Помоги проекту - поделись книгой:
Но на допросе Сакен, несмотря на сильные издевательства над ним чекистов, по-прежнему отрешенно молчал. Ему выбили два зуба, однако он так и не вымолвил ни слова. И тогда энкавэдэшники решили «нарисовать сами» показания Сейфуллина. Зная о его творческой дружбе с советской писательницей Галиной Серебряковой, они превратили эту дружбу в преступную связь Московского антисоветского центра троцкистов с казахскими буржуазными националистами. И якобы Галина Иосифовна была связной в деле контрреволюционного заговора, свержения советской власти. В этот заговор входили также Тюрекулов, Нурмаков, Джансугуров, Майлин, Муканов и другие. Они бывали в гостях у Нурмакова на даче под Москвой, и там он заявил всем: «Надо дискредитировать советскую власть и пропагандировать националистические идеи».
Чего только не выдумали от имени Сакена сталинские псы! Фантазировали до бесконечности, ведь сам Ежов требовал расстрела Сейфуллина, держал под особым контролем дело писателя. Он не поладил с Сакеном, когда работал в Казахстане секретарем Семипалатинского губкома. Как-то Сейфуллин приехал туда в командировку из Оренбурга. Ежов спросил его с ехидцей:
— Почему это ваши казахи такие жалобщики? Чуть что — строчат один на другого.
Сейфуллин ответил:
— Наши казахи так долго жили в нищете и унижении, что им больше ничего не оставалось, как писать жалобы на своих угнетателей… А те сталкивали темных людей лбами, и они писали доносы друг на друга.
Ответ Сейфуллина явно не понравился Ежову, как не понравились ему и его гордо поднятая голова, независимые суждения, манера держаться с достоинством. На Сейфуллина поступали жалобы в партийные органы, как правило, анонимные, и всякий раз при проверке оказывалось, что их писали люди, настроенные против Советской власти. И арест Сейфуллина всякий раз откладывали, но, ясное дело, до поры до времени.
Березовский помог Ежову ускорить дело, когда с трибуны съезда уличил Сакена в троцкизме. Нарком сразу взял на заметку высказывание омского краеведа. И потребовал от собратьев — краснопогонных соколов в Казахстане — собирать жарфакты на Сейфуллина.
Конечно, Сакена мог бы защитить от ежовых рукавиц первый секретарь ЦК КП Казахстана Л.И. Мирзоян, который с большим уважением относился к Сакену Сейфуллину как к государственному деятелю и писателю. Но он сам в то время находился под подозрением НКВД. В 1939 году, как мы знаем, Мирзоян был репрессирован. А тогда? Сейфуллин пришел к нему за защитой и понял, что тот не сможет этого сделать, власть уходит от него к непонятным темным силам. Они обнялись, прощаясь навеки.
Дело Сейфуллина можно назвать самым мерзким и грязным делом Ежова и его пособников. Не зря сам Сталин назвал наркома кровавых арестов и следствий «мерзавцем». Тысячи загубленных жизней на его счету. Среди них — прекрасный поэт и писатель Сакен Сейфуллин, воспевший родной Казахстан, его историю и природу талантливо и неповторимо.
И еще хочу сказать о том, что такие одаренные люди, как Сакен Сейфуллин, всей своей жизнью, книгами и песнями приближали для нас пору независимости, свободы творчества и вдохновения. И хорошо, что ему в Жезказгане, а чуть позже в Караганде соорудили памятники. Звезда Сакена, судя по всему, никогда не погаснет..
Глава шестая
Танго любви
В Долинском музее памяти жертв политических репрессий установлена фотогалерея выдающихся заключенных Карлага. На стенде можно увидеть и снимок жены казахстанского писателя Беимбета Майлина Кульжамал. Она была арестована в 1938 году сразу после расстрела мужа, приговорена к 8 годам содержания вИТЛ.
Ее направили в Карлаг, она отбывала свой срок на лагерном отделении Батык, где работала чабаном. Ее дочь Разия в годы Великой Отечественной войны трудилась на Карагандинском мясокомбинате, к ней относились все с большим почтением. Когда она шла по территории предприятия, люди говорили друг другу:
— Вон дочь писателя Майлина идет…
Все казахстанцы в то время хорошо знали имя Майлина как автора сценария фильма «Амангельды». В годы войны в Караганде можно было увидеть афиши, извещавшие о показе этой картины — первого звукового игрового фильма казахского кино. Тогда еще никто не знал, что отец Разии Беимбет Майлин расстрелян, а мать брошена за колючую проволоку Карлага.
Они встретились в степи в местности Купко недалеко от станции Жарык — жена и дочь репрессированного писателя. У костра по вечерам вспоминали Беимбета, его большую любовь к людям, Казахстану. Как можно было сделать Майлина контрреволюционеромнационалистом, если в своем творчестве он придерживался принципов интернационализма, а его герои всегда исповедовали идеи дружбы народов, взаимопомощи и взаимопонимания? Сам Майлин был воплощением братского интернационализма, не раз говорил родным: «С русскими ребятами дружить надо, быстрей на ноги республику поставим…»
Почти месяц Разия жила вместе с осужденными женщинами, помогала им пасти овец. Мать рассказала ей о таком случае. Однажды, испугавшись волков, ее отара затерялась где-то в степи. Сколько ни искала овец Кульжамал, не смогла найти. А тут, как назло, разыгралась метель… В поисках овец Кульжамал забрела в контору совхоза имени Кирова. Директор хозяйства, узнав, что Кульжамал — жена писателя Беимбета Майлина, сразу организовал бригаду поисковиков, чтобы разыскать пропавших овец. А Кульжамал он сказал:
— Нечего тебе киснуть! Если не найдем отару, тебя в обиду не дадим. Соберем с каждого дома по барану, восстановим твое стадо…
Тогда энкавэдэшники зверски расправлялись с заключенными за каждую пропавшую овцу. Был даже случай, когда на откормочной площадке, недосчитавшись необходимых баранов, лейтенант НКВД застрелил на месте двух заключенных-скотоводов, ухаживающих за животными. И ему начальство объявило благодарность!
К счастью, джигиты аула, оседлав лошадей, вскоре нашли в заснеженной степи жмущихся друг к другу овец, вернули их Майлиной.
Из лагеря Кульжамал освободили в 1945 году. Она долгое время жила в Караганде в глинобитной хибарке с одним окном. С ней обретались сыновья — Мереке, Едил, дочь Гульсим — сестра Разии…
Чтобы заработать на жизнь, Кульжамал стирала одежду шахтерам, мыла полы в административных зданиях угольных предприятий. Вскоре ее реабилитировали, вернули квартиру в Алма-Ате. Ее пригласил в гости Мухтар Ауэзов, угощал чаем, расспрашивал о жизни в Карлаге. Кульжамал пожаловалась, что ее дочь Гульсим, имея золотую медаль, никак не может поступить в институт. Ее всюду продолжают считать дочерью «врага народа» и не принимают. Мухтар Ауэзов заступился за девушку, имя которой дал в свое время на большом тое Сакен Сейфуллин. И вскоре ее зачислили в мединститут. Училась она только на отлично, получила красный диплом.
После окончания вуза Гульсим — или, как ее еще называли, Галя — работала в первой горбольнице в Алма-Ате. У нее была хорошая надежная семья, двое детей — дочь Шуга и сын Арман. Своего внука она назвала Беимбетом в честь отца.
К сожалению, о самом Майлине написано очень мало. Между тем, это был очень интересный человек, немного мечтательный и романтичный, требовательный к себе, к своему творчеству. В 1985 году главный редактор республиканской газеты «Казахстанская правда» Альберт Александрович Устинов подарил мне свою книгу «Точка опоры». В ней я нашел несколько эпизодов о дружбе Б. Майлина с М. Каратаевым и С. Сейфуллиным. Встретившись в Ленинграде после первого съезда советских писателей, трое друзей разговорились о судьбе казахской литературы. Майлин под впечатлением доклада Максима Горького с восторгом говорил о будущем литературы Казахстана как о продвижении вперед великого кочевья, у которого не будет жатаков (бедняков).
— Хочешь сказать, что малых литератур не будет? — спросил полушутя Сакен.
Майлин уверенно ответил:
— Малые литературы по количеству писателей и произведений, конечно, будут, но отсталых не должно быть.
Ну, как же не назвать Майлина после этого его высказывания романтиком? К счастью, он сам никогда не ходил в отстающих. И кроме сценария кинокартины «Амангельды» написал пьесы «Фронт», «Наши джигиты», повести «Памятник Шуги», «Коммунистка Раушан», роман «Азамат Азаматович», цикл стихов «Мыркымбай» и другие. Он живо откликался на злобу дня и, будучи заведующим отделом редакции республиканской газеты «Социалистик Казахстан», постоянно посещал шахты Карагандинского угольного бассейна. Его очерк «Караганда» о новом социалистическом городе, его людях был издан в сборнике «Шаги великана» (1934 год).
Майлин первым среди казахских прозаиков написал в 1929 году повесть о росте самосознания женщин-казашек после установления Советской власти в Казахстане, их раскрепощении и утверждении равноправия, равенства с мужчинами. В те годы большая часть женщин-казашек все еще была привязана к казану, никогда не переступала порог своей юрты, не участвовала в общественной жизни. Героиня повести Майлина Раушан тянется к знаниям, новому образу жизни, она решила доказать, что женщины-казашки умеют работать и думать не хуже мужчин.
В повести «Коммунистка Раушан» Беимбет Майлин показал себя не только мастером слова, но и отличным психологом.
Беречь бы и беречь такого талантливого литератора и редактора. Однако его в 1937 году арестовывают вместе с поэтом Ильясом Джансугуровым как пособника и ближайшего соратника националиста-контрреволюционера Сакена Сейфуллина, долго держат в алма-атинской тюрьме, добиваясь зверскими пытками признаний в заговоре против Советской власти, против Сталина, в антисоветской пропаганде и агитации.
Тюремный врач Русина, обслуживавшая узников НКВД С. Сейфуллина, Б. Майлина, И. Джансугурова, писала в июне 1955 года в комиссию КГБ Казахской ССР по вопросам реабилитации:
«Я неоднократно оказывала медицинскую помощь арестованным, возвращавшимся с допроса следователей. У некоторых подследственных обнаруживались явные следы побоев — синяки, ссадины, а некоторые получали медицинскую помощь в связи с резким нервным расстройством».
Майлина, как и его друзей, довольно часто избивал помощник оперуполномоченного Александр Зернов по кличке «Сашка-колун». Был он крепкого телосложения, хорошо владел приемами профессионального бокса. Одним ударом он сбивал с ног заключенного, затем поднимал его и лупил по лицу, как по боксерской груше, до тех пор, пока тот не «расколется», то есть пока не даст согласия подписать надуманные чекистами показания. Так возникло и дело Майлина о том, что он является членом так называемой «сейфуллинской» националистической группировки, ее идеологом и пропагандистом.
«Контра, враг, антисоветчик», — к этим словам Майлин привык и уже не опровергал их, как в первые дни ареста. Когда Кульжамал увидела его на свидании в тюрьме, то не смогла сдержать слез. Его бровь была рассечена, нос опух и посинел от ударов, на костюме были видны следы запекшейся крови. Его глаза были полны печали и страха, пальцы рук дрожали.
Она перестала плакать, ей захотелось крикнуть: «Будьте вы прокляты, сталинские палачи!» Но тут вошел тюремщик и сказал:
— Свидание окончено.
И включил радиоприемник, стоящий на подоконнике. И в темную комнату свиданий ворвалось танго…
«Танго смерти!» — почему-то подумалось Кульжамал, и она опять зарыдала. И тут Беимбет заговорил:
— Не плачь! Писатели никогда не умирают, слушай, это звучит танго жизни.
«Танго… Танцуем танго…» Как это было давно, как это было недавно — признание в любви Беимбета, танцплощадка в парке, слабые желтые огни вдоль деревьев. Они танцуют танго, нежно касаясь друг друга щеками. Так бы всю жизнь!
Но танго любви Беимбета неожиданно и навсегда замолчало в 1938 году. Первое после его ареста свидание с Кульжамал в алма-атинской тюрьме оказалось последним. Больше они никогда не встретятся, не увидятся, не обнимут друг друга. Только в глазах своих дочерей Кульжамал будет находить искры любви Беимбета Майлина. Искры его жизни — они не погасли и не погаснут. Пока жив род Майлиных, пока люди читают его книги.
Глава седьмая
Клён казака Веневцева
Из Оренбурга от писателя Валерия Николаевича Кузнецова мне пришло электронное письмо с просьбой разыскать хоть какие-нибудь материалы о бывшем заключенном Карлага, беглом казаке, старшем уряднике Иване Степановиче Веневцеве. Местное издательство, мол, решило выпустить его роман-хронику о Гражданской войне, трагедии тех лет, но след автора затерялся где-то в Карлаге, в Долинке, и на том точка. Правда ли, что он был арестован за антисоветскую агитацию и пропаганду, отбывал срок в далекой, неизвестной миру Долинке и там написал свой роман о Гражданской войне в России? Не смогли бы восстановить правду его тяжелой и скорбной биографии?
И вот еду из Караганды в Долинку, чтобы отыскать истину о лагерной жизни Ивана Степановича Веневцева. Директор Долинского музея памяти жертв политических репрессий Светлана Климентьевна Байнова проявила большой интерес к моему поиску и сразу вызвала старшего научного работника Марину Клышникову. Она-де в свое время заинтересовалась личностью Ивана Степановича Веневцева, провела опросы бывших жителей Долинки о его жизни в лагерном крае.
Вскоре Марина принесла мне свои записи, из коих следовало, что оренбургский казак И.С. Веневцев был осужден выездной сессией Акмолинского областного суда по статьям 58–14, 58–10 сроком на десять лет и меру наказания отбывал в местах лишения свободы с 5 октября 1941 года по 25 октября 1951 года. Таким местом лишения свободы для него стала Долинка. Казалось бы, в 1951 году он стал свободен, можно вернуться на волю в родной оренбургский край! Но такого решения не последовало со стороны «власть предержащих». Так и остался Веневцев жить в Долинке, но теперь — на правах вольнонаемного, работал то старшим бухгалтером, то счетоводом-ревизором в Карлаге. А ликвидировали лагерь — с 1965 года его определили старшим рабочим склада совхоза «Карагандинский», затем — рабочим, сторожем стройуправления № 3 треста «Карагандажилстрой», наконец, гардеробщиком комендантского отделения Карагандинской высшей школы МВД СССР.
В Долинке он познакомился с Марией Константиновной, разнорабочей в столовой для осужденных. Она раздавала еду заключенным и всякий раз прибавляла похлёбки в котелок нашему герою, так он ей понравился. Мария была родом из Ленинграда; чтобы прокормить свою семью, она покупала там лишние талоны на хлеб, что было незаконно. И в 1946 году Мария поплатилась за это, ее осудили сроком на четыре года.
Вскоре они бракосочетались. Это и спасло Ивана Степановича от голода и придало ему сил для написания романа о прошлом белоказаков. Мария всячески помогала ему, поддерживала его в этом начинании как могла. Тем более что вскоре пришла «хрущевская оттепель», в 1960 году И.С. Веневцев был реабилитирован.
Вскоре Светлана Климентьевна Байнова принесла мне из фонда музея копии справок УВД Казахской ССР, областных судов, а также трудовую книжку Ивана Степановича Веневцева. Документы подтверждали записи Марины. Удалось восстановить и адрес, по которому проживал Иван Степанович Веневцев в Долинке — это улица Садовая, дом 15, квартира 6. Именно в этом доме-бараке бывший белоказак работал над своим романом.
Вместе со Светланой Климентьевной Байновой мы поехали по указанному адресу. Я думал увидеть руины бывшего глинобитного барака, а передо мной предстал вполне приличный, хорошо побеленный дом. В его палисаднике до небес поднялся огромной высоты клён, тень которого укрывала крышу бывшего барака. Нынешний хозяин здания — водитель Борис Исупов — рассказал, что тут было шесть комнат, в одной из них и жил вольнонаемный казак Веневцев. Сейчас планировка комнат изменилась — из шести родители Исупова сделали три больших комнаты. Они говорили, что густокронный клён перед домом посадил сам Веневцев. Саженец он привез из опытного сада Карлага. И как же теперь вымахал клён, как сильно он стучит в окна в бурю и дожди!
Рядом с домом № 15 по Садовой находится еще одно небольшое историческое здание — это бывшая столовая Карлага, в которой одно время работала супруга Веневцева Мария Константиновна. Здесь они и познакомились, и обручились. Мария Константиновна намного пережила своего супруга-писателя. Судя по документам, рядовой казак-дутовец, советский бухгалтер и заключенный Карлага Иван Веневцев скончался в 1975 году. А Мария Константиновна Веневцева еще в марте 1991 года интересовалась реабилитацией и судимостью своего мужа, посылая запросы в МВД Казахской ССР. В то время она уже жила в совхозе «Карагандинский» в районе Нахаловки по улице Гагарина, 50. Ее рассказ и записала Марина Клышникова вместе с библиотекарем Татьяной Алексеевной Остапюк…
Мне удалось встретиться и с Татьяной Алексеевной. Ее отец работал в шестидесятые годы в стройуправлении № 3 треста «Карагандажилстрой», где трудился и Веневцев. Они дружили.
По словам отца Татьяны Остапюк, Иван Веневцев, конечно же, долгое время скрывал, что он воевал на стороне войск белого атамана Дутова, в ноябре 1917 — апреле 1918 годов принимал активное участие в мятеже антисоветского оренбургского зажиточного казачества. Когда на южном Урале большевики ликвидировали этот кровавый мятеж, Ивана осудили на два года тюрьмы. В 1921 году он вернулся в родную станицу и не узнал ее — сожженную и разоренную красными дотла. Боясь нового ареста, Иван подался в Оренбург, записался на курсы бухгалтеров, окончил их. А затем уехал в Среднюю Азию, желая таким образом выскользнуть из цепких лап чекистов, которые опять принялись «подчищать» белоказаков, освобожденных по амнистии как участников Гражданской войны. Немало казачьих семей в то время бежало в Туркестан, в Коканд. Туда же голодным этапом отправилась и вся семья Ивана Степановича: его первая жена, мать, две дочери и сын.
Как сообщил мне оренбургский писатель Валерий Кузнецов, первая жена Веневцева устроилась в Коканде рабочей на завод безалкогольных напитков. Жили впроголодь, но сын Сергей окончил механический техникум. Иван Степанович помогал семье, как мог, «оберегая» ее. И все-таки в сорок первом не уберегся сам. Арест, лагерь в Долинке. Его сын Сергей Иванович Веневцев в том же году пошел на фронт, чтобы в сорок шестом в звании майора и с боевыми наградами вернуться «домой», в Коканд.
Но отца он не застал в Туркестане. Только спустя много лет получил желанное письмо из Долинки: «Жив, здоров. Приезжай, забери рукопись…» Иван Степанович уже был расконвоирован, когда его взрослый сын с орденами и медалями на груди появился на улице Садовой в Долинке. Он побежал ему навстречу, бросив тяпку на огороде, споткнулся, чуть не упал, выпрямился и опять побежал, будто молодой… Сын стоял на пыльной улице с чемоданом, широко разбросив руки…
Конечно же, они много говорили о романе Ивана Степановича. Его главный герой был похож на Григория Мелехова из «Тихого Дона» Михаила Шолохова. Он тоже был из гущи народа и с народом воевать не собирался. Для него большевики не были представителями народных масс, он считал их бандитами без ума и образования, которые рвались к власти и богатству. И когда эта свора «бандюг» разрушила державный символ казачьего войска — статую вооруженного казака на коне на Форштадской площади Оренбурга, то у нашего героя кровь закипела в жилах при виде такого страшного кощунства, и он примкнул к белоказакам Дутова. А еще это решение усугубил расстрел большевиками возвращавшегося с фронта домой под белым флагом казачьего генерал-майора П.В. Хлебникова. Без суда и следствия — разве можно допускать такое?
Автор романа мастерски раскрыл то кровавое время. Как написал Валерий Кузнецов, он, пожалуй, не хуже Шолохова показал «правду с высоты казачьего седла», нарисовав народным языком жестокие расправы, грабежи и разбой бандитов-большевиков.
«Несколько станиц было сожжено дотла; миллионы пудов хлеба вывезены или уничтожены; тысячи голов лошадей и скота угнаны или зарезаны на местах; масса имущества разграблена. Все станицы и поселки, независимо от того, принимали участие в борьбе против большевиков или оставались нейтральными, заплатили денежные контрибуции и затем были обложены громадными налогами. Большевики всех казаков без разбора совершенно искренно считали врагами советской власти и потому ни с кем не церемонились. Много офицеров, чиновников, казаков и даже казачек было расстреляно; еще больше посажено в тюрьму. Особенно свирепствовали большевики в самом городе Оренбурге».
Иван Степанович просил сына беречь рукопись книги как зеницу ока. Он передал Сергею вторую, восстановленную по памяти рукопись — первую у него в зоне украли. Он говорил сыну, что если и вторая рукопись пропадет, то у него не хватит ни сил, ни памяти опять восстанавливать ее.
Надо сказать, сын сдержал свое слово, донес до нас роман Веневцева, который скоро выйдет в издательстве Оренбурга. Но как тернист, как труден был путь этой книги к читателям! Написана она была на серо-желтых листах толстой бумаги, нарезанных из мешков для цемента, не очень разборчиво, «почерком Максима Горького». Но сын все разобрал, отпечатал рукопись и съездил с ней в Москву в Союз писателей СССР. Но там литературный консультант, ознакомившись с книгой оренбургского казака, сказал, что это антисоветчина. «С ней ты наживешь много неприятностей! — крикнул он Сергею. — Уничтожь…»
Но Сергей Иванович уничтожать книгу не стал. В 1950 году он написал Шолохову о литературном подвиге отца. Но Михаил Александрович, по словам Валерия Кузнецова, ответил Сергею:
«Ознакомиться с рукописью Вашего отца, к сожалению, не могу, т. к. загружен работой».
И только в 1993 году Сергею Ивановичу Веневцеву удалось опубликовать первую часть романа отца под названием «Рубеж» в газете «Оренбургский казачий вестник». Этой книгой заинтересовался талантливый писатель Валерий Кузнецов, довел ее до ума, написал к ней предисловие. В свое время, а вернее, в 2011 году Валерий Николаевич стал лауреатом Всероссийской литературной Пушкинской премии «Капитанская дочка» за книгу поэзии «Преображение». Думаю, и за издание книги Веневцева ему воздастся нашими читателями, обществом, ведь не каждый сегодня бескорыстно служит литературе, памяти великих узников Карлага.
Я благодарен за помощь в написании этого очерка журналисту Барлыку Альмагамбетову, который свел меня с оренбургским писателем Валерием Кузнецовым, а также директору музея памяти жертв политических репрессий в Долинке Светлане Климентьевне Байновой за материалы о лагерной жизни Ивана Степановича Веневцева. Как вы уже знаете, вместе с ней мы ездили на Садовую, 15, где жил писатель-казак, и долго слушали легенду о нем, которую нашептывал нам посаженный им старый-престарый могучий клён…
Глава восьмая
Телогрейка Аграновского
Мне везет в моем поиске: как-то я встретился в Долинке с Владимиром Ваколкиным, бывшим фотокорреспондентом газеты «Казахстанская правда», и он мне сказал:
— А ты знаешь, что в Долинском отделении Карлага отбывала свой срок мать знаменитых журналистов Аграновских — Фаня Абрамовна Аграновская?
— А ты откуда знаешь? — спросил я.
— Мне отец сказал об этом. Он ведь как враг народа был осужден в 1934 году и сослан сюда, в Долинку. Еще он мне говорил, что Фаню Абрамовну заключенные называли «агроном» (по звучанию фамилии). Это так прижилось, что вскоре все поверили, якобы она агроном. И ее поэтому даже бригадиром овощеводческой бригады назначили. Выращивала она вместе с подругами горемычными и картофель, и помидоры, и огурцы на орошении…
Как же попала Фаня Абрамовна в наши края, когда? Из ее учетной карточки в спецархиве Прокуратуры РК я вскоре узнал, что Фаня Абрамовна Раппопорт (девичья фамилия) родилась в Харькове в 1899 году. Когда ей было 18 лет, она познакомилась с журналистом Абрамом Давыдовичем Аграновским. Медик по образованию, он тем не менее стремился попасть в большую литературу, как Антон Павлович Чехов. И уже накануне Великой Отечественной работал в редакции харьковской газеты «Коммунист» и далее «умудрился» издать свою первую книгу «Дымовщина. Записки журналиста».
В этом ему охотно помогала машинистка Фаня, с которой он познакомился в редакции и влюбился в нее «навечно, навсегда», как признался ей в записке. Ясное дело, они вскоре оформили брак. В 1922 году у них родился первый сын, Анатолий.
Работая в харьковской газете «Коммунист», Абрам Давыдович одновременно посылал свои материалы в «Правду». Его приметили там и вскоре вызвали в Москву. Журналистов тогда — толковых и расторопных, работающих на совесть, — не хватало. И Абрама Давыдовича взяли в редакцию первой газеты страны, предоставили хорошую квартиру в центре столицы.
В 1929 году в семье Аграновских родился второй сын, Валерий. На его «обмывку» Абрам Давыдович пригласил самых именитых, влиятельных журналистов Москвы, в числе которых были главный редактор газеты «Известия» и журнала «Новый мир» Иван Михайлович Гронский, писатель Илья Эренбург… Они сердечно поддерживали Абрама Давыдовича в его творческих устремлениях, давали одобрительные рецензии на его книги. В тридцатые годы у него вышло восемь книг публицистики. Казалось бы, жить да радоваться!
Но наступил жестокий 1937 год. По указанию Сталина Берия создает новое дело на контрреволюционный центр в Москве. Арестовывают и Абрама Давыдовича Аграновского. В обвинительном заключении констатируют, что он «изобличается как член троцкистской организации». Приговор жестокий, несправедливый: десять лет лагерей плюс пять лет поражения в правах. Новое дело было, как говорится, шито белыми нитками.
Во главе этой организации чекисты поставили Ивана Михайловича Гронского, которого невзлюбил Сталин за смелую самостоятельность, самобытность мышления и действий. Гронский никогда, как Бухарин, не согласовывал с Иосифом Сталиным необходимость публикации той или иной статьи, критику, за что и поплатился. А вместе с ним поплатились и его друзья-публицисты. Избежал ареста лишь Илья Эренбург, ибо Сталин понимал: не будет хотя бы одного ведущего талантливого писателя-публициста, на кого же равняться остальной пишущей братии?
В июле 1937 года была арестована как ЧСИР и жена Абрама Давыдовича — любимая Фаня Абрамовна Аграновская-Раппопорт. Ее выслали вначале в Сегежу (Карело-Финская ССР), где она работала на бумажном комбинате, а затем, посчитав, что это ей «слабо», чекисты перекинули ее в Карлаг в Долинское отделение.
Двое сыновей остались в Москве одни, без родительского ока. В своей книге «Последний долг» (Москва, Academia, 1994 год) Валерий Аграновский вспоминает, как вместе с братом Анатолием пытались вызволить из неволи ни в чем не повинного отца. Они записались на прием к председателю Верховного Совета СССР М.И. Калинину. И их, как ни странно, пропустили к нему.
Они вошли в кабинет Михаила Ивановича с кипой книг и статей отца. Всесоюзный староста, ясное дело, читать их не стал, но для интереса полистал. И только после этого спросил:
— В чем дело, ребята?
Слушал он их внимательно, сочувственно кивая поседевшей головой. У Михаила Ивановича самого жену сделали «врагом народа», отправили в один из лагерей на Урал.
— Помогу чем могу, — коротко сказал он, провожая озабоченно мальчишек к двери.
Этот поход в Кремль не остался без результата. Видимо, Михаил Иванович нажал на рычаг телефона, позвонив кому следует.
Как бы там ни было, в 1941 году дело А.Д. Аграновского было пересмотрено и закрыто «за недоказанностью его участия в совершении преступления и исчерпанием всех возможностей это доказать».
Однако в Москву Абрама Давыдовича не возвращают. Его отправляют пароходом из Норильска в Красноярск. Так как он все лагерные годы добросовестно трудился как врач, начальник санотдела Норильлага Золотарев вручает ему похвальную грамоту, а вместо премии — телогрейку первого срока носки, почти новенькую, не потрепанную… Она спасала его в пятидесятиградусные морозы в Красноярске, почти как шуба.
Он очень дорожил этой телогрейкой. Уже будучи освобожденным полностью, по прибытии в Москву вместе с семьей, Абрам Давыдович продолжал носить ее. И только поступив на работу в редакцию журнала «Огонек», он распрощался с ней. Но долго еще надевал ее, работая на даче в саду или на огороде. «О! Свидетельница моих мук! — восклицал он. — Да тебе сносу нет, ты принесла мне свободу творчества. Можно сказать, что я как журналист возродился из телогрейки зэка».
В этой телогрейке А.Д. Аграновский пробудет в Красноярске вплоть до 1947 года. Большую скрипку поддержки в его судьбе сыграет первый секретарь Красноярского крайкома партии Аверкий Борисович Аристов, в будущем секретарь ЦК КПСС, посол в Польше, Австрии. В июне 1942 года Абрам Давыдович пишет жене в Долинку:
«Значит, я решил остаться в Красноярске, сюда собрать всех вас. В Красноярске я, во-первых, буду восстанавливаться в партии — через крайком. Переговоры начал… Буду писать в местной газете „Красноярский рабочий“, получил даже аванс у редактора, и он ждет, чтобы я дал первый материал». Далее говорится, что встретили его в крайкоме партии тепло — «вплоть до того, что кормят меня, пошили костюм, устроили в гостиницу и т. д.»
А.Б. Аристов привечает А.Д. Аграновского, пригласив его на работу в отдел пропаганды крайкома партии. Он разрешает ему съездить в Долинку, навестить свою супругу, а затем помогает ему в ее освобождении. Правда, это освобождение необоснованно затянулось. Об этом можно судить по письмам Фани, которые сохранил ее сын Валерий (она его называет Валей). В ноябре 1942 года она пишет из Долинки в Красноярск:
«Дорогие мои Абрашенька и Валюта! Ваше письмо от 12 октября я получила. Абраша, ты просишь меня не волноваться. Откровенно говоря, мне это нелегко. Уже больше месяца, как ты уехал, а результатов пока нет. Никаких! Я стараюсь объяснить это всякими причинами, но все же хорошего мало, а главное, что меня уже начинает пугать все это. В чем же причина такой задержки? Непонятно. И вот каково мне сознавать, что я имею право быть с тобой и детьми, а в действительности я все еще далека от вас. Легко сказать: не волнуйся. Нет, я стала сейчас более нервной, чем была. Раньше, не имея перспектив, я мирилась со всем, а сейчас тяжело.
Одним словом, рвусь к вам всем сердцем. Как хочется вырваться отсюда, если б ты знал! К тому же я прихворнула, снова малярия, причем она совпадает с отчетными периодами (особенно 1-го ноября), я с температурой 39° проработала всю ночь. День поспала, а на следующий день, раз температура пала, то вновь вышла на работу, а к вечеру — 39°! При этом и колит разыгрался. Сегодня снова работаю, но слабость ужасная, тем более что три дня я ничего не ела — не хотелось. Одним словом, все вместе взятое не способствует хотя бы сохранению спокойствия, скорее наоборот — нервы в таком состоянии, жду чего-то, что вот, кажется, лопнет все внутри. Как нехорошо это мое состояние, но что я могу поделать с собой? Держалась я долго, а сейчас больше не в силах. Устала от всей такой жизни. Ты меня, детка, не ругай за мрачные настроения. Ты меня понимаешь больше, чем кто-либо. Ты пойми, почему я так близко к сердцу беру. Я также знаю, что все возможное ты сделал, надо время, надо иметь выдержку. Все это так, но где взять силы? Их-то нет. На днях медкомиссия была из Центра. Врач, выслушавший сердце, был поражен его состоянием. Я поняла, что оно еще хуже, чем было. Но все чепуха это. Главное — дождаться свидания с вами. Дожить до этого. Мысленно с вами каждую минуту.
Когда Абрам Давыдович навещал свою жену в Долинке, то договорился с ее подругой Лизой, что она будет сообщать ему о состоянии Фани. В том же ноябре АД. Аграновский получает письмо от Лизы:
«Многоуважаемый А. Д., здравствуйте! Во-первых, хочу извиниться за мою неаккуратность и несвоевременный ответ на Ваше письмо, но есть старая пословица: „лучше поздно, чем никогда“. Правда, я Вам писала телеграмму, в которой сообщила, в каком моральном положении Фанечка, а поэтому я не особенно спешила с письмом. Да я еще надеялась на то, что Фанечка скорее будет дома, чем мое послание, но, увы, получилось немного не так. Фанечка живет еще пока с нами, здоровье ее, можно сказать откровенно, неважное. Но она духом не падает, в этом отношении она довольно энергичная женщина. Я ее увлекаю в общественную работу, она участвует в драмкружке. 7 ноября она выступала в нашем клубе, роль была возглавляющая: германский унтер-офицер Ганс Клаус (исполнила замечательно, аплодисменты переходили в овацию). Ну, отношение к ней со стороны начальника старое, он такой же хороший „хазер“, что в переводе с „французского“ означает „негодяй“. Но за Фанечкой беспокоиться не надо, она и не таким „хазерам“ давала отповедь.
Пишите, как Вы устроили сына, кто за ним ухаживает, он очень смышленый мальчик. Фанечка писала ему умные письма, а он отвечал такими же, так что мне очень понравилось. Между прочим, письма сына я сама отвозила Фанечке в отделение: так часто совпадает, когда бы я ни поехала, всегда привезу что-нибудь из почты. Пишите о себе и сыне, но чаще и побольше. Если будете Фанечке писать письма, пишите на мою фамилию, они быстрее смогут добраться до Фанечки. Ну, пока, до свидания, не смущайтесь, но я поцелую Вас, конечно, шутя. Ладно? Я сейчас спросила на это разрешение у Фанечки, она не возражает. Жду ответа.
Тут же в письме Лизы приписка Фани:
«Холодно, неуютно, тоскливо. Абрашенька! Долго ли мне еще мучиться? Как хочется покоя, если бы ты знал! Пиши пока на адрес Лизочки.
Судя по этим письмам, Ф. Аграновской жилось в Долинке, мягко говоря, не очень весело. Спасали общение с людьми, участие в драмтеатре. Ее поддерживали подруги по бараку, в том числе поэтесса Эстер Паперная.
У меня сохранились ее стихи, в которых она, в частности, вспоминает и Фаню:
Наконец, 11 ноября 1942 года Фаню Абрамовну освобождают в связи с прекращением дела. Ей выдают на руки такой документ:
Выдают ей и разрешение на проезд от станции Карабас до станции Ачинск Красноярской железной дороги. Там ее уже ждал Абрам Давидович Аграновский, счастливый и довольный возвращением жены.
Поделиться книгой: