1957
«В то далекое загляни-ка…»
В то далекое загляни-ка. Там зверей и птиц голоса. Земляникой да костяникой в Зауралье полны леса. Дружной стайкой идут ребята. Рдеют ягоды в туеске. Отпечатаны лунки пяток между соснами на песке. Семилетним да восьмилетним нет и дела еще до забот. Но бойчее других, но приметней в этой стайке парнишка идет… В то далекое загляни-ка. Вьется тропкой лесная гать. Он с винтовкой в руках и с книгой — людям счастье идет искать. С добрым сердцем, открытым взглядом он идет и идет сквозь года. Рядом смерть проходила, и рядом пострашней проходила беда… Вспомнить это — и сердце стынет. Пусть невзгоды встречал не один, нелегко он пришел к вершине неподкупных своих вершин. 1961
ЛАДОНЬ
Ладонь Большая мужская. Ее — Отчетливы и грубы — Линии пересекают, Дороги твоей судьбы. Она от кирки и лопаты грубела, На женской груди робела. Ладонь — это жизни слепок, Годов пролетевших следы… В нее запрокинется небо, Когда зачерпнешь воды. Она широка, пятипала. Плывешь — рассекает реку. В армейском строю прикипала Под знаменем красным к древку. Она — Чтобы гладить ребенка С любовью, тревогой отца… И чтобы пощечиной звонкой Обжечь подлеца. Округлое, как планета, Покоится яблоко в ней. Пускай же ладони этой Не будет на свете честней. 1963
БЕЛОЯРСКАЯ АТОМНАЯ
1 Видать, Пышма бежать устала и приняла людскую власть: у Белоярки морем стала, до горизонта разлилась Уральскою голубизною и нее глядится небосвод. Неровной кромкою лесною окаймлено сверканье вод. Через него мостом горбатым ночь перекинет Млечный Путь. Там станция стоит, и атом в ней трудится — не кто-нибудь. 2 Она стоит почти в соседстве с моей деревней Щипачи, где и сейчас, как было в детстве, со дна Полдневки бьют ключи. Стоит с трубою полосатой, как океанский пароход, собою славя век двадцатый и этот непрошедший год. Вся белая, за кромкой леса открылась в дымке голубой, касаясь облаков белесых той океанскою трубой. И кажется, глядит куда-то за горизонт, за край лесной… Не войнам править — мирный атом зальет сияньем шар земной. Август 1963
В РОДНОМ ГОРОДКЕ
В весеннюю свежесть, в вечернюю мглу я девушку в белом встречал на углу. Ты снова со мною, родной городок, сиренью пропахший у пыльных дорог. Плечисты кварталы твоих новостроек, но прежних примет от меня не закроешь. В весеннюю свежесть, в вечернюю мглу я снова стою на знакомом углу. Стою, вспоминаю… Ах, девушка в белом, когда же старушкою стать ты успела? 1964
«Урал. Он лег в мою строку…»
Урал. Он лег в мою строку Во всю длину, размашисто и строго. Он Азиатскому материку Пришелся каменным порогом. Ему известен мамонта скелет В грунтах промерзлых. Ливнями, ветрами Его точили миллионы лет, Чтобы строкою засверкали грани. Железо, никель, хромовые руды Я трону словом, рифму им найду. Недаром в копях камень изумрудный Зеленым глазом смотрит в темноту. Урал запутает тропою лосьей, Черникой спелой потчевать начнет, Блеснет меж сосен речкой Сосьвой, В теснине речкой Вишерой блеснет. До светлой тучки ледником достанет, В озера глянет, в стих войдет таким. Он весь пропах лесами и цветами И горьковатым дымом заводским. Март 1964
«Урал! Он был как начало песни…»
Урал! Он был как начало песни. Хочу разглядеть его не спеша, Когда еще ни в одном перстне Не сверкала его душа; Когда еще трубы над ним не дымили, Мартены не красили небо в зарю И горнозаводчик Никита Демидов Чугунные ядра не лил царю. Пустынные реки, да глушь лесная, Да белые вьюги по камню мели. Несметных сокровищ своих не зная, Урал стоял поперек Земли. По каменным скулам скользили тени. Он был тогда как неграмотный гений. 1964
ОКТЯБРЬ НА УРАЛЕ
Октябрь… Двадцать шестое… Зал аплодирует Стоя. Полны все ярусы, все балконы. Рабочие кепки… Шинели фронтовиков… В президиуме Всем знакомые Малышев, Вайнер, Хохряков. Ложатся слова, Как истории грани. Оратор в тужурке, в пимах. На улице Ранняя Поземкой метет зима. Над городом В звездах морозной ночи Склонилось небо широким плечом, И Вайнер, трибун и любимец рабочих, Выйдет на улицу, разгорячен. Поземке бежать с ним рядом, Колючему ветру касаться щек… Знамена красногвардейских отрядов Пулями не пробиты еще. Еще не оплакивала верхисетцев У братской могилы трубная медь, И Вайнера жаркое сердце По-прежнему хочет дерзать и сметь. И Малышева у Златоуста Еще засада не подстерегла. Он выйдет под звезды тусклые, Свернет на улицу от угла. Ему шагать, не сутулиться. Он эту улицу знает давно, Не знает только, что этой улице Будет имя его дано. Еще колчаковцы с рук не сдирали Перчатки кровавые кожи живой, И правда рабочая на Урале Ходит с поднятой головой. Она сегодня за все в ответе, Советской власти вручая права. Гуляет по залу балтийский ветер. Матрос Хохряков бросает слова: «Восстание», «Ленин», «рабочий класс». Он в черном бушлате, широкоплечий. Зал снова поднялся. Словам навстречу Сияют тысячи глаз. Октябрь 1964
СТРОЧКИ, СЛОЖИВШИЕСЯ ВО СНЕ
В сумке дорожной стихи да хлеб. Плащ перекинут через плечо. Раннее утро. Заря еще словно знамя в чехле. Май 1968
В ПЕРВОУРАЛЬСКЕ
Такое забудешь разве? Такое забыть нельзя! На стыке Европы и Азии Встречали меня друзья. Где синью курилось раздолье, К пригорку тропинка вела. Уралочка с хлебом-солью Легко в мою память вошла. Железный уральский город Вдруг все оттеснил города. К тропинке придвинулись горы, Как прожитые года. О, если бы, в сердце отметив, Умела вместить строка И рукопожатья, и эти Две части материка! Июль 1970
«Зарницы не сгорают…»
Зарницы не сгорают, Их смутно ловит взгляд. Дороги Зауралья Под звездами пылят. Мне этот путь не внове. Следи и не следи, Вечерний Богданович Остался позади. Завод огнеупоров. Громады белых труб. Прославил этот город Огнеупорный труд. Я здесь три года не был. Шофер, хоть погуди! Под обожженным небом Тот город позади. Присматриваюсь. Верно. Лишь колок обогни, Волковской свинофермы Дежурные огни. Лесок, заметно, мелок. За тем леском село. Вкруг церкви запустелой Безмолвье залегло. Оглохшая навеки, Стоит она темна. Ей каменные веки Смежила тишина. У плит глухие травы. Их ветер шевелит. Свернуть скорее вправо Желание велит. Там Дом культуры… Странно Мерцает свет в окне. С широкого экрана — Солдаты на броне. Зарницы не сгорают. Их смутно ловит взгляд. Дороги Зауралья Под звездами пылят. В ночную мглу одета, Уже невдалеке Полдневка-речка где-то Укрылась в ивняке. В ней где-то месяц тонет. Но тут как ни гляди, под мостиком в бетоне Та речка позади. Районные дороги. Клубится пыльный след. Уральские отроги Здесь не сошли на нет. Все круче в гору. Эвон Куда! Шофер молчит. Осталась где-то влево Деревня Щипачи. Название родное Не сбережет судьба: Когда-нибудь на зное Сотрут волной хлеба. Не зря почти что рядом Растет, живет светло Со школой-интернатом Все в зелени село. Мне песня губы сушит, Хоть слов не подберу. Сбегутся песню слушать Колосья на ветру. Сбегутся и заглянут В сиянье то, когда Одною песней станут Поля и города. Теплынь июльской ночи Да звездный свет вокруг. Березы у обочин Отстали как-то вдруг. Ильинское. Хоть поздно И я не у родни, В правлении совхозном Приветливы огни. Устав от тех раздолий, Я у крыльца стою. Готовится застолье, Должно быть, в честь мою. 1970
«Когда загрустится очень…»
Л. Сорокину
Когда загрустится очень, Когда засижусь в Москве, Я вспомню уральскую осень Вот в этой багровой листве. Гранильщикам и дояркам Я мысленно руки пожму. Я вспомню Курьи над яром, Под яром — реку Пышму, И дымы Сухого Лога, Витающие под облака. Не зря по уральскому окать Опять начинаю слегка. Не зря про себя называю Не Нижним, а нежным Тагил… Когда-то по здешнему краю Я много дорог исходил. Мне здесь навсегда дорогими Пребудут поля и леса, И трубами заводскими Подпертые небеса. Сентябрь 1964
МУСА ДЖАЛИЛЬ (ДЖАЛИЛОВ МУСА МУСТАФОВИЧ)
1906–1944
Татарский советский поэт. Родился в деревне Мустафино ныне Оренбургской области в семье бедного крестьянина. Учился в деревенской школе, затем в медресе «Хусаиния» в Оренбурге, позднее — в Казани, на рабфаке.
В своей деревне создает пионерскую организацию, затем комсомольскую ячейку, становится ее секретарем, работает инструктором в Орском и Оренбургском укомах комсомола.
В 1931 году окончил Московский государственный университет.
В 30-е годы редактирует татарские детские журналы, издававшиеся при ЦК ВЛКСМ.
Накануне Великой Отечественной войны возглавлял Союз писателей Татарии. С 1941 года — на фронте. В 1942 году был тяжело ранен и попал в плен. За активную подпольную работу в 1944 году казнен в тюрьме Плятцензее.
Посмертно присвоено звание Героя Советского Союза (1956).
Первые стихи напечатал в 1919 году в Оренбурге в газете «Красная звезда». В 1925 году вышел первый сборник стихов и поэм «Мы идем». Автор многих сборников стихов.
За цикл стихов «Моабитская тетрадь» посмертно присуждена в 1957 году Ленинская премия.
Член КПСС с 1929 года.
НА ЗАВОДЕ ОРЛЕС{4}. Перевод А.Миниха
Впервые весь день на Орлесе Под кровом просторных цехов Я слушал веселые песни Могучего хора станков. И сердце мое веселело, Когда, окрыляя меня, В цехах неумолчно гремела Симфония этого дня. Движенья здесь быстры и ровны, Здесь гул над станками парит. Я вижу: тяжелые бревна Танцуют гудению в ритм. А девушки шутят друг с дружкой За быстрым и ладным трудом. Взлетают опилки и стружки И на пол ложатся потом. Сколь-зит дос-ка Bo-след дос-ке. Дос-ка — в тис-ках. Дос-ка — в стан-ке. Злясь, зубами вгрызлась быстро В доску острая пила. И со скрежетом, со свистом Доску режет пополам. Доски тонки, Стружки клейки. В клетки На узкоколейке За доской легла доска. По узкоколейной ветке Цокот, клекот Вагонетки, Тарахтящей в такт станкам. Вижу: бревно, накренившись неровно, С грохотом грозным разгон берет, Грузною массой огромные бревна Катятся в груды вперед. Тогда на завод я впервые Из тихой деревни попал. И вот, поражен и взволнован, Я ночь до рассвета не спал. Я за полночь из дому вышел, И в ясной ночной тишине Казалось гуденье Орлеса Бодрящею музыкой мне. Как будто утроились силы, Как будто сквозь дремную тишь Под эту могучую песню Уже не идешь, а летишь. К нам тракторы едут в деревню, И скоро и мы средь лугов Услышим машинное пенье, Подобное пенью станков. Эти грохот и гул Средь ночной тишины Мне напомнили Годы гражданской войны. Снова темная ночь. Винтовка в руке. Вспышки выстрелов вражьих Видны вдалеке. Но все ближе к нам Яростный кашель орудий. По траншеям к атаке Готовятся люди. Вот шрапнель Разрывается над головой, Вот винтовочный залп, Как сигнал штурмовой, Вот горячая, дробная Речь пулемета… И в атаку, в атаку Идет пехота. Это бой! Это тот девятнадцатый год, Что прошел Чередою больших непогод, Что, гремя боевыми громами Над нами, Научил нас бесстрашью И сделал бойцами, Ободрил нас тогда Орудийный гром, Звал в атаку Бесстрашно идти напролом. Словно музыка, Пела в ушах канонада, Призывая, уча нас Сражаться как надо. И под музыку боя — И смелы и стойки — Мы с врагами В сраженьях бились тогда. А сейчас по цехам нашим Музыка стройки Ободряет в работе Героев труда. Одного из таких героев Я увидел сегодня днем. Это старый рабочий завода, Машинист,— мне сказали о нем. Словно копоть пороховая — Так ресницы черны у него. Отблеск схваток пятого года Я увидел в глазах его. Он умеет работать на славу, Он умеет бить по врагу. Вся история классовых схваток Сохранилась в его мозгу. Да, бригады рабочих Орлеса За трудом у могучих станков — Это те же могучие звенья Славных красногвардейских полков. Петушиное пенье В деревне нас Призывает к работе В утренний час. На Орлесе ж В предутренний холодок, Как петух голосистый, Запел гудок. Как он рано проснулся! Как звонко поет, Призывая рабочих Идти на завод! Заря встает. Гудит гудок, Гудок зовет: Вставай, браток! Гудок гудит: Кончай еду! Гудок гудит: Пора к труду! Гудит гудок: Пускай станок! Гудит гудок: Обедать срок! Гудит гудок: За труд опять! Гудок гудит: Пора кончать! И рабочий, Как друга, гудок полюбя, На него стал надеяться, Как на себя. По гудку Начинались у нас забастовки, И рабочий бросал На заводе труд. По гудку пролетарии, Взяв винтовки, Для защиты Советов На фронт идут. Воедино сплотясь Под гудки заводские, Приготовив Порох, и сталь, и свинец, Мы господству Отъевшейся буржуазии Положили в Октябрьские дни конец. А когда скончался Владимир Ильич И огромное горе Нам горло сдавило — Не гудков ли Бодрящий и пламенный клич Нас призвал к единенью С могучею силой?! И гудок Потому стал родным для рабочих, Что воспитывал их В многотрудные дни, Чтоб, единство свое Укрепив и упрочив, Коллективом Себя осознали они. Не сразу я понял значенье Речей заводского гудка. Рабочие же понимают Язык его наверняка. Летят его песни в просторы, Взвиваются под облака, И в нашей деревне порою Мы отзвуки слышим гудка. И смысл его речи могучей Для чуткого уха открыт: О смычке рабочих с крестьянством Гудок заводской говорит. До свиданья, друзья! Пишите! Я, вернувшись в деревню свою, Расскажу о строительстве вашем И победах в бескровном бою. Мы живем от вас недалеко. Приезжайте же к нам налегке, Чтобы песни полей услышать, Чтоб селу рассказать о гудке. 1926
НЕ ВЕРЬ. Перевод И.Френкеля
Коль обо мне тебе весть принесут, Скажут: «Устал он, отстал, упал он» — Не верь, дорогая! Слово такое Не скажут друзья, если верят в меня. Кровью со знамени клятва зовет: Силу дает мне, движет вперед. Так вправе ли я устать и отстать? Так вправе ли я упасть и не встать? Коль обо мне тебе весть принесут, Скажут: «Изменник он! Родину предал» — Не верь, дорогая! Слово такое Не скажут друзья, если любят меня. Я взял автомат и пошел воевать, В бой за тебя и за родину-мать. Тебе изменить? И отчизне моей? Да что же останется в жизни моей? Коль обо мне тебе весть принесут, Скажут: «Погиб он. Муса уже мертвый» Не верь, дорогая! Слово такое Не скажут друзья, если любят тебя. Холодное тело засыплет земля — Песнь огневую засыпать нельзя! Умри, побеждая, и кто мертвецом Тебя назовет, если был ты борцом?! Ноябрь 1943
МОРСКОЙ (МАЛЫШЕВ) ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ
1897–1956
Русский и мордовский поэт. Родился в селе Сапожкино Оренбургской области в крестьянской семье. Батрачил у помещика, участвовал в первой мировой войне, в годы гражданской войны сражался в рядах Красной Армии.
Печататься начал в 1921 году.
В 1923–1925 годах учился в Высшем литературно-художественном институте имени В. Я. Брюсова.
В годы Великой Отечественной войны — на фронте. В 1927 году вышел сборник стихов Д. Морского «Сурдина пурги». В 1929 году Госиздат выпускает поэму Д. Морского «Ульяна Сосновская» — о судьбе мордовской женщины до революции, в 1930 году появляется поэма «Нувази». В 1936 году выходит сборник «Розовое утро», посвященный советской молодежи.
Песня
Отрывок из поэмы «Нувази»
В бору густом, В густом бору Росла сосна Высокая. Росла сосна С дуплом внутри, Внутри с дуплом, Зеленая. В дупле пустом, В пустом дупле Жил сиротой Детинушка. Луна взойдет, Осветит бор, Осветит бор, Долинушку. Заплачет он, Застонет он, Как буря в ночь, Расплачется. То не роса, То не роса Кропит луга Зеленые — То слезы льет, То слезы льет Детинушка Соленые. Руками бьет, Руками бьет Дупло сосны, Плененными. Трещит сосна, Гудит весь бор, Весь бор гудит, Качается. 1929
ПОДАРОК
Голубого с золотой каймой Десять метров ситца дайте мне: Отошлю на родину домой, Отошлю любимой я родне. Тридцать строчек продал по полтине, Тридцать строк о солнце и весне,— Оттого и этакий гостинец Посылаю я своей родне. Три аршина на рубаху брату, Три аршина старому отцу, Остальное матери на платье Да сестре на кофточку к венцу. 1927
НА РОДИНУ
Теперь у нас раздолье: Кипит котлом страда, И золотое поле Покоится в скирдах. Долиной полумесяц Серпом жнеца плывет, Плывет вдоль перелесиц — На родину зовет. С утра он будет вашим И зазвенит во ржи, Прожнет до черной пашни, До голубой межи. А ночью снова встанет Высоко надо мной, Опять меня потянет В поля и в край родной. Гляжу я издалека За синь большой реки — Волнуются широко Туманы и пески. Люблю веселье в поте, И счастье на снопах, И радостной работы Орлиный взмах в плечах. Не я ль всегда в народе Слыл голосистей птиц И первым в хороводе Румяных стройных жниц? Не я ль косою острой Заливные луга Качал чалмою пестрой И песней — берега? Плыви в тумане, месяц, На ясные поля, Из этих перелесиц Умчусь с тобой и я. 1929
ЗУБОВ АНДРЕЙ НИКИФОРОВИЧ
1899–1945
Один из зачинателей коми-пермяцкой литературы. Родился в селе Верх-Иньва ныне Коми-Пермяцкого национального округа в семье крестьянина.
Окончил педагогический факультет Пермского университета.
Работал учителем в Кудымкаре.
С 1919 по 1922 год служил в Красной Армии.
Был сотрудником научного бюро при окрисполкоме. Первые стихи напечатал в 1922 году. Первый сборник стихов «Что-то» вышел в 1929 году в Москве. В 1933 году напечатал поэму «По новому пути». В 1935 году опубликовал сборник народных сказок, собранных и обработанных им.
БЕЗДОМНАЯ КУКУШКА. Перевод И.Молчанова
Коми-женщина в прошлом
Вчера вечером Сердце девичье Налилось бедой, Горькой горечью: Вот с того часа, Со вчерашнего, Жду здесь милого, Жду желанного. Вот уж день встает, Солнце глянуло… Издалека мил Возвращается. Подбегу к нему, Долгожданному, И щекой прижмусь, Я к его щеке. Ко груди прижмусь, К сердцу теплому, А потом начну Горе сказывать: — Ты, любимый мой, Ты желанный мой, Ненаглядный мой. Сердца солнышко! Без тебя меня Съели, слопали, За немилого Вчера пропили. Поутру придут С обручением, А в воскресный день Поведут к венцу. Как упала я Перед тятенькой: «Не сменю дружка На уродину! Вы вонзите нож В сердце девичье Иль снимите с плеч Девки голову, Только с Ванею Не разлучите, За немилого Не хочу идти!» Стал отец ругать, Словно бешеный, Голосила мать, Прислонясь к печи: «Мы поили тебя И кормили тебя, Девку, думали, В люди выведем. Что ж ты делаешь, Окаянная? Отца с матерью Ты не слушаешь… Так бери скорей Лапти драные, Уходи от нас, Будь бездомною!» Слезы горькие Потекли ручьем, Перед матерью Причитала я: «Ты зачем меня, Моя родная, Родила на свет, Дала имечко? Лучше б голову Раздавила мне Ты своей ногой При рождении. Лучше б было мне Гнить в сырой земле, Чем слова твои Слушать страшные!» Тут отец взревел Пуще прежнего, Подошел, толкнул Головой в косяк. Он таскал меня Больно за косу, Стал топтать-пинать Груди белые… А потом открыл Дверь скрипучую И на улицу Меня выбросил: «Уходи-ка с глаз, Не отсвечивай, Ты — не дочь моя — Дочка лешего!» Сам же в дом вошел, Стал стучать-греметь Да на матери Стал срывать свой гнев. Постояла я За воротами. «Где приют найти?» Думу думала. Вышла в поле я, Села на межу — Все глядела я В даль восточную. До утра всю ночь Я сидела здесь, Твоего ждала Возвращения. Никого ведь нет, Кто бы жизнь вернул, Успокоил бы Долю девичью. Ты один, родной, Ненаглядный мой, Дашь покой душе, Сердцу — радости!.. 1929
