И тронет рычаг. И, почти задыхаясь, Увидит, как падает, дымясь, Игрушечным мячиком Брошенный в хаос Чудовищно преувеличенный мяч. И вечность Космическою бессонницей У губ, У глаз его Сходит на нет, И медленно Проплывают солнца, Чужие солнца чужих планет. Так вот она — мера людской тревоги, И одиночества, И тоски! Сквозь вечность кинутые дороги, Сквозь время брошенные мостки! Во имя юности нашей суровой, Во имя планеты, которую мы У мора отбили, Отбили у крови, Отбили у тупости и зимы. Во имя войны сорок пятого года. Во имя чекистской породы. Во и — мя Принявших твердь и воду. Смерть. Холод. Бессонницу и бои. А мальчик мужает… Полночью давней Гудки проплывают у самых застав. Крылатые вслед разлетаются ставни, Идет за мечтой, на дому не застав. И, может, ему, опаляя ресницы, Такое придет и заглянет в мечту, Такое придет и такое приснится… Что строчку на Марсе его перечтут. А Марс заливает полнебосклона. Идет тишина, свистя и рыча. Родитель еще раз проверит баллоны И медленно пе-ре-ведет рычаг. Стремительный сплав мечты и теорий, Во всех телескопах земных отблистав, Ракета выходит На путь метеоров. Водитель закуривает. Он устал. Август 1939 г.
«Девушка плакала оттого…»
Девушка плакала оттого, Что много лет назад Мне было только шестнадцать лет И она не знала меня. А я смотрел, как горит на свету Маленькая слеза. Вот она дрогнет и упадет, И мы забудем ее. Но так же по осени в саду Рябина горит-горит. И в той же комнате старый рояль Улыбается от «до» до «си». Но нет, я ничего не забыл — Ни осени, когда пришел В рубашке с «молнией» В маленький сад, откуда потом унес Дружбу на долгие года И много плохих стихов, Ни листьев, которые на ветру Кружатся, и горят, И тухнут в лужах, ни стихов, Которые я читал. Да, о стихах, ты мне прости, Мой заплаканный друг, Размер «Последней ночи», но мы Читали ее тогда. Как мы читали ее тогда? Как мы читали тогда: Мы знали каждую строку От дрожи до запятой, От легкого выдоха до трубы, Неожиданно тронувшей звук! Но шли поезда на Магнитогорск, Самолеты шли на восток, Двух пятилеток суровый огонь Нам никогда не забыть. Уже начинают сносить дома, Построенные в те года, — Прямолинейные, как приказ, Суровые, как черствый хлеб. Мы их снесем, мы построим дворцы, Мы разобьем сады, Но я хочу, чтоб оставил один Особым приказом ЦК. Парень совсем других времен Посмотрит на него И скажет: «Какое счастье жить И думать в такие года!» Но нет, не воспоминаний дым, Не просто вечерняя грусть, На наше время хватит свинца, Романтики и стихов, Мы научились платить сполна Нервами и кровью своей За право жить в такие года, За ненависть и любовь. Когда-нибудь ты заплачешь, мой друг, Вспомнив, как жили мы В незабываемые времена На Ленинградском шоссе, Как вечером проплывали гудки, Как плакала ты тогда. Нам было только по двадцать лет, И мы умели любить. 1938 г.
«Как Парис в старину, ухожу за своей Еленой…»
Как Парис в старину, ухожу за своей Еленой… Осень бродит по скверам, по надеждам моим, по пескам… На четыре простора, на четыре размаха вселенная! За четыре шага от меня неотступная бродит тоска. Так стою, невысокий, посредине огромной арены, как платок от волнения, смял подступившую жуть… Осень. Холодно. Ухожу за своею Еленой. Как Парис в старину, за своею бедой ухожу… Ноябрь 1936 г.
«Треть пути за кормой…»
Треть пути за кормой, и борта поседели от пены. Словно море, бескрайна густого настоя вода. В ноябре уходил, как Парис в старину за Еленой, через год я нашел, чтоб теперь потерять навсегда… Ты стоишь побледневшая, моя золотая Елена, через несколько лет ты, как чайка, растаешь вдали… я, твой атом ничтожный, тебя принимаю, вселенная, от последней звезды до условностей грешной Земли. Ничего, что потеряно (я находил, значит, стоит уставать и грести и опять уставать и грести)… За любовь настоящую, за тоску голубого настоя, если хочешь еще, если можешь еще, то прости!.. Подымай паруса! Берега затянуло печалью… Отлегает заря, замирая, как голоса. Подымай паруса! Тишина пролетает, как чайка… Светит имя твое на разодранных парусах! 14–15 декабря 1937 г.
«Мы с тобою сядем близко-близко…»
Мы с тобою сядем близко-близко. Ветер тронул кофточку твою. И по привкусу тоски и риска, По тому, что лишь в твоих записках, Я его, родная, узнаю. Оттепель. И за окошком тают И отходят в дальние края Тучи, им не видно края. Может, ты мне скажешь, дорогая, Где же она, родина моя? Эта ли, где кружат по неделе, Закружившись вдребезги, метели, Где такие синие снега, Где такие весны голубые, Где такие песни горевые, Эта ли, что так мне дорога? Может быть, не эта, а другая? Слишком уж неласкова со мной. Что же ты качаешь, дорогая, Золотой своею головой? 1936 г.
«Нам лечь, где лечь…»
Нам лечь, где лечь, И там не встать, где лечь. …………… И, задохнувшись «Интернационалом», Упасть лицом на высохшие травы, И уж не встать, и не попасть в анналы, И даже близким славы не сыскать. Апрель 1941 г.
«Мы сами не заметили, как сразу…»
Мы сами не заметили, как сразу Сукном армейским начинался год, Как на лету обугливалась фраза И черствая романтика работ. Когда кончается твое искусство, Романтики падучая звезда, По всем канонам письменно и устно Тебе тоскою принято воздать. Еще и строчки пахнут сукровицей, Еще и вдохновляться нам дано. Еще ночами нам, как прежде, снится До осязанья явное Оно. О пафос дней, не ведавших причалов, Когда, еще не выдумав судьбы, Мы сами, не распутавшись в началах, Вершили скоротечные суды! 1937 г.
Девушке
Мальчишкой я дарил на память рогатки, Как мужество, мужскую честь и верность. И друзья мои колотили окна, И мне приходилось за них краснеть. Но сердце, свое гордое сердце Уличного забияки и атамана, Я носил нетронутым и чистым, Как флаг романтическая бригантина! Но прошли года, И из моего сердца Пытаются сделать милую пудреницу. А мужество У меня забирают, Как милиционер рогатку. 1936 г.
Григорий Корешов
Первый рейс
Вспоминаю иногда День веселого отхода. Шумно пенилась вода За кормою парохода. Судно то летело вниз, То взлетало вверх куда-то. Ветер горсти звонких брызг Зло швырял в иллюминатор. Посинелый, мокрый весь, Я смотрел на волны косо: Это был мой первый рейс, Первый день я был матросом. Если новая волна Судно выше поднимала, То казалась мне она Не волной — девятым валом. И казалось мне, что я — Волк морской, моряк хороший, Что, беснуясь, океан Бьет восторженно в ладоши.
