Великие любовницы

Другой альков, который тоже не сразу римскому папе подчинился и тоже много бед французскому государству принес, был во времена царствования Филиппа-Августа. А кроме всего прочего, еще и загадочен этот альков. Почему, скажем, только одну-единственную ночь за двадцать пять лет своего супружества пробыл с женой французский король Филипп-Август? Никто до сих пор толком не знает, явление это имело место и до сих пор составляет неразгаданную загадку истории. Об этой загадке историки и литераторы говорят до сих пор, так ничего конкретного и достоверного своим читателям не сообщившие. Почему французский могущественный король, отвоевавший у Англии захваченные земли, женившийся во второй раз на сестре датского короля, Ингеборге, и по собственному желанию, вдруг на другой день выйдя мрачным из спальни, объявил брак недействительным, а свою жену не захотел больше видеть и та целых двадцать лет, заточенная в замок, боролась за свои права, победы добилась, но в альков королевский так больше и не возвратилась? Таков вкратце сюжет этой загадки. Разгадку люди пера преподнесли читателям многообразную: на любой вкус, фантазию и желание — от мистики до гнусной реальности. Реально: она, дескать, эта самая Ингеборга, только на словах скромница-красавица, а на деле — развратная баба. Она там в своей Дании лесбиянством занималась с «упитанными служанками», а во Франции тащила в постель всех придворных дам (и когда успела, если знал ее король ровно двадцать четыре часа), и королю, конечно, это могло не понравиться, после баб жену «обрабатывать». Таким «историческим писателям», а их нонче здорово расплодилось, от академиков до горничных — все за письменные столы уселись, возразим коротко и спросим: «Он что, Филипп-Август, о лесбиянстве жены только в брачную ночь узнал? От двенадцати до шести утра? А может, она его Филиппой назвала и король обиделся? Иной возможности узнать не было. Не ангел же на крылышках в супружескую спальню с этим известием припорхал? „Нет, это не ангел, с ангелами ничего общего Ингеборга иметь не могла, потому как сама дьявол“, — возражают нам другие бумагомаратели. Да-да, и Филипп в свою брачную ночь, на том месте, где сему явлению быть не полагается, узрел маленькие рожки. А потом узрел маленькие копытца, а когда раздел, то на том месте, где сему явлению еще пуще быть не полагается, увидел маленький хвостик. Ну, после таких „открытий“ разглядывать дальше ее интимные места он уже не пожелал. „Во, во, в самое яблочко вы попали“, — вторит третья группа писак и добавляет еще вот какие пикантные подробности: „У нее кожа шершавая, как у ящерицы. Рыбья чешуя на животе“»[26]. «Чепуха!» — в многоголосное трио вмешивается четвертая группа писак. «Филипп-Август потому не захотел спать со своей женой после первой брачной ночи, что она опоила его любовным зельем и его мужские силы иссякли. Три раза он начинал, нет, семь, — поправляют другие. — Ну ладно, в общем, семь раз принимался Филипп-Август в своем королевском алькове за мужское дело и… не мог». Но тут мы, дорогой читатель, в полном недоумении. Тут вроде для нас мистические новости приготовлены: до сих пор мы твердо знали, для чего любовное зелье служит. Для увеличения любовной энергии. Никогда наоборот. И с какой, собственно, стати Ингеборге было опаивать мужа каким-то усовершенствованным, или наоборот, зельем, чтобы он не мог с ней акт ее дефлорации совершить? Совершенно непонятное и нецелесообразное назначение любовного зелья. Словом, совсем запутались писатели и мы, дилетанты, вместе с ними с этой исторической загадкой и, ничего не осветив, только еще большую неясность внесли. Известно одно: французский король Филипп-Август очень охотно женился. Он, как посмотрел на портрет, прямо обомлел, такая невеста красавица. Он надел свою серебряную кольчугу, в которой ну прямо неотразим был, сунул в карманы там сколько-то серебряных монет, из десяти тысяч марок серебряных, полученных за невесту в приданое, сел на прекрасного арабского скакуна и с армией знаменосцев и баронов выехал навстречу невесте. А когда ее увидел, то еще пуще влюбился, ибо портрет живой был еще лучше портрета нарисованного. И повода кричать на весь мир слова возмущения: «Что это вы мне за фламандскую кобылу прислали?» — как это сделал Генрих VIII, узрев живую Анну Клевскую, маленько от портрета отличающуюся, у него не было. И сидеть понурым, злым и бормотать: «И это та красавица, о которой вы мне все уши прожужжали?» — как это сделал польский король Владислав IV Ваза, узрев француженку Марию Гонзага, у него тоже оснований не было.

На брачном пиру он веселый сидел, невесту глазами раздевая и любовной горячкой мучаясь, и весьма охотно прошагал поздним вечером в королевский альков, а наутро… серым, с землистым лицом из супружеской спальни явился и во всеуслышание заявил, что он чувствует к своей жене непреодолимое отвращение, спать с ней больше не будет и вообще ей место в замке Гесионг, поскольку брак он расторгает. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — или еще там как по-датски воскликнул король Канут IV, оскорбленный за честь своей сестры. «В чем вина-то ее?» «Я невинна, я невинна», — восклицала плачущая Ингеборга. «Может, и невинна, — соглашался Филипп-Август. — А даже и впрямь невинна! Но в спальню я больше не ходок», — так ничего ни людям, ни истории о причине столь капризного своего поведения король не объяснил. У него, правда, у этого короля, и раньше такие странные капризы были. Он, например, ни с того ни с сего решил расстаться со своей пятнадцатилетней первой супругой Изабеллой де Эно. Девчушка еще в зрелый возраст не вошла, а он ее в неверности обвиняет, а она, может, вообще еще «нетронутая». Ну она, не будь дура, собрала свору нищих, сунула им в руки восковые свечи, сама туфельки скинула и в длинной холщовой рубашке, босая двинулась во главе похода к королевскому дворцу. Потребовали короля. Ну, к народу королю полагается выходить без промедления.

Он вышел, а нищие, завидев короля, бросились все, как один, наземь и нестройным хором начали вопить: «Господи помилуй, господи помилуй! Король наш батюшка, не отсылай королеву Изабеллу от себя. Оставь ее при себе. Мы не хотим другой королевы». Ну перед лицом народа королю стыдно стало. Он ее за руку взял и так ей сказал: «Жена, я снимаю свое обвинение в измене против вас. Но ведь я потому вас хотел удалить, что вы мне наследника не рожаете». Она обещала быстро физиологически созреть. Конечно, ему, девятнадцатилетнему, трудно было с пятнадцатилетней девчушкой в постели. Но Изабелла слово сдержала. Она поднапряглась, и вот в 1187 году у нее рождается сын, будущий король Людовик VIII, а через четыре года Изабелла в возрасте двадцати лет, к сожалению, скончалась во время родов. А жалко: это была хорошая королева. Народ ее очень любил и всегда ее защищал. А сейчас народ из-за королевы воюет друг с другом. Народ разделился на два лагеря: первый лагерь доказывал, что король успел свою вторую жену Ингеборгу дефлорировать, второй — что нет, не успел. Не успел и не захотел. Бился народ на кулаки, на камни, того и гляди за оружие примется. А король не пожелал ничего объяснять. И народ до исторической истины так и не докопался, как ни бился. Король, как истинный мужчина, отказался дать ответ, но невесту не обвинял, не порочил — этого не было. Он создал ей вполне комфортные условия в замке Гесионг, а потом в Этампсе, так что даже чернильницу с гусиным пером ей оставил и она могла писать жалобные письма римскому папе. Римский папа был всецело на ее стороне. Это что за непонятный прецедент в католической религии: вроде вчера обещал король перед святой церковью «в несчастье и радости» жизнь с супругой делить до самой смерти, а едино ночь прошла, выгоняет ее, как вещь непотребную. Эдак, дай волю королям, то они того и гляди начнут королев из своей спальни кубарем вышибать. Но пока еще категорического решения римский папа не принимает. Он только предлагает французскому королю вернуть законную жену во дворец и по-божески, по-христиански жить с ней. «Ни за что!» — воскликнул Филипп-Август и вдруг женится без разрешения папы на некой Агнесс, ну не Сорель, конечно, Сорель при Карле VII была. Мы вам еще о ней расскажем. Это другая Агнесс. Где Филипп-Август ее раздобыл? Это было непросто, а, прямо скажем, трудно, ибо после афронта со второй женой ни одна хорошая европейская невеста не пожелала за Филиппа-Августа замуж идти. А одна даже такой оскорбительный ответ ему написала: «Мне известно отношение короля Франции к сестре короля Дании Канута IV. Оно приводит меня в ужас»[27].

Филипп-Август занервничал: тридцать второй годочек на пятки наступает, а жены нету. Ну, наконец-то одна дама сжалилась над несчастным королем, и это была сестра герцога Оттона из Мерании, и согласилась стать его женой, несмотря на альковные опасности, которые подстерегали ее в будущем. Но опасностей, к счастью, абсолютно никаких не оказалось. Король, как вошел в спальню в первую брачную ночь, так на другой день веселым вышел и регулярно теперь хаживает туда, а жену свою обожает ну дальше некуда, как Людовик VII свою Агнесс Сорель. В алькове, словом, все благополучно, и вот уже мальчик с девочкой — дети короля — по дворцу королевскому бегают. Да разве дадут злые люди насладиться королю семейным счастьем? Только он удачное любовное пристанище нашел, чтобы от военных вечных трудов и походов малость отдохнуть, ему козни строят.

Не дремлет Дания! Датский король пишет слезные письма римскому папе Целестину III. Дескать, что это за произвол и безобразие, ваше преосвященство, творятся на французском дворе? Законная супруга в темнице прохлаждается в одиночестве, а король с любовницей живет, как с женой, и, наверно, королевой ее сделает?

Ну, римский папа, глубокий девяностолетний старичок, со склерозом, подагрой и больной печенью, на решительные действия не способен, ему бы только в ванночке с теплой водичкой ножки погреть да с удовольствием на горшочке себя облегчить, головенкой будто яростно покачал, пальчиком погрозил, и на этом его ярость кончилась. Но второй римский папа Иннокентий III, который на его место пришел, церемониться с королем французским Филиппом-Августом не стал, наложил на Францию епитимью и все! И приказывает немедленно, то есть в течение десяти месяцев, отделаться от девки-наложницы и призвать ко двору законную супругу. Иначе…

О боже, вы ведь уже знаете, дорогой читатель, какой плач в государствах от папской епитимьи стоит. Монах Рудольф так в своей хронике записал: «Двери церквей и монастырей, откуда христиане, ако собаки, изгонялись, закрыты. Отменены все церковные службы. Французы не могут производить обряды крещения, венчания, захоронения». Это, конечно, вам не шутка, когда король с девкой там развлекается, а крестьянин ни лоб себе не перекрести, ни покойника не отпой. И что с ним делать прикажете? Под кустиком хоронить, как собачку какую? Вон сейчас какие роскошные кладбища для зверины умершей выстроены! Хочешь мраморное ей надгробие ставь, хочешь золотое. И никто золото не украдет, потому как охраняются эти кладбища очень даже тщательно. Там целая армия рабочих, то цветочки над умершим попугайчиком садит, то кустики роз над любимым покойным осликом поливает. А раньше? Короли дурили с девками, а народу отдувайся! Народ, конечно, разгневан дальше некуда, того и гляди с вилами на короля пойдет. И под влиянием гнева народа Филипп-Август вынужден был отступить. Он в последний раз свою Агнесс поцеловал, слезки с ее личика вытер и отправил в хороший, даже комфортабельный монастырь. Богу теперь молись и забудь о сказочной жизни с принцем-королем. Но она, войдя во вкус хорошей жизни и полюбив короля настоящей любовью, ни молиться богу, ни есть, ни пить не желает. Она дико страдает, льет слезы и от этой печали скоро умирает.

А Ингеборгу, упрямую королеву, двадцать лет с упорством маньячки боровшуюся за свои права, призывают к королю. «Призвать-то я вас призвал, мадам, и даже признал королевой, но спать с вами не буду», — так примерно можно было прокомментировать их беседу тет-а-тет. И ни разу в спальню к королеве не вошел. Она не больно-то горевала. Жила себе помаленьку, радовалась неродным внучатам, рожденным от Людовика VIII и Бланки, воспитывала их, и они полюбили неродную опальную бабушку не меньше своей матери. А когда в 1223 году Филипп-Август умирал, он попросил римского папу признать его внебрачных детей, с Агнесс прижитых, Филиппа и Марию, да еще и заодно Петра, прижитого с одной дамой из Арас, законными. Ну, римский папа подумал, подумал, а детишки-то при чем, чтобы проклятье родителей нести, и признал их законными. Так что умер король с полным сознанием хорошо исполненного долга и вполне искупившего свои грехи. А на вопрос, почему его второй альков так кратковременен был, никто, дорогой читатель, вам ответа не даст, хоть изощряй свою фантазию, хоть нет! Сию тайну Филипп-Август с собой в могилу унес. Но маленько, конечно, народ его осуждал: хоть коротко, но почувствовал он, народ, на своих плечах епитимью римского папы из-за распутства короля.

А вот другой король епитимье римского папы не поддался. Он сделал нечто невозможное: когда ему папа запретил на девке жениться, первую жену объявив экс-супругой, и пригрозил отлучением, он взял и… Ну как бы нам поделикатнее выразиться? Словом, он сказал: плюю на папу. Стану сам себе хозяином, сколько хочу. Взял и объявил себя главой англиканской церкви. Словом, он сделал примерно то же, что испанская королева Изабелла. Когда она одиннадцать лет не могла взять Гренады, она взяла и построила у подножья города свой город, с площадями и каменными домами: народ глянул с высоты своих каменных, хорошо защищенных стен и обомлел: батюшки-сватушки! Внизу за три месяца город возник с хорошими домами, улицами, домами терпимости и кабаками! И жители Гренады только тогда поняли, что конец им пришел, и сдались королеве.

Вот и английский король Генрих VIII обошел папу. Римско-католический костел теперь не указка, король объявляет религию в Англии протестантской с католической смешанной и сам становится ее главой. Что, римский папа, выкусил? Но это, конечно, дорогой читатель, несколько позднее будет. Сейчас он десятилетним румяным и здоровым ребенком прыгает рядом со своим худеньким, тощеньким и хиленьким братцем старшим, Артуром, которого ведут в церковь жениться на юной девице Катерине Арагонской, дочери только что нами описанной испанской королевы Изабеллы и Фердинанда.

А эти короли имели очень хорошую тенденцию всех своих детей хорошо женить и замуж выдавать. Старшая их дочь Елизавета замужем за португальским королем Алонсом, дочь Мария тоже потом за него же выйдет, дочь Иоанна замужем за сыном Максимилиана Филиппом Светловолосым, сын Жуан женился на его дочери Маргарите. Словом, всех распихали по европейским дворам королями и королевами тщеславные родители.

Генрих VII, отец Генриха VIII, когда давал согласие на брак своего старшего сына Артура с Катериной Арагонской, попросил, чтобы дамы испанские, составляющие свиту королевы, были «из красивых».

Ну, Изабелла, королева испанская, постаралась удовлетворить просьбу свекра. Она приказывает всем красивым молодым дамам прибыть в королевский дворец, будут лучших для поездки в Англию отбирать. И их вместе с кожаными чемоданами, составляющими приданое Катерины, погрузили на корабль и отправили в Англию. Генрих VII доволен и руки в восторге потирает: он очень удачно женил своего хилого сына. Каких-то там провинций испанских немного оттяпал, золота и драгоценных камней с серебряной и фарфоровой посудой в качестве приданого невесты заграбастал себе, да еще в придачу и испанские дамы, составляющие свиту королевы, одна другой краше. И хоть невеста немного неказиста и в красоте придворным дамам явно уступает, но тоже ничего: румяна, здорова, бела и с тонкой талией. Чего еще надо? И тесть целует с удовольствием Катерину в обе щечки и розовые губки и самолично отправляет молодоженов в супружескую постель. Но это пока понарошку. Это пока игра, только. Жениху ведь едва пятнадцать лет исполнилось, невесте шестнадцать, им еще зреть надо: «Катерину и Артура отвели в замок Бэйнару, где они должны были провести брачную ночь вместе, но отнюдь не наедине. Для начала их прилюдно уложили в постель. После того, как король улегся, ввели невесту. Священник произнес над ними молитву, полог задвинули, оставив их в полном одиночестве. А сами тут же, настороже. Неопытная девочка и робкий мальчик так и не сумели достойным образом увенчать свой брак в ту ночь»[28].

А от них и не требовалось этого. Наоборот, даже рекомендовалось не очень спешить с сексом, поскольку не доросли они еще ни до него, ни до деторождения. Хуже, что и потом «ничего не будет». «Семь раз в течение двух лет (столько времени длилось это супружество) мой Артурчик будет хаживать в мою спальню, но я всегда оставалась „нетронутой“, — так будет объяснять потом судебным органам Катерина на процессе, который ей устроит второй муж Генрих VIII. Так она, значит, свою честь и корону защищала. Через два года Артур в 1502 году умирает от потной лихорадки — это такая английская национальная болезнь тогда была, которая в течение нескольких дней болезни людей на тот свет уносила. Словом, не насладясь ни жизнью, ни супружеством, Артур умирает, оставив Катерину „нетронутой“ вдовушкой. А она, бедная, не знает, что ей дальше делать. Может, к отцу с матерью в Испанию возвратиться? И свекор не знает. Он бы рад, конечно, от Катерины отделаться, да приданого жалко отдавать. Очень скупой король был, этот Генрих VII. А по закону должен был отдать Испании приданое, если жена мужа лишилась и ее на родину отвозят. И вот заметался в нерешительности: что же ему более выгодно — сына ли своего Генриха VIII на Катерине женить, или самому на ней жениться? Сегодня он решает самому жениться и женихом новоиспеченным ходит, завтра он решение меняет и вот уже его сын жених. Послезавтра он приходит к первоначальному решению и… Чехарда, словом, дорогой читатель, на английском дворе. И так он мучился, мучился сомнением, аж умер. И тогда Генрих VIII без всякого там промедления женится на Катерине Арагонской. Он уже вошел во вкус приобретения здоровой и относительно молодой жены (всего двадцать три года, против его восемнадцати — подумаешь, шесть с лишним лет разницы — чепуха). Возраст, как известно, не помеха в любовных делах! Вот герцогиня Матильда, имея сорок шесть лет, вышла замуж за семнадцатилетнего баварского графа Вельфа, и никто ни из народа, ни из придворных над нею не смеялся. Словом, женился Генрих VIII на Катерине Арагонской, и надо вам сказать, что на первых порах это супружество было даже счастливым. Двое молодых, красивых и здоровых людей. Он, по описанию хроникера, с нежной золотистой бородкой, румяным лицом, стройной фигурой, с голубыми большими глазами, ну она — не красавица, конечно, но тоже ничего себе. Аппетитная и здоровая! Чего же еще надо! И король очень даже охотно начал хаживать в спальню жены. Альков королевский стал жарким! Когда придет ему охота, королю, с женой поспать, он звонит в колокольчик, камердинер войдет, занавески у кровати раздвинет, ночную парадную рубашку и халат королю наденет, и вот с самой малой группой лиц, даже до роты не доходило, они, освещая себе путь канделябрами с шестью свечами, направляются в спальню королевы. Перед спальней все придворные низко поклонятся, в сторону отойдут, и король уже без всяких там свидетелей только тет-а-тет с женою остается. Как видим, никакой парадности при вхождении короля в спальню супруги в английском королевстве не было. Это вам не французский двор, где этот церемониал невероятным этикетом оброс. Там дворцовый этикет восхождения короля в супружескую спальню — ну прямо парад на Красной площади времен социализма. Торжественно, пышно, значительно. Особенно таким вот манером Король-Солнце Людовик XIV в свою спальню хаживал. Но этот король стал рабом своих же собственных правил этикета, доросших до пухлой книжки, прочесть и усвоить которую не каждый в состоянии был сделать! Чего только там нет! И как должен король кушать, и как водичку и вино пить, и как в спальню к королеве хаживать, и, извините, даже как испражняться. Любопытным скажем — испражняться, конечно, не запрещалось, для этого и особое креслице существовало, с дыркой посередине, бархатом обшитое и стульчаком называемое. И в знак особого благоволения к какому-нибудь послу дружественной державы тому разрешалось присутствовать при этом знаменательном событии».

Вот только не знаем, допускал ли дворцовый этикет вынесение горшка в присутствии послов. Может, и этот пункт в церемониале был представлен. Заботились же бордели о хорошеньких, обитых шелком и дорогими кружевами горшочках для своих проституток. Там чуть ли не за честь почиталось в присутствии клиента его торжественно пронести перед его носом, пока некий Гарингтон во времена Елизаветы Английской унитазы со спускающейся водой не придумал. И все. Революция в деле испражнений произошла. Чистоты стало больше, вони меньше во дворцах, но «хороший» церемониал был загублен. Ведь чем пестрели газеты того времени? Давайте заглянем. Там много и подробно рассказывается про… мочу Людовика XV. А знаете, какое знаменательное событие произошло первого мая 1774 года? Не первомайский парад на Красной площади, конечно. В этот день вся Франция узнала, что «моча Людовика XV хороша по качеству и по количеству». А второго мая, что «мочой короля врачи довольны». А четвертого мая, что «моча прекрасна и течет хорошо».

Моча-то прекрасна, да сам Людовик XV не очень, потому как пятого мая он уже умер. Да, о моче нашего великого Петра I пресса так не распространялась, хотя умер царь от неиспускания мочи и в великих муках.

При жизни этот король, Людовик XV, очень страдал от созданного дворцового этикета своего прадеда Людовика XIV, но нарушить его не мог и так говорил: «Я люблю свой двор больше всего на свете, но всегда у своего локтя ощущаю непрошеного наставника — этикет».

И когда однажды в постели своей любовницы Помпадур у короля от избытка любовных утех вдруг начало останавливаться сердце и ему грозила смерть, он врача позвать не позволил, пока его не перенесут в собственную спальню. Еще бы! Ведь какое страшное, беспрецедентное нарушение этикета могло произойти, если бы вся Европа узнала, что король умер не в своем ложе, а в спальне своей любовницы.

Кушать все короли любили порядочно, а даже, извините, не наш это лексикон, только Сен-Симона, не кушали, а «жрали». Мария Лещинская, жена Людовика XV, однажды за ужином съела 180 устриц и выпила огромное количество пива. Но каждый глоточек воды или вина, каждый кусочек мяса или хлеба сопровождался невозможным церемониалом. Вот «кушает» Людовик XIV, который это занятие очень любил и днем и ночью, так что на его ночной столик клалась гора пирожков и бутыль вина: «Для питья имелся специальный слуга, старший мундшенк, которому свое желание король сообщал шепотом, а тот во всеуслышание кричал: „Пить его величеству“». Тогда три мундшенка делали глубокий поклон, удалялись и приносили серебряный позолоченный кубок и два графина и отпивали воду. Король сидел молча и в ожидании — не свалится ли кто из них от всыпанной отравы. Но нет, никто не упал, мундшенки живы, и королю можно испить водицы.

За столом шесть служителей стояло за стулом короля — они подавали ему чистые тарелки. При парадных обедах кушать приближенным короля полагалось сидя с ним в снятых головных уборах. А вот во время походных обедов — ни в коем случае. Разрешалось кушать тогда в головных уборах. И только один король мог себе позволить есть без шляпы. Но если король обращался во время такого обеда к кому-либо из присутствующих, тот должен был поспешно снять шляпу. Неснятие ее считалось нарушением этикета и оценивалось как неуважение к королю. Представляете себе, дорогой читатель, всю прелесть таких обедов проголодавшихся приближенных — надень шляпу, сними шляпу, надень… Да, особенного в присутствии короля не накушаешься. Не потому ли дамы Анны Австрийской любили кушать не в ее обществе, а всегда после нее, когда они, не соблюдая этикета, голодными волками накидывались на оставшиеся после нее куски.

Но это еще ничего, дорогой читатель, это еще, как говорят поляки, «малое пиво» по сравнению с тем, с какой церемонией королю подают ночную рубашку. Так сказать, происходит архиважная государственная процедура — отход короля ко сну — «большое раздевание». За «большим» последует «малое раздевание». Нам Сен-Симон, выросший у бока Людовика XIV, на нескольких страницах своих воспоминаний описал эту архиважную процедуру. Но мы не будем утомлять дорогих читателей, перескажем эту процедуру в нескольких словах. Вот шагает впереди короля (он посередине) большая группа людей, среди них знатные придворные и слуги. Те, кто рангом выше, — ближе к королю. С поклонами подается светильник, старший придворный подает нагретую ночную рубашку короля впереди стоящему, еще более старшему, тот дальше, и, наконец, самый «высокий» рангом с многочисленными поклонами натягивает ее на короля, а двое слуг в это время стягивают с него подвязки, один с правой ноги, другой с левой. Когда король уляжется в огромную парадную постель, придворные задвинут занавески и все с поклоном удалятся, пятясь задом, это не конец мучений короля. Теперь ему надо вскакивать с парадного ложа и перемещаться в другую комнату для «малого раздевания». Здесь он будет спать до утра, а процедура «большого одевания» произойдет утром с тем же церемониалом, только в обратном порядке. Нарушать сей сложный этикет Людовик XIV себе не позволял, едино когда болел. Только тогда обходилось без «большого раздевания».

Дворцовый этикет, совсем уж к концу царствования Людовика XIV обросший всевозможными инструкциями, стал механизмом, часами, которые «тикали» по раз заведенному порядку, по инерции уже к ужасу и тягости последующих королей. Но никто из них не осмелился ни его нарушить, ни его упростить. Мария Антуанетта раз заболела простудой только потому, что никак до нее не «добралась» ночная рубашка. Только она захочет ее надеть, в спальню входит дама по рангу выше той, которая подает ей рубашку, и она передается этой даме. Но вот рубашка уже «подошла» к кровати, входит дама еще выше рангом той, которая уже готова подать рубашку, и вместо плеч королевы она попадает в руки выше стоящей рангом даме. А сама Мария Антуанетта при своей мании величия даже несколько усложнила дворцовый этикет. Вы послушайте только, дорогой читатель, как ее придворная дама будет ей официально представлена. Во-первых, этой даме надо сшить безумно дорогое платье, на которое пойдет двадцать три локтя[29] материи, надеть свои лучшие драгоценности, сделать у искусного мастера прическу и подыскать себе фрейлину, которая могла бы ее достойно представить королеве. Затем дама назубок вызубрит полный церемониал представления. Итак, легко, левой ногой откинуть шлейф, не дай бог запнуться о него и упасть и не дай бог, чтобы кто-то о него запутался и чуть не упал, как это случилось во время отстранения Жозефины, жены Наполеона, от власти, и сделать при приближении к королеве три реверанса. Один — на пороге комнаты — не очень глубокий, другой — посередине комнаты — глубокий, третий в двух шагах от королевы — глубочайший. Затем ей надо легко и грациозно стянуть с себя правую перчатку, нагнуться и поцеловать край платья королевы. Королева, конечно, милостиво улыбнется, так обычно бывает (не улыбалась и не умела разговаривать с дамами только одна королева — вторая жена Наполеона Бонапарта Мария-Луиза), и задаст какой-нибудь вопрос: ну например, как здоровье детей. Но сесть королева даму не пригласит. Сесть могут только те, кто имеет «право табурета». О, это уже большая честь, и дамы в Версале наперебой будут бороться между собой за получение «права табурета». Получила «право табурета», вот теперь можешь сидеть в присутствии королевы. А так стой, иногда на балах даже и весь вечер.

Вообще же, дорогой читатель, век такой «стоячий» был. Сидели мало. А все из-за проявления излишнего почтения к монархам. Чтица или чтец, в обязанность которых входило чтение монархам книг, не имели права делать это сидя. Стой иногда и по четыре-пять часов. Рекорд был сделан у Елизаветы I Английской, когда чтец вынужден был шесть часов подряд простоять на ногах, читая королеве душещипательный роман. А вот наша царица Анна Иоанновна, добросердечная государыня, видя, что ее чтица Чернышева, бывшая любовница Петра I, изнывает от натруженных и больных ног, милостиво разрешила: «А ты облокотись о стол, девки пусть тебя юбками загородят, и я не буду видеть, в какой ты позиции».

Обмахнуться веером в присутствии королевы — о боже, какое страшное нарушение этикета! Ни за что! Сиди и не потей, даже в жару. Потеть не полагается. Веер разрешается открыть только тогда, когда королева пожелает что-либо рассмотреть из ваших драгоценностей. Тогда надо снять браслет или там колье и, положив на веере сей предмет, с улыбкой преподнести королеве для рассмотра. С придворной дамой Оберкерх случился однажды такой казус. У нее тончайший веер из слоновой кости вдруг лопнул в самый неподходящий момент, когда она подавала на нем Марии Антуанетте свой тяжелейший браслет. Подумать только, браслет упал на пол перед ногами королевы. Все придворные дамы застыли в диком ужасе от такого афронта. А Генриетта Оберкерх, написавшая потом интересные воспоминания, не растерялась. Она подняла браслет с портретом своей подруги, русской княжны, жены будущего русского царя Павла, сына Екатерины II, Марии, и сказала: «О, ваше величество, это не я, это русская княжна позволила себе такое нарушение этикета». Генриетту не изгнали со двора, все по достоинству оценили ее юмор и находчивость. А когда его нет, этого юмора и находчивости, тогда тебя ждет суровое наказание. И воспитанный в таком духе французского двора, французский посланник спросил секретаря испанского короля Филиппа II, как ему предстать перед монархом: стоя на коленях, пятясь задом или поцеловав руку? Тот кинулся спросить об этом самого Филиппа II. Тот ответил: «Достаточно, если посланник просто снимет шляпу»[30].

Нарушить дворцовый этикет было невозможно. Это означало бы произвести революцию во дворцовой жизни. Нарушить его посмела одна только королева, австрийская Сисси, жена Франца-Иосифа. Но это вообще была очень своенравная и непокорная королева. И когда дворцовый этикет предписывал королевам ежедневно менять обувь, она воспротивилась, заявив: «А я люблю ходить в разношенных туфлях». И носила их месяцами, делая из фрейлин своих врагов, неплохо до этого наживающихся на «новой обуви королев». Нарушая этикет, эта самая Сисси, назло своей свекрови Софье, будет без свиты, в одиночестве скакать на коне, делая длинные прогулки, или запросто ходить по магазинам, разговаривать там с покупателями и продавцами и узнавать городские венские новости. Но это, конечно, исключение.

Людовик XVI от рождения был близорук. Зрение его очень ухудшилось, поскольку ему не давали носить очки: это было бы нарушением этикета. Королям не позволено было быть в очках.

Две придворные дамы навсегда могли стать заклятыми врагами, если одна из них нарушила этикет и первой вышла из кареты, что ей делать не полагалось, ибо существовал строгий порядок, какая из дам выше рангом имеет право первой выйти из кареты или войти в дверь.

Вольтер, который, как известно, был в большом почете у Людовика XV, пожаловался королю, что шевалье де Роан, избивший его при помощи своих лакеев, упорно не желает принимать «удовлетворение», то есть, попросту говоря, вызов на дуэль. Король, который очень ценил Вольтера, ему ответил: «Это потому, дорогой мэтр, что вы не дворянин».

Если бы случилось наоборот, например, Вольтер бы надавал оплеух шевалье де Роан, то тот молча бы их проглотил. Потому что сатисфакции, как говорится, у недворянина не имеет права требовать. Так и ходи неотомщенный с побитой мордой.

Господин этикет стал королем Версальского дворца, и от его деспотизма и тирании страдали даже сами короли, но нарушить или упразднить?! Да что вы, это бы означало посягнуть на святое святых — власть абсолютизма.

Но пора нам возвратиться, дорогой читатель, к нашему Генриху VIII, который новоиспеченным мужем и без особой помпезности охотно посещает альков своей супруги Катерины Арагонской. И пошли, конечно, беременности, но не дети. И за что им несчастье такое? В 1511 году родился сын — тут же умер, в 1513 году — выкидыш, в 1515 году сын — умер. В 1518 году дочь — выкидыш. И еще несколько раз подряд выкидыши. И только одна дочь, родившаяся в 1516 году, останется в живых. Ею будет Мария Тюдор, «кровавая Мэри», сжигающая на кострах еретиков — протестантов и верная католической религии своей матери. Генрих VIII не мог быть Доволен родами жены. Ему непременно нужен был сын, тем более что он прекрасно знал, что способен зачать наследника. Его любовница Бетси Блаунт родила ему сына. Генрих VIII произвел его в звание герцога Ричмонда и объявил первым пэром Англии. Катерина Арагонская восприняла это как пощечину для себя, особенно когда в 1525 году король вообще прекратил с ней всякие сексуальные сношения, убедившись, что из его сношений с женой получаются одни выкидыши. Он поместил Катерину вместе с дочерью в отдельном замке и окончательно от нее отделился. Сиди теперь, голубушка, — молись, рубашки мне шей, а в этом деле она была большая мастерица, и Генрих VIII всегда носил рубашки, сшитые Катериной. Тем более он не пожелал ее больше видеть в своей спальне, что внешне от бесконечных беременностей, не увенчивающихся родами, Катерина подурнела и потолстела: талия широкая, а лицо желтое, как пергамен. Эстет Генрих VIII не переносил непривлекательных женщин у себя на дворе, тем паче в своей постели. Словом, тяжелые, безрадостные дни выпали на долю Катерины Арагонской. Мать ее Изабелла и отец Фердинанд получают от дочери грустные письма, с размазанными от слез буквами. Но такова уж участь покинутых королев: или в монастырь иди, или молча прозябай в своем замке, заливаясь слезами и молитвами. Но даже в слезах и молитвах не дали спокойно пожить Катерине. Генриху VIII приспичило с ней развод взять, а брак объявить недействительным, поскольку он уже умирает от любви к другой женщине и ее готов сделать королевой. Посланцы пришли к Катерине Арагонской подобру, по-хорошему, с конкретным предложением: добровольно отречься от брака с Генрихом VIII, а то хуже будет. «Извольте признать, ваше величество, что ваш брак был недействителен, и вам тогда, как инвалиду военному, дадут хорошую пенсию, какое-то там почетное звание герцогини присвоят, особняк подарят, и живите себе спокойно, сколько душа и господь бог пожелают. Ну естественно, звание королевы у вас отберут. Королевой вы уже быть не можете». Катерина ни в какую. Как это брак признать недействительным? А что тогда с Марией будет? Ведь она тогда станет внебрачным ребенком и никогда, как своих ушей, не видать ей английского трона? И она заявляет: «Хоть жгите меня, хоть тысячу раз убейте, я от своего звания королевы, законной жены Генриха VIII, не откажусь никогда».

Рассвирепел Генрих VIII от такой неуступчивости жены.

Тут король страстью любовной истекает, по ночам от любви спать не может, а эта вредная баба, вдовушка подстарелая, ничуть в его положение войти не желает и его намерениям жениться на другой препятствует. И пошла, дорогой читатель, страшная волынка бракоразводного процесса, на долгие годы было вынесено альковное грязное белье на публичное обозрение всей Европы. Римского папу в это дело вмешали. Король с пеной у рта доказывает, что брак следует признать недействительным, поскольку… А собственно, какие аргументы у короля для расторжения брака и признания его недействительным? Причин как будто нет. Мужу своему Катерина Арагонская не изменяла, любовников не имела, прелюбодеяние не больно-то можно ей пришить! Детей исправно рожала, и не ее вина ведь, что они или умирали, или были выкидыши! Но не мог ведь король сказать во всеуслышанье подобно тому неумному волку, признавшемуся перед ягненком: «Уж виноват ты тем, что хочется мне кушать». «Уж виновата ты в том, что я хочу жениться на Анне Болейн». И он придумывает такую вот «вескую причину». Брак следует признать недействительным, поскольку здесь произошло кровосмешение (а к этой статье Римский костел очень строгим был). Король женился на вдове своего родного брата. Эдак, опомнился Генрих VIII! Что, раньше не знал этого? Но если Катерина Арагонская докажет, что она не спала с Артуром, то есть что физической связи не было, то никакого кровосмешения не произошло. И Катерина, забыв всякий женский стыд, перед судебными высшими органами королевства и под присягой доказывает, что первый муж ее «не брал». Что она осталась нетронутой. Брак был «неиспробованным». Значит, второй брак законен. Давайте, господа, своих свидетелей! Приходят свидетели: короля и королевы. Первые утверждают, что король Артур такого хилого был сложения, что, конечно, совладать физически с супругой не мог. Прачки подтверждают, что простыни ни разу не были… Ну, сами понимаете, почему они относительно чистые! Другие вспоминают слова Артура, вышедшего из спальни Катерины: «О, я так опьянен, будто пива напился».

Судьи спорный вопрос решить не могут: опьянен, опьянен! Ну, может, он испанского вина малость хватанул; и не об опьяняющих прелестях жены тут речь. И пока эта волынка со стиркой алькова шла, папа окончательное решение принял: «Брак признать действительным. Никаких веских аргументов против его незаконности у Генриха VIII нет».

«Ах, так! — рассвирепел Генрих VIII. — Ну, я вам покажу! Римские папы, терзающие королей своими епитимьями на протяжении столетий, для меня не указка, у меня в Англии народ от них страдать не будет». И Генрих VIII отделяется от Римско-католического костела и становится главой англиканской церкви.

Чувствуете, дорогой читатель, что за сила, что за хватка у этого короля и что за великая его любовь, ради которой даже религию изменить можно. Ведь примерно с этого момента протестантская религия стала главной религией в Англии, и народ охотно пошел за королем. Но что это за женщина такая, сумевшая внушить королю такую неземную любовь? Она, дорогой читатель, откроет плеяду «Альковов отрубленных голов».

Людовик XVI. Король французский.

Королева Мария-Антуанетта, жена Людовика XVI.

Альковы отрубленных голов

 ороли, королевы, их любовники, любовницы, забрызганные кровью, замаранные преступлениями, сложившие головы на плахах, в вихре всеиспепеляющих неистовых страстей, неподвластных никакому разуму, рассудку, забывшие о долге, чести, человечности, наконец, таков этот альков, внешне вполне благопристойный с полагающимися ему роскошным балдахином и пологом, вышитыми лучшими мастерицами страны золотым шитьем и уютно приютившими монаршью пару. Но не спится в роскошной мягкой постели ни Марии Стюарт, ни Генриху VIII, ни Марии Антуанетте, ни Людовику XVI, ни Изабелле Французской, и на безмятежном шелковом розовом покрывале, опушенном горностаем, уже видны пятна крови.

Анна Болейн

Сколько же, дорогой читатель, о ней написано! Многообразие литературного жанра поражает: поэмы, исторические романы, повести, научные трактаты. На сколько экранов мира перенесен этот образ, раздражающий нас, волнующий нас, восхищающий нас, не дающий нам покоя и никого не оставляющий равнодушным!

Вот уже свыше триста лет интригует нас эта загадочная личность. И самое интересное — ее мало кто любит. Чаще ненавидят. Какую-то редкую антипатию, а нередко и ненависть вызывает эта одиозная личность, а в сущности, бедная королева, несправедливо обвиненная, несправедливо казненная и вообще-то достойная жалости и нашего сострадания. Но даже у нас, сердобольных женщин, никогда ее не видевших, не знающих, она вызывает не сострадание, а мстительное чувство: так ей и надо. Почему? Существуют, дорогой читатель, такие вот одиозные личности, которые какими-то непонятными, эманирующими из них биотоками, что ли, вызывают нашу неприязнь. Вспомните, как почти поголовно все женщины почему-то невзлюбили обаятельную умную жену одного современного правителя, хотя ничего плохого она никому не сделала. Но непомерная гордость, высокомерие, властность, плохо скрываемое презрение к «маленьким» людям — вот те черты характера, которые народ не прощает людям, стоящим на социальной лестнице выше их. По силе антипатии, какую до сих пор внушает Анна Болейн, вторая жена Генриха VIII, английского короля, с ней может сравниться только Мессалина, жена римского императора Клавдия Тиберия, любовница французского короля, а потом и его тайная жена Ментенон при Людовике XIV, да наша последняя русская царица Александра Федоровна, чью надменность некоторые историки фальшиво принимали за застенчивость. И полились на бедную, больную, вконец истерзанную царицу потоки ненависти: «Во всем виновата немка».

«Во всем виновата эта черная галка», — говорил народ про Анну Болейн. Собственно, что нас так раздражает в этой женщине? Что незнатная, из фрейлин дама, с шестью пальцами на одной руке, подозрительной бородавкой на шее, с каким-то намечающимся зобом, с зубиком, двухэтажно растущим над верхним «законным», сумела так очаровать короля, что он света белого кроме нее не захотел видеть, вконец из-за нее рассорился с римским папой, самостоятельно, вопреки воле папы, объявил свой первый брак недействительным и омотан сейчас одной мыслью, одной страстью: жениться на ней и сделать ее законной королевой? Да, это нас раздражает. И историки, которым самим господом богом и этикой предписано быть объективными, не могли удержаться от эмоций. К. Биркин, например, негодует так: «С кем вздумала соперничать и кого благодаря своему лукавству и коварству победила Анна Болейн? С дочерью короля, с законной женой своего государя. Она победила честную и прекрасную женщину. Она, будучи демоном, убила этого ангела»[31].

Анна Болейн, жена Генриха VIII. Художник Г. Гольбейн-младший.

Высокомерие Анны Болейн ни с чем несравнимо, а ее иронический смех, ее сарказм, ее желание отравить и первую жену короля, и его дочь от этой жены, так влияющей на короля, что он их жизнь сделал просто невыносимой. А также где-то в глубине души мы просто по-женски завидуем королеве, сумевшей своими относительными прелестями завоевать страстную любовь короля. Сам Генрих VIII это потом будет объяснять «наваждением» и утверждать, что тут не обошлось без мистических сил. «Ведьма, ведьма», «это ведьма», — кричал Генрих VIII, и это эхом раздавалось по королевскому дворцу, проносилось по площадям, и это дружное эхо не мог заглушить вид топора, безжалостно нависшего над распростертым женским телом.

Но давайте по порядку. Генрих VIII, положительно остыв в любовном порыве к своей жене Катерине Арагонской и имеющий сколько-то там незначительных любовниц, вдруг увидел в свите своей жены фрейлину Анну Болейн. И ошалел от восторга. Все здесь не так, как принято, как быть полагается. Женщине того времени полагалось быть блондинкой, с ярко накрашенными щечками, покрытым белилами личиком, голубыми глазками и слегка подсурмленными бровками. А тут — какая-то черная галка! Лицо смуглое, как у арабки, волосы черные, цвета вороньего крыла, а глаза! О, эти дьявольские глаза, даже не карие, а самые что ни на есть иссиня-черные, испускающие… огонь! От этих глаз молодежь торопела и приходила в непонятный трепет и дрожала, как в лихорадке. Таково было влияние магических глаз Анны Болейн.

О глазах необыкновенных людей написано немало, ибо они — зеркало души. Много расписывалось о цвете глаз Екатерины Великой, и никто не мог окончательно решить, какого они цвета: «серые» — утверждали одни, «голубые» — другие, третьи шли на компромисс: «глаза у царицы серые, но с голубой поволокой». До сих пор никто не знает, какого цвета глаза были у Григория Распутина: «серые», «голубые», «сероватые», «глаза у Распутина белесые, но с такими глубокими глазницами, что самих глаз-то и не видно». Объяснить это явление просто: глаза принимают разные оттенки в зависимости от психического состояния его обитателя. Глаза Анны Болейн излучали огонь с опасным током, который разил. Они, глаза, парализовали или, наоборот, возбуждали. А как оживлялось ее лицо, когда кончалась скучная служба фрейлины и начинались балы! Какой-то романист заметил, что на балах, несмотря на сквозняки, женщины не простуживаются! Почему? Эта атмосфера праздничности, желание нравиться, радость, восторг, идущие изнутри прекрасных дам, вырабатывают в их организме какие-то гормоны, ну примерно такие же, как у влюбленных, надежно их защищающие от инфекций. Это не наш вымысел, дорогой читатель! Это подтверждают ученые! Под влиянием какой-то внутренней силы, нервного напряжения, что ли, лицо Анны Болейн так оживлялось, что она становилась неотразимой красавицей, перед которой никто не мог устоять. Добавьте к этому смех, звонкий и одновременно хрипловатый, а вместе загадочный и манящий, добавьте к этому ее меткие остроты, ее умение вести разговор, ее чарующую походку, ее движения, полные грации, и станет ясно, почему Генрих VIII, могущественный король, как гимназист, в нее влюбился. Да, Анна Болейн на пресном дворе Катерины Арагонской блистала, как жемчужина, только что вынутая из раковины. Знаете, дорогой читатель, есть такие вот интеллектуальные лица (почему-то они почти не встречаются у крестьянок) глубоко чувствующих натур. Вроде бы так, ничего себе особенного, даже некрасивы, но под влиянием какого-то внутреннего огня лицо вдруг озаряется, светится, становится неотразимым. Таким лицом обладала Наташа Ростова, жаль только, что актриса, игравшая в России эту роль, не сумела передать всю гамму «говорящих глаз и лица», значительно успешнее это сделала иностранная актриса, играющая ту же роль, Одри Хепбэрн. Такие глаза были у замечательной английской актрисы Вивьен Ли, обессмертившей свое имя в «Кануло с ветром», но истинный талант обнаружившей в «Мост Ватерлоо». На протяжении всего фильма мы ничего понять не можем: Вивьен Ли то неотразимой красавицей, да такой, что дух захватывает, предстает, то совершенной дурнушкой — все в зависимости от ее психического состояния.

Ну, у Анны Болейн в это время состояние духа было жизнерадостное и веселое. Еще бы! Служить вечно другим, быть приживалкой, чуть ли не бедной родственницей у королев, и вдруг почувствовать восторг и обожание могущественного короля! Наконец-то она почувствовала твердую почву под ногами! Только бы теперь эту птичку, этого капризного сокола короля из своих рук не выпустить! Хватит! Помыкалась по чужим дворам! Сначала с сестрой Генриха VIII во Францию фрейлиной поехала, когда та выходила замуж за подстарелого Людовика XII, потом, когда королева Мария оставила ее, пришлось перекинуться к королеве Клод, жене французского Франциска I и у той фрейлиной служить, а когда она умерла, пришлось, переехав на английский двор, у Катерины Арагонской фрейлиной маяться. Время уходит, а у нее никакой личной жизни. Вечно пологи чужих королев открывай и закрывай. А свой? Но наконец-то она влюбилась и с взаимностью в некоего Генриха Перси, а его родители в ужас от их любви пришли и категорически против женитьбы сына на такой неподходящей партии. «Да ее по положению не только в жены нашему сыну, но и на порог-то дома пускать нельзя», — решили и женили сына на другой. Пришлось Анне Болейн молча проглотить этот кусок разочарования, затаив злобу и ненависть на весь свет. Но никаких заманчивых реальных перспектив на будущее у этой бедной девушки нет. Ну кто же порядочный захочет на бесприданнице и низкого рода девице жениться? И вдруг сам король на нее свое благосклонное внимание обратил. Анна Болейн не дура, она-то знает, как подогреть быстрее все разрастающееся чувство короля. Очень просто. Не позволить ему наскучить своей особой. Вечно его провоцировать, держать в неуверенности и ни в коем случае, ну хотя бы первое время, не позволять сексуальную связь. О, Анна Болейн хорошо усвоила ошибки двух ее предшественниц: родной сестры Марии и Елизаветы Блаунт, родившей королю сына. Обеих, как только они наскучили королю, выдали замуж за провинциальных дворянинов и вон выслали из дворца. Ни в коем случае не стать временной наложницей — такая цель стала сейчас главной в мотивах поведения Анны Болейн. И начинается тонкое кокетство по всем правилам любовного искусства.

Тут вам и любовные записочки с демонстрацией своей «чистоты», и скромно опущенный взор, и нежное пожатие руки. Король, который ненавидел писать письма, вдруг садится за письменный стол и поздними ночами пишет ей одно за другим слезные письма, в которых уверяет Болейн в своей любви и как милостыню выпрашивает у нее ласку, нечто больше той, которую она ему в состоянии дать: поцелуи украдкой в темных коридорах королевского дворца.

Вот фрагменты писем Генриха VIII к Анне Болейн, когда она умышленно выехала в деревню: «Небольшое это удовлетворение за ту великую любовь, которую я к тебе чувствую, быть вдали от тебя, единственной особы во всем свете, которая мне так дорога». «Умоляю, сообщи мне о своих планах относительно нашей любви. Вот уже год как я жестоко ранен жалом любви и все еще не уверен — не проиграю ли, или найду место в твоем сердце. Но если ты захочешь быть моей возлюбленной, я сделаю тебя моей единственной госпожой, отбрасывая прочь всех, которые могли бы соперничать с тобой, и буду служить только тебе»[32].

Гордый, надменный король брошен на колени! Этого добивалась Анна Болейн, и триумф ее близок. Король безумствует от любви, задета его гордость мужчины, которому никогда и ни в чем не отказывали женщины.

Анна Болейн ни за что не соглашается на большее. Как? Она — честная девушка! Да и притом король женат, а она не намерена ломать семейную жизнь. О боже, да в чем дело? Жену можно… А тут еще его друг, французский король Франциск I, масла в огонь подливает, и такие его слова, сказанные вслух, Генриху VIII передают: «У моего доброго английского друга от того нет сына, что, будучи молод и красив, жену он держит старую и безобразную»[33].

Это, конечно, дополнило мерку. Генрих VIII решается на несколько более решительные шаги, чем до сих пор. И хотя по части конкретных любовных успехов он добился пока от Анны мало, в действиях своих — он решителен и конкретен.

Он в мае 1527 года призывает к себе кардинала Волсея и объявляет ему свою волю: расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской, он женится на Анне Болейн. Напрасно кардинал бросился перед королем на колени и со слезами на глазах умолял не делать этого. Король ответствовал холодно и кратко: «Дискуссии не будет».

Такому решительному шагу короля предшествовали следующие события. Разогрев до нужной ей температуры чувство короля, то есть когда он уже безумствовал от любви, Анна продолжает свою игру. После долгой переписки она якобы уже готова уступить чувству короля и в знак своей покорности и полная доверия к королю посылает ему маленький кораблик, ювелирную безделушку, символизирующую вручение ею своей судьбы Генриху VIII, как кораблик сдается на милость бушующей стихии волн. Затем в конце письма, отбросив всякую уже ненужную ей романтику, с трезвым практицизмом ставит свои четыре условия: 1) удаление всех прежних любовниц короля из дворца; 2) полная сепарация с супругой; 3) старания о разводе с Екатериной; 4) обещание супружества с Анной. Король на все согласен и пишет ей такие вот благодарственные слова за ласку и милость, какие Анна ему оказала: «Благодарю тебя за подарок так ценный, что ценнее быть не может. И не только за маленький кораблик, который несет одинокую девушку, но и за прекрасную интерпретацию этого дара и за покорность, за доброту. Мне, конечно, очень трудно будет заслужить такой дар, если не поможешь мне своей человечностью и добротой. Желаю этого, желал и всегда буду желать, служа тебе изо всех сил. И это мое твердое решение и надежда, согласно моему девизу: „Здесь или нигде“[34].

Анну забирают от Катерины Арагонской как фрейлину, и из вечных фрейлин она попадает в любимые фаворитки. Король ей дарит роскошный особняк с лакеями, прислугой, и вообще она теперь сама себе хозяйка. Анне Болейн шлются огромные драгоценности, снятые с шеи Катерины Арагонской. Курьер пришел к ней и без обиняков сказал: „Сударыня, то есть еще ваше величество, король требует возвращения драгоценностей, которые он имел неосторожность когда-то вам подарить“. Ну она по примеру Шатобриан, экс-любовницы французского короля Франциска I, перетапливать в комок их не стала, как сделала та, когда к ней с такой же просьбой обратились, она гордо встала, открыла шкатулку и молча отдала все драгоценности. Может, даже последнее ожерелье с шеи стянула. Носи, Анна Болейн, недолго тебе их носить! Скоро ты не только драгоценностей, а и самой шейки-то лишишься. Конечно, это наступит позже. Этот король вообще имел тенденцию богатые дарить подарки, потом, когда его любовная страсть проходила, жалеть о них и каким-то образом исправлять свои действия. Так, влюбившись в Марию Болейн, когда еще не знал ее сестры, он называет ее именем свой корабль. Но, перевлюбившись, заставляет закрасить первоначальное имя и написать на этом месте „Анна“. Благо фамилии закрашивать надобности не было — та же.

Семь лет, дорогой читатель, длилась дикая влюбленность короля, семь лет он как тигр боролся за права объявления брака с Катериной Арагонской недействительным, чтобы жениться на Анне Болейн. И вот, когда римский папа отказался признать его притязания, Генрих VIII в 1533 году официально женится на Анне и делает ее королевой. О, эта свадьба влюбленного и сохнувшего от любви короля! В историю мало вошло описаний такой пышной церемонии. Ну разве „Ледяной дом“ нашей русской царицы Анны Иоанновны, хотя там женили всего лишь шутиху Буженину с шутом Голицыным. А вообще-то шику на брачных королевских церемониях было мало. Ну выставят народу две бочки дармового вина, или в фонтан вина нальют, как это сделал Петр I при бракосочетании с Екатериной I, ну там пару волов зажарят, леденцы какие, с мелкими монетами смешанные, люду из окошек дворца кинут, ну пару преступников из тюрьмы выпустят, ну там смертную казнь какому разбойнику отменят, но чтобы с таким размахом, с такой пышностью, с такими тратами „галку“ королевой делать?

Генрих VIII на приветствие Анны-королевы соорудил кортеж из пятидесяти кораблей, где даже палубные балки были позолотой покрыты. Во главе кортежа неслась черная, с золотым ладья с механическим драконом, изрыгающим пламя, и разукрашенными, как новогодняя елка, огромными дикарями, изрыгающими какие-то вопли, должно быть, приветствие на дикарском языке. На другой ладье было золотое дерево, на ветвях которого сидел белый сокол — эмблема Анны Болейн. Сокол — гордая птица, с трудом дрессировке поддается, и эта непокорность характера пернатого как нельзя больше отвечала натуре Анны. В самой пышной по убранству ладье стояла Анна во весь рост в пурпурном бархатном платье, а за нею следовала ладья Генриха VIII.

Народу дали четыре дня на гулянье и пиршества, для коих целей выставили зажаренных волов и море бочек вина. Приблизившись к берегу, Генрих VIII торжественно берет Анну за руку и вводит по ступенькам лестницы в Гринвич. Отныне это ее законный королевский дворец. Семь лет она этого мгновения дожидалась. Скромная „приживалочка“, на которой простому дворянину жениться было зазорно, поймала в свои сети могущественного короля! Такое и в сказке не снилось! И началась счастливая жизнь, хотелось бы нам написать, но не напишем, потому как неправда это, а то счастье, когда король почти не выходил из королевского алькова, не длилось долго. Скоро начнутся дикие семейные сцены, мало чем отличающиеся от повседневной жизни мещан. Только здесь столкнулись два гордых, независимых характера и ни один не желает уступать другому даже в мелочах, без которой-то уступки семейная жизнь немыслима даже у монархов. И очень часто придворные были свидетелями диких воплей с ломкой ваз, раздающихся из королевского алькова, с блаженными стонами смешанными. Это Анна Болейн после очередной ссоры мирилась с супругом в жарких объятиях. Кроме того, стала обнаруживаться в характере Анны черта, которая ранее была укрыта под маской светской любезности и сознания своего бедного зависимого положения, — ее истеричность и надменность. Почти всех придворных сумела вооружить против себя королева, и если раньше Катерину Арагонскую называли „доброй“ королевой, то Анна стала „злой“ королевой.

А с Катериной Арагонской — плохо! Плохо и в физическом, и психическом смысле. Анна доходит в своей истерии даже до того, что почти открыто призывает короля отравить Катерину, а Марию обещает выдать замуж за… лакея. Страдания физические и психические так смешались, что свели Катерину в могилу. Перед своей смертью она пишет письмо Генриху VIII, и мнения насчет его реакции разные: одни историки, во главе с К. Биркиным, утверждают, что король с большим чувством раскаяния прочел это письмо, другие, наоборот, приводят сказанные Генрихом VIII слова после смерти Катерины: „Наконец-то сдохла старая карга!“

Верить беспрекословно тем и другим мы не будем. Конечно, король скорее обрадовался, чем огорчился смертью Катерины, навсегда освободившей его от „греховного брака“, ведь по Библии, если мужчина женится на вдове своего брата, их брак будет бездетным и „нечистым“. Растущая дочь Мария — не в счет. Генриху VIII нужен наследник, и все свои надежды он возлагает теперь только на вторую жену, молодую Анну Болейн. Этот брак, заключенный с такими трудностями, с такими неимоверными усилиями и такой неземной любовью, уж, наверное, угоден господу богу! Ошибся Генрих VIII! И пока он у себя в кабинете прочитывает предсмертное письмо Катерины Арагонской, Анна Болейн проводит „чистку“ своего дворца!

Вот письмо Катерины Арагонской Генриху VIII:

„Дражайший король, государь и любезный супруг! Я нахожусь теперь в таких обстоятельствах, что готовлюсь предать свою душу в руки создателя и так скоро освободиться от того тела, которому причинили Вы великие болезни и горести. Но как бы они велики ни были, однакоже никогда не в состоянии не только что погасить, но даже охладить ту любовь, которую я к вам всегда питала и буду питать по смерть свою. Сия — то любовь, соединенная с супружеским долгом, обязывает меня теперь писать Вам. Я прощаю Вас. Прежде, нежели испущу я последнее свое дыхание, прошу не отказать в милости — имейте попечение над принцессой Марией, Вашей и моей дочерью. Будьте хорошим для нее отцом. Оканчивая сие, уверяю, что люблю Вас сердечно и желаю только того, дабы по стольких горестях свет сей оставить, с некоторым удовольствием увидеть Вас и умереть в объятиях Ваших“[35].

Через два дня, в 1536 году она умирает в возрасте пятидесяти лет.

По народу поползли слухи, что король отравил Катерину. Не обошлось, конечно, без помощи „галки“. Но это он, народ, напрасно. Отрава — не оружие Генриха VIII. Это вам не Екатерина Медичи. У английского короля основное оружие — топор, меч и громкое судебное дело. Исподтишка он убивать не умеет, это противно его человеческой натуре. Но конечно, сплетни сделали свое дело. Анну Болейн начинают искренне ненавидеть. Она в это время свои порядки во дворце наводит: шутов, обезьянок и попугаев вон из дворца, их место заняли маленькие собачки! Маленьким собачкам почет и уважение! И как это она осмелилась уничтожить институцию шутов и карлов? Ведь они — шуты и карлы — необходимый ассортимент королевского дворца, возросли до ранга государственной институции и, перефразируя старую истину, что проститутки были, есть и будут ровно столько, сколько существует человечество, скажем, шуты были, есть и будут, ибо их задача смешить, а смех, по определению Горэя, — потребность человека. Так что Анна Болейн истинную революцию во дворцовой жизни произвела, прогнав карлов и шутов. До нее никогда уважающая себя аристократка без свиты с арапами, карлами и шутами из своего особняка не выйдет. И соревновались друг с дружкой наперебой. То у одной дамы замест лакея на подножках кареты карлик стоит, то у другой он и обезьянка роли камеристок выполняют и чулки на даму натягивают, то у третьей, а конкретно, у королевы Марго, карлик почтальоном служит: носит любовные записки от герцога Гиза королеве Марго и обратно. С незапамятных времен карлы и шуты служили при дворах, и это была трудная, но хорошо оплачиваемая должность. Это вам не те шуты и карлики, которые при нашей русской царице Анне Иоанновне совершенно деградировали: только и знали, что бутузить друг друга да за волосья таскать. Ну иногда еще, встав на корточки, прокудахтают еще курицами и ручками помашут, будто крыльями. Но большее от них Анна Иоанновна не требовала. Ее интеллект вполне удовлетворялся этими грубыми шутками. Но как же сложна и многообразна должность карликов и шутов у других монархов! Александр Македонский, военный человек и вечно в завоевательских походах, всегда возил с собой карлов и шутов, и именно они своими остроумными шутками вместо грузинского тамады развлекали гостей во время его бракосочетания с персиянкой Статирою, и будьте уверены, от их шуток требовался фейерверк остроумия, быстрого парирования и метких замечаний. Никакими тасканиями за волосья они бы не отделались.

Особым остроумием славился шут Хикот при дворе Генриха III Французского, который потом и к Генриху IV перешел и стал его любимым шутом. Александр Дюма с юмором описывает сценку, разыгравшуюся между этим шутом и Генрихом III: „Королевский дворец, Лувр. Хикот возвращается откуда-то, входит в покои короля, разговаривающего со своим фаворитом Квелусом, и без слова начинает есть сладости из серебряной вазы. „Вот и ты, Хикот, — закричал гневно король, — бродяга и ленивец“. — „Что ты говоришь, сынок? — спрашивает Хикот, кладя забрызганные грязью сапоги на королевское кресло. — Ты, наверное, уже забыл возвращение из Польши, когда мы убегали, как олени, а польская шляхта, как собаки, гналась за нами. Гав. Гав! И что же ты сделал в мое отсутствие? Повесил ли хоть одного из твоих подлизывающихся молодчиков? Ой, извините, господин Квелус, я вас и не заметил“. — „Что ты делал все это время? — спрашивает король. — Я тебя везде искал“. — „И наверное, ты начал поиски с Лувра?“ — как ни в чем не бывало спрашивает Хикот“[36].

Такие свободные разговоры мог вести с королем только, конечно, шут. Считалось добрым тоном не реагировать на критику шута. А если король наказывал своего шута за его злой язычок, значит, он был негоден звания монарха. Вспомним, что даже у самого грозного царя, грознее некуда, нашего Ивана Грозного, шут мог сказать: „Поешь, государь, мясца в постный день. Тебе ведь не привыкать. Ты и так каждый день мясо бояр пробуешь“. Но бывали короли, которые за дерзость жестоко наказывали шутов. Павел I, сын Екатерины Великой, выслал своего шута в Сибирь за то, что тот осмелился сказать, что из-под пера царя выходят бестолковые указы, а Фридрих Вильгельм I насмерть замучил своего шута Якова Гудлинга за то, что он осмелился критиковать императора. Придумал ему пытки не меньшие, чем для государственных изменников. Сначала, когда тот был в „ласках“, именовал шута бароном и даже президентом академии наук, а затем, разгневавшись, одел его в цирковую одежду, напялил на голову козий парик, приказал целовать точно так же одетую обезьяну, наконец, прижег ему ягодицы докрасна разогретыми сковородами. Когда от мучений Гудлинг умер, приказал вложить тело в бочку с вином и так похоронить.

Герцог Анжуйский. Художник Жан Декур.

Нередко шуты, приговоренные королем к смертной казни, избегали ее благодаря своей находчивости. Шута-карла короля Ломбардии Бертольда с трудом отыскали на египетском ли, персидском ли рынке по продаже шутов и привезли во дворец в тот самый момент, когда король кушал обед с придворными дамами. Дамы ужаснулись этому маленькому горбатому уроду с мордой Квазимодо и начали бросать в него куски мяса, кости, корки хлеба. Шут обиделся и уходя сказал: „Я думал, что король мудрее, а он мало чем от меня отличается“. Услышав это, король приказал Бертольда повесить, но, будучи королем справедливым, разрешил карлу изложить свое последнее желание. Карл попросил, чтобы ему самому разрешили выбрать дерево для своего повешения. Король согласился. Но исполнить приговор не смогли: карл выбрал хиленькую сосенку в 60 см, так что она была даже меньше его роста. Король, любивший находчивость, простил шута и сделал его своим надворным шутом. Но отношения его с дамами никак не улучшались, и те раз захотели жестоко избить карла за его злой язычок. Когда они его связали и хотели бить палками, он закричал: „Смелее! Первой будет дама, которую я сегодня ночью в ложе с королем видел“. Ни одна дама не посмела быть „первой“, и Бертольд благополучно избежал ударов палками. Не забыл он и плохого отношения к нему королевы и, когда умирал, наделяя своих друзей подарками, закричал, что королеве он завещает… свою венерическую болезнь.

Также находчивостью спас свою жизнь от смерти и один шут, который, приговоренный к смертной казни, с разрешения короля сам, в знак особого милосердия, выбрал себе смерть, не колеблясь, он ответил, что выбирает смерть от старости.

Карлы и шуты должны быть умными и смешными. Прямо великое и смешное в одном. Нелегкая задача, даже для философов, не то что для карлов, не правда ли? И у них одно с другим часто смешивалось, и, не утруждая себя излишним умом, многие карлы и шуты ограничивались самыми вульгарными, грубыми шутками. Шут Генриха II Строззи прославился тем, что ловко мазал салом бархатные камзолы придворных кавалеров. „У тебя вся спина белая“, — говорила Эллочка Людоедка. Карл Строззи мог сказать: „У тебя вся спина сальная“.

На мирном феррарском дворе Лукреции Борджиа карлица-шутиха просто сидела на столе и рассказывала сказки, а вот у Людовика XIV было шумно. Там не столько карлы и шуты над придворными издевались, сколько наоборот. И вот что выделывал с карлицей дофин, то есть наследник короля, как нам Сен-Симон сообщает: „Была во дворце шутиха Пагнаш. Старая, брюзгливая, почти слепая. Для забавы ее зовут к королевскому ужину. Все дразнят шутиху, а она грубо ругается. Это возбуждает смех. Принцы и принцессы суют ей в карман, почти слепой, кушанья, льют соусы, которые текут у нее по платью. Была одна породистая шутиха Шаррот, грубая и грязная, которая дралась со своей прислугой. Что с ней проделал один раз дофин: положил под нее петарду и хотел выстрелить. Его с трудом уговорили не зажигать. В другой раз забрались ночью в спальню и забросали ее снежками, так что она дословно плавала в своей постели“[37]. Ничего удивительного, что такие забавы с карлами и шутами могли ударить в дворцовый этикет и Людовик XIV во имя сохранения чопорного этикета ликвидировал должность карла в Версале. После таких шуток над несчастными карлами и шутами ничего удивительного, что были они нередко злыми и мстительными. И особенно прославился своей мстительностью карл Бебе при опальном польском короле Лещинском. Этот Бебе выбросил из окна любимую его собачку только потому, что приревновал: ему показалось, что хозяин больше уделяет внимания собачке, а не ему. Ну и умер от своей неукротимой злости в возрасте двадцати трех лет глубоким стариком, как вскрытие показало.

При Петре I шуты и карлы должны были хорошо ориентироваться в политической ситуации России, клеймить все старое и прославлять все нововведения запада. Шут и карлик обязан был быть знаком с народным фольклором: при разговоре употреблять не только мудрые иносказания, но и сыпать пословицами, поговорками, прибаутками. Каждая его шутка должна быть остроумна. А если нет — быть ему поротым ремнем. Одевали их в яркие одежды. На западе в жакетки, вырезанные остроконечными углами желтого и красного цвета. Допускался и зеленый цвет. Вспомним, что фаворит Анны Иоанновны Бирон любил именно эти „попугаевы“ цвета и не только сам щеголял в желтых с зеленым и синим камзолах, но и своих подданных заставлял носить эти цвета. Шестая жена Генриха VIII Катерина Парр несколько разнообразила одежду карлов и шутов, самолично сшив карлицам красные юбочки. На жакетку карла надевалась деревянная позолоченная шпага, на спине он носил свиной пузырь с вложенным туда сухим горохом. И вот одетый таким образом в цвета, символизирующие бесчестность, презрение и низость, шут и карлик должен был умным философом вступать в беседы, давать королям советы, ба — критиковать монархов разрешалось только шуту и карлику и в каждом звоне своих бубенчиков на остроконечной шапке демонстрировать лояльность и любовь к монарху.

Должность шута и карла хорошо оплачивалась, ибо это была государственная должность и служба далеко не легкая. Во Франции шуты появились только в четырнадцатом веке, в России и других странах — значительно раньше. Чем безобразнее карлик, а это своеобразный вид шута, тем лучше. За их безобразием дико охотились и дорого платили. И те родители, которые заточали своих трехлетних детей в фарфоровые вазы без дна и в таком виде, ночью, кладя вазу на бок, „растили“ несколько лет, пока не формировался уродик, готовый для потребности рынка, о которых-то уродах нам описывает Виктор Гюго в своем знаменитом „Человек, который смеется“, — отнюдь не единичное явление. Многие шуты и карлы вошли в историю не безымянными лицами — они составили себе имя. Чем безобразнее и меньше карлик ростом — тем лучше. Вот английская королева Виктория „навосхищаться“ не может: ей только что прислали из Америки карла Чарльза Статтона, и подумайте только, он имеет всего шестьдесят сантиметров роста. Ну что за редкостная диковинка между говорящими попугайчиками и маленькими собачонками! Ведь его — хоть в муфточке носи! Вот радуется Екатерина Медичи: она получила от польского короля двух карлов, а один из них Полякрон — это же истинное произведение искусства: роста в семьдесят сантиметров, умеет танцевать, играть на скрипке и говорит по-французски и по-немецки. Вот великая австрийская Мария-Тереза — мать шестнадцати детей в восторге берет на руки карлу Жужу, сажает его к себе на колени и спрашивает, что он считает в Вене особенным. „Видел на свете много удивительных вещей, — отвечает карл, — но самое удивительное, что я такой малый человечек сижу на коленях „большой“ государыни“.

Начинкою в пирогах быть — это уже для карлов традиционно. Это стало само собой разумеющимся, и никого этим не удивишь. И если во время пира вносят огромный пирог, знайте, что через минуту его осторожно разрежут, из него выскочит карлица или карл, а иногда и парочка совместно и начнут на столе среди грязных тарелок грациозно танцевать менуэт. Каково карлу сидеть начинкой пирога, никто не удосужился ни описать, ни понять. А его мучает разноречивое чувство: его могут подогревать в печь поставить, могут на пол уронить, могут, наконец, так нефортунно разрезать корку, что его тело на два куска разделится. И именно в насмешку над этой практикой сажания карлов в пироги карл французского короля Франциска I свою шутку преподнес. Брюска, так карла звали, пригласил гостей, обещая им роскошный пир. А когда гости явились, голодные, конечно, и истекая слюной, перед каждым из них поставили по одному соблазнительному пирогу. А когда гости в нетерпении свои пироги разрезали, желая быстрее насладиться трапезой, то у одного вместо начинки оказалась уздечка от коня, у другого копыта, а у третьего и вовсе что-то несуразное: какие-то рога неизвестного животного. Понимай как хочешь этот своеобразный намек!

Да, карлы были хорошим и дорогим товаром. Их привозил из Египта, где ими торговали, как зерном. Посылали за ними в монаршьи дворы во все стороны света: в Индию, в Россию, потом их собирали в Каире, где подготавливали для продажи: учили придворным манерам и другим искусствам.

Но мало кто знает, что самая главная служба карлов — это удовлетворять сексуальные развращенные вкусы своих господ. Одна дама покупала карлов, потому что любила им давать пососать свою грудь, и такой страстью отличалась одна из придворных дам Екатерины Медичи. Она даже на балу, отойдя в сторону, брала своего карла и прикладывала как младенца к своей груди. Другие карлы залезали дамам под юбки и щекотали их там. Но бывали и такие феномены — карлы, которые, несмотря на свой маленький рост, обладали весьма непомерным фаллосом. Они служили элементарными любовниками. У Карла V, французского короля, было всего три карла, но один исключительный: „маленький, да удаленький“, — можно было бы про него сказать. Все дамы мечтали хотя одну ночь провести с Сен-Лежье, так звали карла. Слухи о ночах, проведенных с ним дамами, передавались друг дружке на ушко, и они хором утверждали, что нечто бесподобное, „еще никогда такого не испытывали“. Но на этом поприще — сексуального удовлетворения дам — не справился малый карлик Екатерины Медичи.

Писатель Робин так об этом описывает: „И дамы в течение всей ночи соревновались друг с другом, чтобы меня в любовный экстаз ввести, но это не удалось ни одной. Я не мог их удовлетворить, хотя, бог мне свидетель, старался как мог. Дамы начали меня осыпать всевозможными ласками, но я, идя на них охотно, срамотное потерпел поражение“[38].

И вот такую могущественную институцию Анна Болейн разрушила. В ее дворце ни карлам, ни шутам места нет! Собственно — она деструктивная сила! Ну что она ввела на английский двор? Ничего, ровным счетом. Черные платья, которые она носила и которые были ей к лицу, не принялись. Многие королевы вводили различную моду иногда случайно, иногда сознательно, но она на целые столетия прививалась при дворах и даже „путешествовала“ за границу. От Анны Болейн не перенялось ничего. Правда, она царствовала недолго: всего три с лишним года. И все эти годы она, бедняжка, с большим или меньшим успехом старалась быть хорошей женой и даже беременела часто, но сына, так необходимого королю, так и не смогла ему родить. А он был абсолютно уверен в этой своей возможности: ведь у него от фрейлины своей первой жены Катерины Арагонской растет сын. И совсем обезумев от восторга, король не только дает малютке звание герцога Ричмонда, но делает первым пэром Англии и даже награждает… чем бы вы думали? Ни больше ни меньше, только высочайшим английским орденом Подвязки. И это был единственный в мире малютка-орденоносец, который, еще сосав соску и мочившийся в пеленки, носил орден.

То-то с огромной радостью и нетерпением король ожидает рождения Анной наследника. В 1533 году — разочарование полное. Анна рожает девочку Елизавету. А это значит, что на английском дворе растут у Генриха VIII две дочери: Мария от Катерины Арагонской и Елизавета от Анны, и ни одного наследника. Король был так разочарован, что, не стесняясь ни придворных, ни не оправившейся еще после тяжелых родов Анны, кричал: „Боже мой, как ты могла мне, мне родить не сына! Лучше бы сына, слепого, глухонемого, калеку, но сына! Идиота, но сына!“[39]

В самом деле, слепой или идиот сын королевством вполне мог править, чего история давно стала доводом, но вот женщины тогда еще редко правили, и нужны были специальные обстоятельства, чтобы им было разрешено на королевский трон сесть. Эту препону разрушит сам же Генрих VIII, разрешивший вступать на английский трон дочерям королей, если наследников мужского пола нет, и Мария, дочь от Катерины Арагонской, и Елизавета, дочь от Анны Болейн, с рождением которой он сейчас не может примириться, со временем станут английскими королевами. Но много с тех пор времени утечет, когда появится закон, дающий права на королевский трон женщинам. Вообще-то рождение дочерей королями почиталось как величайшее зло, и они даже соболезнования письменные друг другу по этому поводу выражали. Можно только пожалеть этих бедных королевен, остающихся старыми девами, уходящими в монастыри или, на худой конец, становящихся политическим товаром, когда шестилетних девочек обручали с пятидесятилетними заморскими принцами или королями. А и такое в истории мира встречалось!

Но, как умный человек, Генрих VIII решил, что нечего „ломать копья“ из-за рождения Анной дочери: жена молодая, еще появится наследник. Не появился. Через год у Анны произошел выкидыш, еще через год второй, потом вообще случилось то, что возмутило Генриха VIII до глубины души и положило начало их концу: у Анны трехмесячный выкидыш и, представьте себе, мужского пола! О, этого король уже стерпеть не мог! С этого момента его любовь к Анне, несколько уже надтреснутая ее скандалами, истерикой и чрезвычайной надменностью, испарилась, как камфара. Он уже не только не любит Анну, но он ее ненавидит. И пусть была бы она невинна, как ангел, ее участь уже предрешена. Ей отрубят голову не за какие-то там правдивые или мнимые вины, но именно за то, что она не родила королю сына. И кроме того, так надсмеяться над королем, охваченным прямо какой-то навязчивой идеей фикс с рождением наследника, что умудрится потерять трехмесячный плод мужского пола. Анна в слезы и оправдывается тем, что новое увлечение короля Джейн Сеймур, которая была фрейлиной у Катерины Арагонской (вот где место — расположилась фабрика фавориток, что ни фрейлина Арагонской, то любовница короля!), особенно когда король держал ее на коленях, довело Анну до отчаяния и способствовало выкидышу.

Да, король сейчас увлечен Джейн Сеймур и скрывать это не собирается. Анна больше его не интересует, особенно если учесть, что она полная ее противоположность: и внешне и по характеру. Блондинка с медовыми волосами, голубыми глазами и молочно-белой кожей! И к тому же тиха, покорна, с опущенным взором, а когда с поднятым, то в нем прочитывается обожание короля. Как тут не влюбиться, если сердце короля так истомилось и устало от постоянных капризов и истерик Анны. У этого короля вечная потребность соединять невозможное: неземную страсть с платоническим обожанием и неплатоническим вожделением! Он пишет Джейн Сеймур любовные письма и предлагает ей стать его любовницей. Но на страже стоят ее братья. Им надо во что бы то ни стало через сестру „вскарабкаться“ несколько выше по социальной лестнице, и они, изучив досконально характер короля, решают точка в точку повторить сценарий Анны Болейн в любовном флирте. Вот: „Ни в коем случае, ни за какие коврижки не иди в постель с королем“, — улещивают ее с двух сторон братья Эдвард и Том Сеймуры. Кокетничать можно, кокетничать с королем братья сестре позволяют и даже поощряют, ну там губки для невинного поцелуя подставить, на колени к королю сесть, грудь слегка расстегнутую дать подержать, это, конечно, само собой разумеется, но не больше. „Ниже пояса — нельзя“, — строго наказывают братья, и Джейн Сеймур, которая ни за что сама бы не додумалась до такого тонкого кокетства, строго следует предписаниям братьев. Короля надо разогреть до красного или даже белого железа, чтобы ему от его страсти белый свет не мил показался, а потом… „Потом, сестричка, и королевой стать можешь“, — уверяют они Джейн Сеймур, уже почувствовавшие первую ласточку охлаждения в отношениях Генриха VIII и Анны Болейн. Впоследствии за способствование королю встречам с Джейн Сеймур оба брата получат высокие звания при дворе, а Эдвард даже станет королевским постельничьим, что было очень тогда почетной и высокой должностью, но сейчас им надо еще выиграть битву в неравной борьбе в сердце короля между Джейн и Анной. Джейн строго следует предписаниям братьев. Она письма короля не читает, отдает их ему обратно нетронутыми, но со слезами в голосе говорит ему о единственном своем богатстве, „женской чести“, и просит его величество не покушаться на нее, ибо она готова тысячу раз своей жизни за короля лишиться, но не своей невинности. Видите, как хорошо дама защищает свое единственное богатство. Король не насильник, он сам прекрасно знает, как для девушки того времени необходима девственность. Он и пятую-то свою жену на плаху пошлет из-за отсутствия девственности. Конечно, сделает это он по всем законным правилам. Он там не будет как варвар Иван Грозный разгонять кибитку с царской невестой и толкать ее в прорубь из-за отсутствия у той девственности. Без всякого суда там и разбирательства утопил, и все. О нет, у Генриха VIII будет долгое и тщательное следствие с выслушиванием многочисленных свидетелей, с прокурорами и защитниками, как цивилизованному государству пристало. Итак, оказывается, девственность у королев играла большую роль в их дальнейшем семейном королевском алькове, что мы, рискуя навлечь недовольство читателя, несколько задержимся на этом вопросе. И пока Анна Болейн ревностью дико мучается, а Джейн Сеймур на коленях короля невинно посиживает, а братья Сеймур свои козни в любовном флирте „строчат“, заглянем в другие страны, где и девственницам и недевственницам, но только молодым девочкам ох как трудно на свете жить было.

Абсолютными девственницами полагалось быть римским весталкам — хранительницам божьего огня. В весталки посвящались девушки из самых знатных римских семей, ибо это была почетная должность, дающая огромные права. Например, если едущий на смертную казнь осужденный по дороге встречал весталку, казнь отменялась и осужденный получал свободу. Но и требовалось от весталки нечеловеческого: абсолютное целомудрие в течение тридцати лет, столько она богам должна была служить. И если какая красивая весталка, не сумевшая со своим любовным чувством справиться, нарушала свою девственность, она, во-первых, сама должна была в этом добровольно признаться и, во-вторых, принять мученическую смерть — быть заживо закопанной в землю. Весталку, роскошно одетую, сажали на носилки, выносили через форум, потом подходили к подземелью, где боги обитали, приставляли лестницу, и она спускалась глубоко вниз. В маленькой келье ей оставляли немного лампадного масла для светильника, ставили на стол кружку с водой и кусок хлеба, и здесь, на железной узкой кровати, она должна была медленно умирать от голода, холода и отсутствия воздуха, поскольку отверстие в подземелье засыпали землей.

В Риме существовал обычай, что казнить смертью можно было только „неверную“ весталку, но ни за какое преступление нельзя было казнить девственницу. И очень часто, когда надо было истребить императору какую неугодную семейку патриция, включая его девственную дочь, палачам предписывалось перед казнью таких девиц быстро сексуально „обрабатывать“, превращая в недевственниц. Эротический писатель шестнадцатого века Брантом пишет: „Тиберий любил смотреть такие казни и наслаждался, наблюдая, как осужденных по его приказу красивых девственниц прилюдно оскверняли насилием, а затем лишали жизни“[40].

Но варварство римских законов известно. А вот Франция так жестока не была, и там девственницу кощунственными законами не оматывали, а чтили вполне реально. Если девственница по дороге на казнь встречала осужденного и из акта милосердия соглашалась выйти за него замуж, тому даровалась жизнь. И сцена из знаменитого романа Виктора Гюго, когда Эсмеральда, повстречав бродячего поэта, которого вели на казнь, спасла ему жизнь своим согласием выйти за него замуж, не вымысел великого писателя, а реальная правда. Чистота должна быть почитаема — как бы гласил закон, много почерпнувший из древней мифологии, по которой редкий мифический зверь единорог, белый, причем, нотабене, из рога такого зверя у Ивана Грозного был сделан посох, охраняющий его от болезней, но не могущий в результате царя охранить, потому как русский жестокий царь заживо гнил, стоял, как вкопанный, перед девицей. Даже ученые умудрились в этом пристальном взгляде единорога найти какое-то сходство со взглядом смертельно влюбленного юноши. Ни за что и никому, по преданиям, не удалось поймать единорога. Поймать его можно было только в тот момент, когда он влюбленными глазками „глазел“ на девицу.

Африканцы тоже ценили девицу, и с немалой пользой для своего племени. Когда у них высыхал ручеек, они выбирали наиболее красивую девственницу и устраивали паломничество. Девица входила в высохший источник, умоляла своего божка во имя ее чистоты послать дождь, дождь посылался почти мгновенно, и ручеек снова наполнялся водой.

Эти языческие народы так ценили девственность, что нередко какую девушку замуж выдавали только за божество. И таким божеством мог быть обыкновенный камень, по форме напоминающий человека. Тогда со всеми ритуальными обрядами девушка становилась женой этого камня. И так, одиннадцатилетняя девушка из Перу после трехдневных брачных увеселений стала женой камня, превратилась в божество, и с тех пор только через нее передавались жертвы божеству. Так что, если какая неудовлетворенная „каменным“ отношением к своей особе мужа жена и скажет в горячке: „За камень, не за человека, замуж вышла“, — принимайте, мужья, как высшую похвалу, вас возвели в ранг бога.

Многие африканские, новозеландские и австралийские племена такое огромное внимание уделяют девственности, что этот аргумент становится единственной гарантирующей возможностью девушки выйти замуж. Девочки, родители которых гарантируют ее девственность, должны подвергнуться особой татуировке, ходить голыми, у них обрезают клитор, который засушивается, завязывается в тряпицу, и эту „ладанку“ она должна носить на шее до тех пор, пока не выйдет замуж. Жених и его родители знают: такая обрезанная девочка с ладанкой — стопроцентная девственница. Обрезание клитора практикуется повсеместно у многих африканских и австралийских племен до сих пор и часто происходит в страшных условиях отсутствия элементарной гигиены и обезболивающих средств. То есть „наживо“ режут девочку семи-восьми лет или „наживо“ зашивают ее половую щель. Такой девочке с раннего возраста прививается сознание, что ее роль — это служить прихоти мужчин. Причем мужчина, который брал ее в жены, должен быть абсолютно уверен в ее девственности. Доказательством этого служит инфибуляция, или проще — вырезание клитора и зашивание половой щели. Да, варварскому обычаю показалось мало только вырезать клитор. Нужны более явственные доказательства „нетронутости“. И вот на маленькой девочке производится страшнейшая, гнуснейшая дикая и болезненная операция, часто без наркоза: зашивание мочеиспускательного отверстия. В ее половом органе оставляют только маленькую щель для испускания мочи тонкой струйкой. Ни один мужской орган в нее поместиться не может. Несколько дней прооперированная девочка лежит неподвижно со связанными ногами, пока на раневой поверхности не образуется рубец. Все! Теперь до выхода замуж ей надо ходить с таким рубцом, а когда придет время полового созревания и ее станут выдавать замуж, будущий супруг и его семья во главе со свахой должны убедиться в наличии рубца. Теперь его можно разрезать острым ножичком, и девушка для дефлорации, то есть для нарушения девственности, приготовлена. Вы, дорогой читатель, будете введены в заблуждение, если вас будут уверять, что так было в древнейшие времена. Так есть до сих пор, и никакие гуманные организации, красные кресты и прочие не в силах искоренить этот варварский обычай. И даже право дефлорирования невесты вождем племени до сих пор сохранилось в африканских племенах. И так рекламируемые Канарские острова, побывать на которых — голубая мечта туристов и где „земной рай налицо“, сохранили этот скверный обычай.

Девственность высоко ценится и в супружеском ложе, и в борделе. За девственницу клиенты хорошо платят. Неизменный Дон Жуан-Казанова охотно покупал девственниц у их отцов, чтобы потом отправить их несколько дальше — чаще на королевский двор, и научился не хуже осторожного гинеколога проверять ее наличие у девушек: „Купив у одного крестьянина его дочь за 100 франков, он приказал ей раздвинуть ноги и проверил — не нарушена ли девственная плева, после чего письменно подтвердил это за подписью отца девушки и его, господина, купившего ее“, — о чем он сам цинично повествует нам в своих воспоминаниях. „Горе тебе, невеста, если ты не девственница“, — говорят в Персии. И в таком случае жена может быть изгнана после первой брачной ночи на основании простого заявления супруга. В Болгарии несколько либеральнее подошли к этому обычаю. Если жених громко оповещает о позоре невесты, родители попросту обязаны увеличить ее приданое. И на этом дело кончается. В России — вы знаете, дорогой читатель, как было в России! Когда перестали простыни публично после брачной ночи показывать? Совсем недавно, кажется! В западных странах до девятнадцатого века тоже с этим строго было. И первая брачная ночь английской королевы Анны Нервиль со своим супругом Эдуардом Уэльским — отнюдь не исключение. „Анна помнила разочарование, какое постигло Эдуарда в их первую брачную ночь. Он откинулся на подушки и долго не сводил взгляда с ночника под пологом. Потом вдруг проговорил с необычайной суровостью: „Никогда не думал, что мне придется взять в жены шлюху“. Анна заплакала. Эдуард не глядел на нее, затем встал и, вынув из ножен маленький кинжал, сделал надрез на предплечье. На простыне появились пятна крови, и он, по-прежнему не глядя на новобрачную, сказал: „Честь принцессы Уэльской не должна быть запятнана подозрениями“[41].

Такие мистификации совершались очень даже часто. Ибо раз многим надо, чтобы девицы были девственницами, — они ими будут. И начал развиваться промысел по превращению недевственниц в девственниц. Так что мы с полным правом можем сказать словами Бокаччо: „Девка употребленная, что луна новорожденная. Та, что ни месяц, родится, а эта, глядишь, — все девица“[42].

Способов было много. Тут и специальные травы и мази, уменьшающие влагалищные отверстия, и механические операции по зашиванию половой щели и искусственной девственной плевы. И как бы иногда юмористически не были эти примеры представлены писателями — это дикий страшный метод не лучше практикуемых в африканских племенах. Ги Бретон информирует со свойственным ему юмором, как при дворе Наполеона III один из его придворных, решивший провести ночь с девственницей и дорого за нее заплативший, вполне удовлетворенный услугой, случайно подошел к зеркальному столику в комнате девицы и, увидев на нем жирную мазь, решил смазать ею свои запекшиеся губы. Каково же было его удивление, когда губы слиплись до такой степени, что весь рот представлял собой лишь маленькое отверстие, что туда не пролезал даже палец“[43].

В древности использовали кору дерева мудьи, имеющую тенденцию сжимать предметы. Существуют народные способы определения девственности. Еще Овидий указал на то, что если девица лишена невинности, то ее шея становится толще. Тогда надо надеть нитку через голову, измеряя толщину шеи между затылком и губами. Если ее нельзя снять через голову — это доказательство, что девушка сохранила девственность[44].