Помоги проекту - поделись книгой:
Пристыженная этим чрезвычайно доверчивым тоном, «лучшая девушка в этих стенах» поколебалась, но уже было видно, что только для видимости.
— Немного не вовремя, у нас много работы, — пробубнила она, а потом, будто спохватившись, спросила: — А вы уже видели себя в зеркало?
— Себя? В зеркало? — озабоченно переспросила больная. — Почему это вас беспокоит? А-а, некрасивые бинты, синяки на физии… Подожди, подруга, итак: некрасивые бинты, синяки на лице… — промолвила уже без шуток и официального обращения на «вы».
Недавно такое уже где-то было. Такое у нее было… Да, да, со швами, спрятанными под косынкой или прической, надо было что-то делать: или идти к бабке-травнице, или ехать на море. Девушка растерялась и помрачнела, что-то выныривало из омутов ее памяти и снова туда проваливалось, и так быстро, что она не успевала ухватить те мысли или образы, хоть бы на миг за кончик хвоста.
— Ты обиделась? — участливо наклонилась к ней медсестра, изменяя отношение к больной на доброжелательное и дружеское. — Не сокрушайся, хотя, к сожалению, проблемы с лицом у тех, кто попадает в наше отделение черепно-мозговых травм, не редкость. Но ты осталась живой! Это главное. А при выписке здесь порекомендуют лучших пластических хирургов, которые тебе запросто помогут.
— Нет, все хорошо. Как тебя зовут?
— Лидия Антоновна, тебе можно — просто Лида, — отрекомендовалась медсестра.
— Ну а мое имя здесь все лучше меня знают. Да? — Лида неловко улыбнулась, пожала плечом, дескать, приходится. Пациентка продолжила: — Принеси мои вещи, Лида, — в ее голосе звенело что-то такое привлекательное и вместе с тем настойчивое, что не позволяло отказать в просьбе и в случае камнепада. — Ведь хранилище под вечер закроется, да?
— Сейчас принесу, но предупреждаю — персонал отделения не несет ответственности за сохранность вещей, находящихся в палате.
— А что, были случаи? Я же здесь одна!
— Но на днях тебя переведут в общую палату.
— Не волнуйся, — бодро сказала больная. — Что-то сообразим.
Просмотр дорожной сумки не произвел на больную значительного впечатления, она увидела там подержанные вещи и совсем новые, только что купленные, но это ничего не прибавило к сведениям о прошлом. Ни как носила их, ни как покупала — она не помнила. Очень смутно ей виделось, словно со стороны, как она их примеряла, но нет, как ни старалась, как ни насиловала воображение, однако ничего конкретного на его фоне не прорисовалось. Зато вспомнилось, и девушка даже задрожала от этого, что уезжала откуда-то спешно, в нервном смятении. Почему? Что происходило тогда с ней или вокруг нее? К чему она готовилась?
Взялась за ридикюль, раскрыла его, достала бумаги, свои документы. О! Тут кое-что было. Во-первых, понятно, почему она среагировала на напоминание, невольно вырвавшееся у Лиды, медсестры: пластический хирург, зеркало. Снова всего лишь на уровне ощущений восстановились в ней переживания о красных шрамах и своя озабоченность этим. Оказывается, в ее жизни уже была пластическая операция. А вот и справка о пребывании в клинике, выписка из истории болезни, рекомендации участковому терапевту о дальнейшем лечении и наблюдении прооперированной. Значит, она ехала из Киева! А сопоставление дат, проставленных на документах, с датой аварии дало и разгадку о спешке при отъезде со столицы: ее выписали из больницы, и она перед отходом поезда наскоро пробежалась по магазинам, впопыхах делая покупки, — торопилась не опоздать с отъездом.
С особым трепетом девушка открыла новую женскую сумку, довольно объемистую, с которой еще не успела снять ярлык, а лишь завернула его вовнутрь так, чтобы сверху не болтался. Там лежал кошелек с довольно значительной суммой денег и два пустых футляра из-под часов марки Parrelet. Интересно, почему два? Она подняла руку, взглянула на часы, которые успела надеть, так как их снимали перед операцией. Ага, тоже той же марки, с черным циферблатом. А другие какими должны были быть? Она изучила оба технических паспорта, отложила тот, что относился к ее часам. Открыла другой, посмотрела на цветную фотографию — здесь были изображены часы с белым циферблатом.
И будто в кино увидела кадры: бульвар какого-то города, скамейка напротив трамвайной остановки, две девушки сидят на ней. Вынырнул в памяти и диалог. «Выбирай, какие тебе больше нравятся» — сказала одна из них, когда они осмотрели друг друга и наговорили комплиментов. «Ой, я растерялась! — воскликнула другая. — А ты чем руководствовалась, выбирая такие цвета?» «Честно говоря, я взяла, какие были. Нет, там были еще розовые и сиреневые. Но такие часы под любую одежду не наденешь. А эти цвета универсальные». Девушка, которой предложили выбирать, нерешительно показала, на то, что ей больше понравилось, а ее подруга одобрительно кивнула головой. «Молодец. Понимаешь, — объясняла она подруге, закрепляя часы на ее запястье, — здесь совпали два важных события, очень важных». А дальше снова все затянулось туманом. Получается, это была она с какой-то девушкой? И кто из них — та девушка?
Чем больше вопросов задавала себе больная, тем больше находила ответов, вопреки инерции амнезии, свившей в ней свое гнездо. Девушка поняла, что ощущения, а еще воображение — это ее соратники. И она не щадила их, эксплуатировала и подгоняла, принуждала работать в шаткой среде исчезнувшего, отшумевшего недавно времени. Недавнее прошлое слегка покачивалось в мглистом сумраке и медленно отъезжало от нее вдаль, но при этом все же обретало некую четкость. Ее соратники кое-что подсказывали ей с той обложной беспросветности, проникали в щели истекших дней и добывали оттуда мизансцены событий или отражения настроений, эмоционального состояния, или образы людей, с чего холодным осознанием прочитывалась правдивая история ее жизни. В итоге она все вспомнила и подготовилась к будущему.
Долго сидела больная под окном, наблюдала ветер и то, как качались сиреневые ветки на кустах, как почти на глазах раскрывались почки каштанов, выпуская в мир хлипкую листву, как ворковали и ходили по подоконнику голуби и что-то собирали на земле скворцы, как высоко в небе плыли облака, изредка дерзко перекрывая лик светила. Между двойными рамами окон проснулась согретая солнцем муха и тыкалась во все стороны, билась о стекло, трепетно стремясь попасть на волю. Загуляли на солнце несмелые еще муравьи и куда-то спешили по оконным откосам, преграждая друг другу дорогу, будто просто разминали ноги перед длинными старательными гонками за продолжение своего рода. Вдруг, откуда ни возьмись, на глаза девушке попалась белка: села на рыхлой, волглой сосновой ветке и засмотрелась в окно, при этом ловко грызя персиковую косточку, подобранную где-то внизу под перетлевшей за зиму листвой.
Все кругом восстанавливалось и готовилось к новой жизни, вернее, к повторению еще одной ее спирали. А разве не то же дано человеку? Не каждому, к сожалению. Или к счастью? Иногда стекаются обстоятельства и подводят выбранного счастливца к новой точке бифуркации, точке ветвления, будто приглашают — или предлагают и даже вынуждают! — все повторить сначала: сделать собственный осознанный выбор и пойти новой дорогой, может, нисколько не подобной прежней. Это есть шанс прожить еще один круг жизни, избежав теперь совершенных прежде ошибок и найдя потерянное когда-то призвание или большую любовь — ту цель, которая не лежала на тропах уже преодоленного круга, сколько бы по ним ни идти. Вот так случилось и с ней, она должна выбрать: возвращаться к прошлой жизни или попробовать осилить другую. Такой шанс больше не повторится, потому что и за всю жизнь он не каждому падает к ногам. Так как? Что делать дальше?
Странно, что сейчас она вспомнила эти стихи Сергея Чухина, прекрасного вологодского поэта. Значит, она интересовалась поэзией? Впрочем, ничего удивительного: юность, ранняя молодость…
Девушка не заметила, как на улице потемнело, как в пропасти неба блеснула первая звезда, за ней несмело мигнула вторая, прорезала мрак третья, и скоро весь купол затеплился белым накалом далеких миров, словно оттуда на землю уставилось множество любознательных беличьих глаз, такие эти огоньки были острые и безмолвные. Она вздохнула, вернулась на кровать и снова потянулась к кнопке вызова медсестры. Та появилась почти сразу, это снова была Лидия.
— О, а ты почему до сих пор здесь? — удивилась больная, разговаривая с медсестрой уже как с доброй приятельницей.
— Я сегодня в ночь дежурю, — ответила Лидия, тяжело приседая на край кровати. — Устала за целый день. Ну, что у тебя? Уже познакомилась со своими вещами, обнюхалась? Расскажи, я возле тебя немного отдохну, а потом пойду уколы на ночь ставить.
— Я кое-что вспомнила, — сказала больная. — Скажи, где сейчас та девушка, что попала со мной в аварию?
— Неизвестно. Наверное, в земле уже. А если ее не забрали родственники, то еще в морге. Ты что, хочешь на нее посмотреть? Лучше откажись от этой затеи — там, говорят, все лицо снесено и утоплено в затылок. Ужас!
— Нет, я не любитель ужасов. Зачем? — девушка отвела глаза в сторону, взвешивая, говорить ли дальше и поймут ли ее. — И долго она там будет оставаться?
— Да откуда же я знаю! Обычно дольше недели не держат. Ты вспомнила ее имя?
— А потом? — пропуская мимо ушей последний вопрос, поинтересовалась больная. — Погребают?
— Ну, если родственников нет и имя не установлено, то да, хоронят в безымянной могиле. Но я же сказала «обычно», то есть если человек умер по понятным причинам. А в данном конкретном случае продолжается следствие, и, наверное, пока оно не закончится, ее будут держать в холодильнике, на всякий случай.
Больная ненадолго засмотрелась на потолок. Тоскливо-экономное освещение палаты не позволяло видеть окружающее достаточно отчетливо и не позволяло заметить тонкие изменения в выражении ее лица. Поэтому приглашенная сюда медсестра, больше поглощенная своими заботами, продолжала беззаботно потирать руки и покачивать свободной ногой, отдыхая от целодневной беготни и суеты, и не замечала взлохмаченных настроений пациентки. Ей было невдомек, что ту может беспокоить что-то другое, кроме собственного здоровья, которое, кажется, стабильно пошло на улучшение. Она вкусно зевнула, без стеснения клацнула челюстями, затем тряхнула головой, прогоняя сонливость.
— Еще что-то? — спросила на удивление услужливо: — Потому что мне надо бежать дальше.
— Ты очень внимательна, — безучастно ответила больная. — У тебя есть под рукой телефонный справочник? Пожалуйста, позвони завтра в школу, попроси, чтобы ко мне как можно скорее приехала Тамара Трубич. Сможешь?
— А то нет! Да я прямо сейчас ей и позвоню, домой.
— Ты ее знаешь? — изумленно округлила глаза больная. — Откуда?
— По роддому. Я когда-то работала там, так что полрайона женщин помню. Ну и твою Трубич тоже. Тем более что часто вижу ее фамилию под стихами в районной газете. Поэтесса! Это твоя подруга?
— Коллега, — сдержанно уточнила больная, почувствовав в слове «поэтесса» иронию. — Но… я никак не припомню ее отчество, — мрачно созналась она.
— Михайловна, — Лидия Антоновна успокоительно похлопала больную по руке, лежащей поверх одеяла. — Все будет хорошо, — сказала она и побежала по своим делам.
С утра в отделении поднялась особенная суета, шум-гам и нервозная беготня с непременным стуком женских каблуков, как всегда бывало в выписной день — а значит, и в день большого заселения новых плановых больных, поступающих на освобождающиеся места.
Обход начался сразу вслед за короткой пятиминуткой и продолжался дольше обычного — шло основательное обсуждение и подведение итогов по лечению выздоровевших. Эти счастливчики, выписывающиеся домой, оживившиеся на глазах, что-то выясняли с кастеляншей и со старшей медсестрой, ждали, когда им сделают выписки из анамнезов для дальнейшего амбулаторного лечения.
А те, кто только поступал сюда, сначала пугливо жались по коридорам, а после обретения места отрешенно сидели на кроватях и так жадно ждали визита лечащего врача, что их нетерпение зависало над другими и давило, как пасмурная погода.
Травмированную в аварии девушку решением консилиума — в составе ведущего хирурга, заведующего отделением и дежурной медсестры — выписали из реанимационной палаты и перевели в другую, общую, или, как начали называть эти палаты в последнее время, в реабилитационную, хотя до настоящей реабилитации больным, здесь довершавшим лечение, было далеко.
Ей повезло — попала к женщинам хоть и пожилым, но находящимся в сравнительно бодром состоянии. Их здесь было трое, девушка с амнезией — четвертая. Одна из женщин перенесла трепанацию черепа по поводу воспаления среднего уха и уже повеселела, избавившись от болей. Второй женщине удалили зуб мудрости, никак не прорезающийся наружу, потому что рос он под десной в поперечном направлении, причем в сторону сочленения челюстей. Этот зуб заклинивал ей челюсти и мешал не только есть, но и говорить, с болью реагируя на любые ее попытки сделать это — бывает же такое. А третья пациентка имела незначительную бытовую травму черепа в надвисочной области.
В палате царило хорошее настроение, звучали шутки, и непременно какая-то из женщин звонким шепотом исповедовалась другим о себе, начиная с тех пор, когда еще металась на пупочной привязи в своем утробном водохранилище, окруженная уютной тьмой.
— Очень приятно, — хором ответили они, когда новенькая пациентка, войдя сюда, поздоровалась и назвала свое имя; вслед за этим ее тут принялись обследовать откровенными прилипчивыми взглядами без слов.
Сколько в воцарившемся молчании было деликатности! А воспитанности! Старожилы палаты, конечно, слышали об аварии и об амнезии и просто горели желанием поглядеть, воочию, на такой редкий случай, так что деликатность и воспитанность им дорого обходились. Это сравнимо только с ценой свободы для заключенной в клетке певчей птицы. Женщинам от чрезмерного сердоболия даже хотелось внести свою лепту в восстановление памяти больной и вписать свои имена в анналы этого дела.
Минут через десять, едва девушка успела освоиться в новой палате, к ней впустили Тамару Михайловну, незамедлительно приехавшую после уроков на зов подруги.
— Та-анечка! — Тамара Михайловна переступила порог палаты и решительно направилась именно к травмированной девушке, удивив ее этим сначала. Но потом она поняла, что по возрасту больше остальных походит на роль той девушки, которую коллеги знали до пластической операции. Так вот, учительница могла проявить элементарную вежливость. Или нет? Или она узнала свою подругу? — Как ты себя чувствуешь, Танечка?
— Узнала? — несмело пролепетала больная. — Скажи честно, Тамара.
— Конечно, хотя ты и изменилась, — Тамара Михайловна деловито взяла свободный стул, пододвинула ближе к своей знакомой и села. Посмотрела с обязательным в таких случаях вниманием, принялась констатировать: — Похудела, кажется, стала меньше ростом. В толпе не заметила бы. И голос немного изменился. Но чему тут удивляться — ты же для того и оперировалась. Столько болеть, так похудеешь, конечно, и охрипнешь! Но в общем и целом, если присмотреться, то это ты, я вижу, — оптимистично сказала посетительница. — А ты меня узнала? А то ведь говорят, что ты… это…
Татьяна стыдливо улыбнулась, неуверенно махнула рукой, дескать, случается.
— Ничего странного. Конечно, что-то во мне изменилось, ведь многие изменения были запланированы, это ты правильно сказала. А потом в такую передрягу я попала, что не приведи Господи. Позже расскажу подробнее, не сейчас. Если честно, то… набиралась смелости для встречи. Забыла больше, чем помню.
— Все восстановится…
— Вот говорю с тобой… а кажется, что это не ты. Бред просто…
— Да ты не тушуйся! Я все понимаю. Преодолеем, Танюша. Вместе все преодолеем.
— Надеюсь. Меня не это беспокоит. Тамара, помоги в одном деле, — девушка поколебалась, вдруг ей показалось, что не к тому человеку она обратилась. Но вот сомнение отступило, и она решилась продолжать: — Ты знаешь, что в этой аварии погибла еще одна девушка?
— Слышала.
— Почему-то я знаю, что она, как и я, — сирота. Ее некому похоронить. Не могу я допустить, чтобы ее предали земле без батюшки, без креста, не отпели душу. Понимаешь?
— А кто она тебе?
Татьяна напряженно задумалась, словно прислушивалась — не тот ли это момент, когда сознание пронзают внезапные озарения. Затем отрицательно покачала головой.
— Ничего больше не помню. А может, ничего больше и не знала, — она с минуту помолчала. Потом вздохнула и продолжила: — Помоги, похорони ее по-человечески на нашем кладбище. Пусть хоть я буду посещать ее могилу, носить цветы. Ведь она меня прикрыла и этим спасла. Понимаешь?
— Даже так?
— Именно так. Меня толкнуло трубой уже тогда, когда она упала на мои колени, — Татьяна приложила руку ко лбу, прикрыла глаза, вспоминая. — Было так… Она упала на мои колени… И я тут же инстинктивно отклонилась от нее в сторону, прянула вправо, к дверце. Ну-у, я увернулась от проявившейся на этой девушке гибели! — рассказчица интонационно подчеркнула слово «гибели».
Говорила она медленно, словно не вспоминала, а комментировала картины, прокручиваемые ее восстановительным воображением, и будто с трудом находила каждое нужное слово. И будто несла суровую ответственность за все сказанное.
— Да ты не волнуйся, Тань…
— Это произошло мгновенно, но это помогло мне почуять опасность и среагировать на нее — я не просто увернулась. Я отклонилась. И естественно, при этом моя голова ушла вниз, словно я нагнулась набок. Вот что важно… — я… я отклонилась и нагнулась! Проникшие в кабину трубы прошли выше и остались в стороне, слева от меня. А меня все равно что-то зацепило… Н-не знаю. Но разве без этой девушки я выжила бы?
— У тебя всегда была хорошая интуиция, Танюша. И отличная реакция! Ты помнишь, как ловила подачи в волейболе?
Рассказчица подняла руку, помахала ею, вроде просила не мешать воспоминаниям. Тамара Михайловна притихла.
— Сначала мне казалось, что я опасность ощутила кожей, словно это был какой-то слабый толчок ветерка. Ну-у… и поэтому, придя в сознание или погружаясь в беспамятство, по инерции выволокла рядом сидящую девушку из машины — куда-то тащила ее, отдаляла от опасного места. Я тогда с уверенностью знала, что моя задача была спасти ее. А теперь точно так же знаю — закрыла она меня собой, я это тут же поняла и старалась отплатить ей взаимностью.
— Тебе не полезно волноваться… — робко произнесла Тамара Михайловна. — Я о тебе волнуюсь. Может, позже расскажешь остальное.
Татьяна покивала головой, соглашаясь.
— Да, собственно, это все, — она спокойнее и более открыто глянула на посетительницу; в глазах стоял уже не вопрос, а отсвет несомненного понимания, что ее просьба будет исполнена: — На вот, возьми на расходы денег, — Татьяна потянулась к сумочке, достала кошелек, подала подруге пачку купюр. — Этого хватит?
Тамара Михайловна сосчитала деньги, деловито вздохнула.
— Хватит, даже с избытком.
— Закажи поминки, пообедайте там, вспомните доброго и искреннего человека.
— Как же ее звали-то? Кого батюшке отпевать?
— Если бы я знала… Назови, как придумаешь, Бог разберется.
— Пусть будет Галина, как мою маму звали. А?
— Хорошо, — согласилась Татьяна. — А вот тебе мои часы.
— Зачем?
— Это опознавательный знак. У нее на руке должны быть точно такие же, только циферблат белый, а не черный. А еще у нее снесено лицо, и на бирке, какие привязывают к мертвецам, есть дата аварии. Тебе она известна. Что еще надо? Ага, вот технический паспорт на часы, здесь номер, по которому можно точно определить их после того, как совпадут внешние признаки.
— Неужели в морге напутают?
— Ну… это на всякий случай, для гарантии. Теперь такое время…
— Сама я не управлюсь, Таня, — грустно покачала головой Тамара Михайловна. — Надо же похлопотать, чтобы мне ее отдали и чтобы оформить все юридически. А это не так просто, когда ты не знаешь даже имени человека. А тем временем кто-то должен позаботиться на месте о яме, гробе, других необходимых вещах. Кого здесь позовешь, когда она чужая?
— Я все продумала, — Татьяна не хотела, чтобы этот разговор выглядел как просьба. Ведь с ее стороны это была обязанность перед погибшей, а со стороны ее подруг — обязанность перед нею. Правда, если бы она была на ногах, тогда все безоговорочно пришли бы к ней и помогали, а так… — Позови ко мне… Гришу, — решилась Татьяна выговорить это имя вслух. — Пусть завтра приедет, прямо утром постарается. Я с ним поговорю, он не откажет.
Воцарилась неловкая тишина. Тамара Михайловна посмотрела по сторонам, затем вынула из сумки целлофановый пакет с фруктами, угостила женщин, украдкой наблюдавших за беседой, и остаток положила на Татьянину тумбочку.
— Спешила утром, не приготовила ничего домашнего, извини. Как вас здесь кормят?
— Терпимо, — как-то суетливо промолвила Татьяна, явно размышляя о другом или готовясь к другому в разговоре. Так оно и оказалось, когда она продолжила: — Относительно моей памяти…
— Да выбрось из головы! — начала успокаивать ее подруга.
— Нет, Тамара, ты не понимаешь, как мне сложно. Ведь вот я смотрю на тебя и вижу совсем незнакомого человека. Можешь это понять? Я не знаю тебя. Я даже не знаю, на «ты» мы были с тобой или на «вы». Грустно, но очень нечетко помню только твои стихи, то, что они волновали мою душу, когда ты их читала. И все.
— Как же ты говорила сейчас со мной? — ошеломленно уставилась на больную посетительница.
— А я схитрила, чтобы ты не заметила моего недостатка.
— Как?
— А позвала тебя сама. И значит, знала, кто должен ко мне прийти.
— И правда!
— Тамара, — деловито наклонилась к ней Татьяна. — Моя память восстановится нескоро. Может, и не восстановится совсем и мне придется сызнова изучать мир, в котором я жила раньше. Может, с моей стороны эта бесцеремонность, но я и здесь полагаюсь на тебя.
— Полагайся, дорогая. Мы с тобой были на «ты», мы были подругами, тебя интуиция не подвела. Общими усилиями все осилим. Что я должна делать?
— Сейчас мы пойдем на прогулку, и ты расскажешь мне о каждом, с кем я должна встретиться ближайшими днями, напомнишь, как они выглядят. Затем будешь поочередно приглашать их ко мне от моего имени. Только о нашем уговоре никому ни слова. Понимаешь? Иначе говоря, пусть они знают, что у меня амнезия, но то, насколько она меня поразила, пусть останется между нами. Согласна? — Татьяна чрезвычайно мило улыбнулась, утишив голос: — Пойдешь на сговор с пострадавшей от глупости подругой?
Поделиться книгой: