Помоги проекту - поделись книгой:
«Я увидел ее, бодро спускавшуюся с переезда с рюкзаком за плечами, маленькую, стройную, всю какую-то собранную, и побежал навстречу. Потом весь карьер я шел рядом с ней только через проволоку. Она улыбалась этой неожиданности и тыкала пальцем в рюкзак, говоря: „Это тебе“. Потом зашла на вахту — маленький домик у ворот карьера с неоштукатуренными стенами и окошечком в нашу сторону. Скоро она вышла вместе с начальником конвоя, сержантом, и я слышал, как упрашивала его разрешить нам свидеться, передать передачу. Сержант, чувствовалось, колебался. Это был новый, не вчерашний конвой, а надзиратель в этот момент почему-то отсутствовал. На мое несчастье подъехал грузовик с солдатами и офицером. Они приехали за углем, который был сгружен на карьере. Сержант, видно, побоялся офицера и разрешил Елене только поговорить, да и то немного, через окошко вахты. Разговор был очень короткий и бессвязный: она мне о хлопотах для свидания, о передаче, я ей — свидания не дадут, но попробуй через начальника лагеря полковника Чечева, а так — уезжай. Да всякие возгласы: как ты, как дома, что братья?»
Ей удалось передать ему рюкзак. Оказалось, это рюкзак его фронтовой, партизанский, с ним он не раз ходил в бой с фашистами в Августовских лесах, с ним вернулся домой в Москву. В рюкзаке лежали новенькая фуфайка, которая спасала его позже в сорокаградусные морозы на работах в карьере, сало и, что восхитило, несколько пар огромных очков-«консервов», защищающих глаза в карьере от каменных брызг при ударе ломом руды.
Все это пригодилось Андрею Трубецкому и его товарищам-узникам. Рассказывая о своей дружбе в Степлаге с Андреем Трубецким, поэт Юрий Грунин в своей книге «Спина земли», подаренной мне автором в 2006 году, писал, что тот подарил ему очки-«консервы», предохраняющие глаза от осколков камней, которые долбили заключенные. «Откуда добыл их Андрей для себя и для меня, я не знаю», — добавил Грунин.
А ведь это все дело волшебных рук Елены Трубецкой, жены Андрея! Нашел в рюкзаке Андрей и записку от нее, всего три слова:
«Люблю, люблю, люблю!»
Начальник лагеря, полковник Чечев, не разрешил Елене свидания с Андреем. «Ты что — декабристка? — крикнул он ей. — А мы что — мягкотелые царские офицеры… Чтоб духу твоего не было в окрестностях лагеря, иначе попадешь в Алжир как жена изменника Родины!»
Получается, царь был гуманнее Сталина. Он разрешал женам свидания с мужьями-декабристами, разрешал им даже жить рядом с ними в одном поселке. Елена тоже просила разрешить ей поселиться в «Шанхае» рядом с лагерем — ей в ответ язвительное: «Декабристка!»
Елена вынуждена была покинуть рудник. Но, находясь вдали от казахстанских рудников, она постоянно добивалась в Москве досрочного освобождения мужа, дошла даже до президента Академии наук СССР А.Н. Несмеянова, уговорила его отправить письмо Генеральному прокурору СССР Р.А. Руденко с просьбой пересмотреть дело А. Трубецкого.
И оно было пересмотрено! В январе 1955 года Андрей Трубецкой был освобожден, возвращен в Москву. Вот что может любовь! По совету Елены он восстанавливается в МГУ, получает высшее образование, затем защищает кандидатскую и докторскую диссертации. Преуспела в творческом плане и его жена. Став архитектором, Елена Владимировна Трубецкая-Голицына многое сделала для сохранения древних памятников архитектуры в Москве. По ее проекту на средства семьи Трубецких была восстановлена Никольская церковь в селе Озерецком Сергиево-Посадского района. Эту церковь до сих пор считают памятником любви двух сердец — «декабристки» Елены и великомученика Андрея.
Глава третья
Лихолетия кино
Ванду Сигизмундовну Росоловскую и Любовь Васильевну Бабицкую сдружила в Карлаге любовь к кино. Арестованные и осужденные в знаменитом на репрессии 1938-м к пяти годам лагерей как социально опасные элементы, они честно и добросовестно отбыли свой срок на разных тяжелых работах в степи. Но в 1943-м на свободу не были отпущены: шла Великая Отечественная война. Их оставили в системе Карлага как вольнонаемных сотрудниц. Ванду Сигизмундовну определили как специалиста по кино в культурно-воспитательный отдел управления Карлагом, а Любовь Васильевну Бабицкую — ведущим киномехаником лагеря.
Утвердив бывших зэков в этих должностях, начальник Карлага Чечев сказал:
— Товарищ Сталин назвал кино самым могучим оружием партии. И мы должны пользоваться этим оружием умно и умело, чтобы перевоспитывать заключенных — врагов народа.
И тут Чечев наклонился в сторону Ванды Росоловской:
— Вам-то это особенно понятно, вы ведь были киноведом, критиком…
Да, B.C. Росоловская была квалифицированным киноведом в 30-е годы, работая в научно-исследовательском секторе ВГИКа (института кинематографии). Она занималась проблемами истории создания кино в России и написала довольно емкую монографию «Русская кинематография в 1917 году». Она нашла в архиве Музея Революции СССР ряд бесценных документальных киносъемок периода Февральской и Октябрьской революций, первых лет власти Советов. Это были съемки В.И. Ленина, И.В. Сталина, Я.М. Свердлова, Ф.Э. Дзержинского, М.Ф. Фрунзе, В.И. Чапаева, о чем сообщалось в газете «Кино». Наконец, в 1937 году Ванда написала предисловие к книге мемуаров А.А. Ханжонкова «Первые годы русской кинематографии», выпущенной в издательстве «Искусство».
В Москве она была довольно известным человеком, ее знали и любили многие киноведы, режиссеры, сценаристы, актеры. Она читала во ВГИКе лекции по истории советского кино и радовалась, что этот вид искусства подхватывает новое поколение молодых, вдумчиво и сердечно осваивая профессии сценаристов, актеров, режиссеров.
В 1938 году, несмотря на многочисленные ночные репрессии, культурная жизнь столицы шумела и бурлила. Казалось, все было «впервые», всюду мы были первыми… Достаточно вспомнить, что в Москве началось строительство телевизионного Центра, вышли первые цветные фильмы, были возведены десятки новых кинотеатров, в том числе «Родина»… Сельская киносеть была вдоволь насыщена звуковыми узкопленочными киноаппаратами..
По совету старших преподавателей Ванда стала вести дневники. В них она отмечала интересные события тех лет в кинематографии. Она с удовольствием перечитывала свои строки:
«В Московском доме кино» состоялся просмотр фильма М.С. Донского «Детство Горького». Комитет по делам кинематографии издал приказ о запуске в просмотр фильма СМ. Эйзенштейна «Александр Невский». Получили солидные премии съемочные группы фильмов «Если завтра война», «Папанинцы». С успехом прошел в Москве творческий вечер киноактера М.И. Жарова. На экраны вышел фильм И. Никитченко и В. Нововежина «Руслан и Людмила». Под аплодисменты зрителей прошел документальный фильм B.C. Геймана «Памяти великого летчика В.П. Чкалова». ВГИК впервые выпустил 40 сценаристов кино… Депутатами Верховного Совета избраны кинематографисты Н.К. Черкасов, С.С. Дупельский, И.О. Дунаевский, В.И. Лебедев-Кумач и другие. М.А. Шолохов завершил работу над сценарием «Поднятая целина».
С восторгом Ванда писала о том, что за рубежом успешно проходят показы фильмов В.П. Вайнштока «Дети капитана Гранта», А.Л. Птушко «Золотой ключик», А.Н. Роу «По щучьему велению». Всего на экраны было выпущено около 40 полноэкранных художественных фильмов. По данным «Союзинтеркино», только в августе 1938 года в США было показано более 30 советских фильмов, во Франции — 21, в Чехословакии — 22, в Дании и Норвегии — по 13, в Швеции — 12, в Англии и Болгарии — по 5, в Афганистане — 3. Это был триумф советской кинематографии!
В то же время записи в дневнике Ванды пестрели словами «арестован», «расстрелян», «осужден как враг народа». Десятки записей касались высказываний зарубежной прессы о советском кино. Так, газета «Содружество» (Выборг) в июне 1938 года печатала:
«Как далеко оставило бы за собой европейскую продукцию (не говоря об американской) русское киноискусство, если бы оно было свободным от социальных заказов Кремля».
С печалью Ванда записала, что в ноябре 1938 года незаконно была арестована ее ближайшая подруга, актриса, балерина Ида (дорогая Итта) Пензо. На полях дневника пестрели пометки ее рукой: «Верните ей свободу! Итта ни в чем не виновата!». Действительно, никакой вины Иды не было доказано, одна у нее беда: мужья — «враги народа».
Ида была очень талантливой киноактрисой. Еще в 1927 году на экраны СССР вышел художественный фильм Александра Довженко «Сумка дипкурьера», посвященный Теодору Нетте. Да, да, тому самому, о ком Владимир Маяковский написал стихи «Товарищу Нетте — пароходу и человеку». Основой фильма послужило убийство за границей советского дипкурьера. В этой картине Ида сыграла роль балерины. Ее игра была такой великолепной, что на нее сразу обратил внимание Александр Довженко. Он влюбился по уши в Иду, и у них был роман. К сожалению, Саша уже был женат, любовь к Иде у него как неожиданно пришла, так и ушла. А в актрису влюбился известный кинооператор Владимир Нильсен, он-то и предложил ей руку и сердце. И только счастье постучало в двери их квартиры в Москве — Володю арестовали как врага народа и в 1938 году расстреляли. И сразу же на Лубянку бросили Иду. Ей предложили стать осведомителем. Однако она отказалась.
Так Ида впервые попала в концлагерь как жена врага народа. Накануне войны ее освободили, на фронте она создала театральный ансамбль, который выступал в часы затишья перед бойцами.
Ида Пензо вторично вышла замуж. На этот раз ее избранником стал главный конструктор Московского автозавода имени Сталина Борис Михайлович Фиттерман. Его арестовали как шпиона Америки… Иду вторично отправили в лагерь как ЧСИР.
Но есть Бог! В 1955 году их реабилитировали. Борис Михайлович не сломался в лагерях Речлага. После отсидки он стал доктором технических наук, был дважды лауреатом Госпремии СССР, его наградили орденом Ленина, Трудового Красного Знамени. Он написал книжку мемуаров «Театр ужасов», в которой тепло и сердечно отозвался о своей Иде.
Ванда после освобождения из Карлага много раз бывала у них в гостях на Плющихе и радовалась их покою и взаимной любви.
Но это еще будет… А тогда, в лихолетнем 1938 году, в дневник Ванды попадали многие известные ей люди, ставшие жертвами сталинских репрессий. С некоторыми из них она встретится в Карлаге… Так, в Алжир отправили арестованную в марте 1938 года киноактрису Рахиль Михайловну Мессерер-Плисецкую — мать будущей знаменитой балерины Майи Плисецкой. Там же будет отбывать свой срок арестованная в августе 1938 года как член семьи изменника родины сотрудница управления кинематографии Ксения Семеновна Кладовикова. 18 октября она прибыла в Алжир Карлага, работала на строительстве бараков, швейной фабрики.
В Бурме Ванда встретится в клубе во время демонстрации фильма «Мы — из Кронштадта» с Анной Лацис. Ее звали подруги просто: Ася. Она — блистательный театровед, работала в «Совкино». В 1938 году ее приговорили за контрреволюционную деятельность к 10 годам лагерей. После освобождения она долгое время трудилась главным режиссером Валмиерского театра.
В дневнике Ванды были записи об арестах многих деятелей кино и театра, пострадавших в 1938 году. Вот их имена: студентка школы-студии киноактера при киностудии «Мосфильм» Ксения Кузьмина, актриса киностудии «Беларусь» Галина Антоновна Егорова (впоследствии расстреляна), военрук ВГИКа Михаил Гозьдзевский (расстрелян), критик-востоковед Моисей Рафес (умер в тюрьме), монтажница «Мосфильма» Лидия Болгуцкая-Блюхер (расстреляна), писатель, журналист, критик Михаил Ефимович Кольцов (Фридлянд), создатель первого советского киножурнала «Кино-Неделя» (расстрелян), актер Георгий Жженов (отправлен на Колыму)… Дошла очередь и до самой Ванды Росоловской. Как раз ее дневники и послужили причиной для ареста. Энкавэдэшники долго рылись в ящиках ее стола, гардеробе, но взяли только их — синие тетради в клеточку. И на первом же допросе следователь строго спросил:
— Что это у вас за заметки об арестованных коллегах? Для чего они? Романы о врагах народа писать? Или зачем зарубежная печать о советском кино и довольно нелестно? Для чего?
— Обычная хроника наших дней, — отвечала смело Ванда. — В ней нет лжи, все правда…
— Что-то ваша правда тенденциозна, все в сторону защиты умерших и расстрелянных врагов народа… Вот о том, что лучшие кинематографисты страны Тарханов, Леонидов, Степанова, Грибов награждены орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, у вас нет, а о срыве строительства новых кинотеатров в СССР — чересчур много… Расстрельный список в дневнике великоват, через страницу — арестован, расстрелян… У нас в СССР это не напечатают, значит, за рубеж нацелилась дневник продать…
И как обухом:
— Мы вам не доверяем. Можете себя тоже в расстрельный список внести…
Что делать? К кому обратиться за помощью? Может, к Ворошилову? Был ведь случай, когда Климент Ефремович защитил актера театра и кино Дмитрия Дорлиака от ареста на Дальнем Востоке и даже послал за ним специальный самолет для доставки в Москву. А может, коллеги освободят? Актер Николай Вальяно был включен в «расстрельный список», но за него заступилась актриса Е.П. Корчагина-Александровская, и его освободили. То же самое произошло с ученым, изобретателем в области кинотехники Евсеем Михайловичем Голдовским. Его обвинили в намерении отравить членов Политбюро парами ртути в просмотровом кинозале Кремля. Однако он отверг все эти измышления следователей. Его супруга М. Голдовская обратилась с письмом к Сталину о никчемных обвинениях. И в конце концов Евсей Михайлович был освобожден, правда, уже без единого зуба и с бессонницей на всю жизнь. Он боялся открывать двери своей квартиры, и как только раздавался стук, кричал: «Я не виноват! Дверь не открою!»
Ванда тоже написала письмо вождю. И хотя ответа не получила, ее в расстрельный список не внесли. Отбывая срок в Карлаге, она показала себя добросовестным работником и на рытье каналов, и на пастьбе овец… Но больше всего она сделала для Карлага, работая в культурно-воспитательном отделе управления. До 1943 года в лагерных отделениях по сути не использовались стационарные и передвижные киноустановки, да и было их — с гулькин нос. Благодаря стараниям Ванды и ее подруги Любови Бабицкой уже к 1945 году в Карлаге было смонтировано 26 киноустановок, которые за год демонстрировали в среднем от 1300 до 2500 киносеансов. Москва привыкла к многочисленным заявкам Ванды Росоловской на новые фильмы и охотно откликалась на них. В 76 клубах, «красных» уголках, а то и прямо в столовых Карлага постоянно демонстрировались такие фильмы как «Петр Первый», «Ленин в Октябре», «Волочаевские дни», «Депутат Балтики», «Богатая невеста», «Веселые ребята»… Кстати, Любовь Бабицкая была ассистентом режиссера на съемках этого фильма, и заключенные всегда с интересом слушали ее рассказы о Леониде Утесове, Любови Орловой, Григории Александрове… Казалось, это было недавно, а ведь это было так давно… Специально для заключенных-шахтеров Ванда как-то «выбила» документальный фильм «Горняки», посвященный великому трудовому подвигу Алексея Стаханова, а затем организовала его обсуждение в библиотеках.
…Ванда порой встречалась с Любовью Бабицкой у фонтана в сквере близ здания управления в Долинке. Они усаживались на скамейке, и при дуновении ветра тысячи свежих капель от струй фонтана освежали их лица. Они ждали весенней оттепели и дождались-таки больших перемен после Великой Победы. Они приехали в Москву поездом на рассвете под звуки маршей, надеясь, что их больше не тронут, что они с головой уйдут в проблемы развития советского кино… Так оно и произошло. Пройдя ужасы сталинских лагерей, подруги сохранили себя для спокойного труда и новых фильмов. В 1956 году они были реабилитированы, и пламя новой жизни охватило их жизнелюбивые души.
Глава четвертая
Правда Фибиха
Корреспондент фронтовой газеты Даниил Владимирович Фибих хотел писать правду и только правду. Василий Гроссман ему сказал:
— Ты что, с ума сошел? Военная газета — это агитка, а не литература. Тут все надо писать так, чтобы других учить, как стоит жить, каким быть на фронте, подвиги как совершать… Своего Матросова ищи и не ошибешься!
Но «своего Матросова» искать Даниил Владимирович не захотел. Он видел совсем другое на фронте, чем писали в газетах, а выдумывать ему сплошь героические подвиги и будни, чтобы отличиться, не хотелось.
— Ну, тогда делай записи для будущих книг и молчи, — посоветовал ему Гроссман. — Придет время — напишешь, как тебе душа диктует.
Так появились фронтовые дневники Даниила Фибиха. Он писал их впрок, и никто из коллег не мешал ему ни в землянках, ни в деревянных домах, общежитиях, ибо все думали, что он «строчит» в газету. И все же нашелся некто, кто настучал в штаб, что Фибих делает такие записи в дневниках, в которых порочит фронтовую действительность и советских солдат-героев великой битвы. И вот уже Фибиха вызывают в штаб, к самому генерал-лейтенанту Мехлису. Он едет туда неосведомленный, так как ему никто не говорит, зачем вызывают. В дороге он фантазирует, что ему будут вручать награду… Ведь он не раз и не два вместе с солдатами поднимался в бой с наганом в руке, освобождая сожженные фашистами села и поселки, станции и города… Он одним из первых ворвался в подмосковный Клин и был поражен зверством фашистов. Почти все дома были разрушены, сожжены. Даже дом-музей Петра Ильича Чайковского пострадал от варварского нашествия и присутствия фашистов — ворота повреждены въезжавшим сюда немецким танком, пристройки сожжены, экспонаты разворованы. Бюст Чайковского разбили, отколотив ему нос и уши…
Притом в некоторых селениях Фибих встречал людей, враждебно настроенных к Красной Армии. Крестьяне отказывались пускать к себе голодных, промерзших командиров и бойцов, предлагали им сдаваться в плен к немцам: «Там вас накормят». Одному политработнику крестьянин сказал: «Отдай мне свои часы — получишь хлеб». Политработник, умирающий от голода, снял с руки свои часы и отдал. Крестьянин вынес ему небольшую краюшку хлеба.
Так что не все советские люди были патриотами. Да и политработники нередко встречались какие-то «серые, им часто не хватало и военной, и общей культуры». Да какой же это пример для бойцов, какое их воспитание, если офицер-политработник ходит пьяным, матерится, оскорбляет рядовых, грубо пристает на виду у всех к девушкам…
С подобными мыслями ехал Даниил Владимирович на встречу со Львом Захаровичем Мехлисом, тогда генерал-лейтенантом, членом Военного Совета фронта. И, наконец, эта встреча состоялась. Вот как описывает ее сам Фибих:
«Поставив чемодан у порога, по всем правилам военной субординации доложил я о своем прибытии.
— Садитесь, — сказал Мехлис, не вставая из-за стола и вглядываясь в меня словно бы с любопытством. — Скажите, вы писатель?
— Писатель, товарищ генерал-лейтенант, — ответил я, усевшись за длинный стол.
— Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к войне?
Вопрос был неожиданным и более чем странным.
Что это означало? Ведь не для того же затребовал меня к себе Бог весть откуда член Военного совета фронта генерал-лейтенант Мехлис, чтобы поинтересоваться моим мнением о войне.
— Кажется, вы ведете дневник? — последовал новый, ещё более неожиданный вопрос.
— Да, веду. — Я был окончательно озадачен.
Откуда это было известно Мехлису? Никогда я не говорил о своем дневнике окружающим, никому его не показывал. Дневник был глубоко личным, интимным моим делом, которое, право же, никого не касалось.
— Покажите! — приказал Мехлис и утвердил на переносице пенсне без ободков, заранее приготовившись к чтению моего дневника. Теперь член Военного совета фронта совсем стал похож на заслуженного провизора.
Делать нечего, я открыл чемодан, извлек несколько тетрадей, подал их и опять уселся на место. Мехлис принялся читать.
— Та-ак! Все понятно! — вдруг проговорил Мехлис зловеще-удовлетворенным тоном, как будто нашел наконец именно то, что и хотел найти. И громко для всех собравшихся военных людей прочел: — „…Хорошими ораторами у нас были Луначарский, Троцкий и Киров…“. Да как вы смеете ставить рядом с Троцким святое имя Кирова? Знаете, кто убил Кирова? — продолжал Мехлис, повысив голос, и снял пенсне. — Какой же вы подлец!
Все помутилось и поплыло у меня перед глазами. Никто никогда в жизни не называл меня подлецом, да еще и публично.
Не знаю, выстрелил бы я в Мехлиса, но рука инстинктивно, сама собой, схватилась за висевшую кобуру.
— Обезоружить его! — поспешил крикнуть, изменившись в лице, Мехлис. Такая реакция на оскорбления, которые он наносил подвластным ему людям, была, вероятно, ему в новинку. Наверное, приближенное лицо привыкло к тому, что офицеры, которых он осыпал ругательствами, стояли перед ним навытяжку.
Огромный полковник, сидевший напротив меня и следивший за каждым движением, с неожиданным проворством перегнулся животом через стол и мгновенно очень умело выхватил оружие из моей кобуры. И тут я сразу обессилел и сник — будто рухнуло что-то внутри. Озаренный вдруг каким-то мрачным светом, я только теперь понял, что это начало чего-то страшного. Будто сквозь горячий душный туман увидел, как Мехлис, держа пенсне, торжественно поднялся из-за стола во весь рост — все, кто сидел вокруг, тоже поднялись. Лицо его расплывалось передо мной мутным пятном. Откуда-то издали, из какого-то потустороннего мира, донесся театрально-напыщенный голос:
— Передаю вас карающему мечу революции!»
Из штаба Даниил Фибих попал прямо в Лефортово, затем в Бутырку. Следователи, проштудировав его дневники, в чем только военкора не обвиняли. Они цитировали его строки и комментировали их.
Первый говорил: «Вот вы пишете о поездке к партизанам. И даете такой текст: „Партизаны, пожалуй, — более заманчивая тема, нежели жизнь действующей армии“. Зачем вы оскорбляете армию?»
Второй спрашивал: «Вы пишете: „Партработники не дают читать немецкие листовки, сразу вырывают из рук. А вдруг писатель начнет разлагаться“… Это зачем издеваться над партработниками?»
Третий следователь ухватился за место в дневнике, где Фибих критикует новую неудобную для носки форму советских военнослужащих с погонами. И пишет: «Лучше бы у англичан поучились». Следователь комментирует: «Вы не патриот, Фибих. Сам Сталин надевает новую форму!»
Особенно следователи придирались к фразе Фибиха: «Мы хорошо деремся, но воевать не умеем». Последний следователь Коваленко даже вознамеривался его избить. Но Фибих сумел себя защитить, схватив его за оба запястья.
— Все равно тебя расстреляют! — шипел следователь. — Ты же троцкист, как сказал товарищ Мехлис. Всех твоих товарищей-троцкистов давно расстреляли, очередь за тобой.
Фибих пишет в своей книге «По ту сторону», изданной в Москве в 2010 году:
«Да, среди безвременно погибших, большей частью забытых ныне писателей и поэтов, немало было моих знакомых: Борис Пильняк, Артем Весёлый, Иван Касаткин, Сергей Буданцев, Сергей Клычков, Петр Орешкин, Николай Зарудин, Иван Катаев, Борис Губер, Давид Бергельсон. Перечисляю лишь тех, кого знал лично, тех, у кого — у многих из них — бывал. Написанные ими книги, как положено, были изъяты из библиотек и сожжены в особом крематории».
— Скоро попадут в крематорий и все твои книги, — пообещал следователь и тут же спросил: — А как твой дружок Василий Гроссман, тоже такие дневники пишет?
Следователь хотел во что бы то ни стало получить «компромат» на Гроссмана, чтобы, объединив его с Фибихом, обвинить их в создании троцкистской контрреволюционной группы в армии. Но Фибих сразу сказал:
— Не троньте Гроссмана. Он прекрасный спецкор газеты «Красная Звезда», отличный писатель. Его повесть «Народ бессмертен» — пример того, как надо писать о войне — правдиво и в то же время воспевая силу духа нашего народа…
Следователь отступил. И все же Фибиху дали 10 лет за пропаганду контрреволюционной литературы.
Свой срок Даниил Владимирович Фибих отбывал в Карлаге в Бурме. В книге «По ту сторону» он расскажет о дружбе в лагере с любовницей адмирала Колчака, поэтессой Анной Тимиревой-Книппер, и киноактрисой Мариеттой Капнист. Эту дружбу он продолжит с ними в Москве после освобождения из Карлага. Именно они познакомят его с вдовой писателя Ильи Кирилловича Сафонова Людмилой Николаевной. Однажды Даниил Владимирович попросит ее спрятать у себя на квартире на Плющихе рукопись его новой книги «По ту сторону», в которой он повествует всю горькую правду о Карлаге.
— Чего ты боишься? — спросила Людмила Николаевна.
— Боюсь, что снова получу десятку за правду, — ответил Даниил Владимирович. — Ведь нам до настоящей демократии еще далеко.
Это было в 1970 году, незадолго до ухода из жизни Фибиха. Более 30 лет пролежала папка с его рукописью на квартире Сафоновой, прежде чем быть изданной. Ее не нашли даже во время обыска в 1983 году работники КГБ. Она хранилась в ящике с детскими книгами, а детскую литературу чекисты не трогали.
В 2000 году Людмила Николаевна передала книгу Фибиха «По ту сторону» его внучке Марии Дремач, и та издала ее. Я с большим интересом прочитал мемуары Фибиха о лагерной жизни в нашем крае, вначале в Бурме, а затем в Карабасе. Подробно и правдиво рассказывал он о подневольном труде политических заключенных на полях Бурминского отделения, о том, как они ухаживали за коровами, быками и овцами, добиваясь рекордных привесов животных. Они принесли большую культуру в казахские степи, построив в Бурме клуб, поставив в нем первые спектакли, в том числе пьесы Константина Симонова «Русские люди», Александра Корнейчука «Фронт» и другие. Сам Фибих, когда его переведут в Карабас, поставит там во Дворце культуры пьесу «Константин Заслонов» — о руководителе партизанского движения в Белоруссии, Герое Советского Союза…
Издав мемуары своего деда, писателя Даниила Владимировича Фибиха, внучка Мария Дремач восстановит его незаконно забытое имя в памяти современников. К сожалению, многие книги Фибиха, в том числе повести «Святыни», «В снегах Подмосковья», романы «Угар», «Родная земля» были уничтожены по велению чекистов после его отправки в сталинские лагеря, по ту сторону жизни. Нет их в наших библиотеках и по сегодняшний день. А жаль. С их переизданием мы имели бы более полное представление о жизни и творчестве замечательного писателя и человека Даниила Владимировича Фибиха, бывшего узника Карлага.
Глава пятая
Его звезда не погаснет
Каждый раз, когда я приезжаю в Жезказган, мысленно отмечаю, как свято и бережно чтят здесь людей, отдавших много сил становлению нашего карагандинского края: рабочих, ученых, писателей, акынов. Всюду названия улиц напоминают о них.
Выхожу к культурному комплексу «Сарыарка», и передо мной открывается величественный памятник Сакену Сейфуллину. Он был сооружен к 100-летию со дня рождения известного казахского писателя. И это логично — Сакен Сейфуллин много писал о меднорудном крае, первых рудокопах, революционерах Жезказгана. Он погиб в конце февраля 1938 года, став жертвой сталинских репрессий. Долгие годы его имя было предано забвению. Только в 1957 году он был полностью реабилитирован. Но даже после этого всю правду о Сейфуллине не было принято говорить. Тем не менее его имя, словно родник, продолжало жить в народе, было любимо и почитаемо среди простых людей.
За что же его арестовали и расстреляли? В различных архивах Москвы, Астаны сохранились документы о жизни Сакена Сейфуллина, его трагедии в годы сталинизма. Вот что рассказывают некоторые из материалов, хранящихся в Центральном государственном архиве литературы и искусства в Москве. Например, выступление Сейфуллина — в прениях по докладу Н. Бухарина — на первом съезде Союза писателей бывшего СССР. Сейфуллин подверг резкой критике тех русских писателей и поэтов, которые, не зная уклада и обычаев казахского народа, однобоко, порой ошибочно пишут о нем. Особенно сильно досталось Всеволоду Иванову и Виктору Шкловскому. Цитирую:
«Всеволод Иванов много пишет из жизни азиатских народностей. Но в его тоне, особенно в тоне его ранних произведений, проступает барское отношение к малым народностям. Он иногда рисует героя малых народностей наивным, а иногда и идиотом. Он иногда даже географии не знает, он не знает, где находится Казахстан и кто такие казахи, он не знает, где находится Киргизстан и кто такие киргизы»…
«…Шкловский, когда проезжал по Турксибу через Казахстан, написал очерки о казахах из окна вагона, причем утверждает, что казахи называют себя киргизами».
И далее:
«Такие примеры в литературе, описывающие жизнь национальностей Советского Союза, к сожалению, встречаются. Все это доказывает, что писатели и поэты, не знающие языка наших национальностей, безответственно пишут об этих национальностях. И эти свои писания преподносят русскому читателю как подлинное, художественное, реалистическое изображение. Мы должны беспощадно бороться против таких искривлений нашей действительности в литературе»…
Сейчас нелегко себе уяснить ту обстановку, в которой находились в сталинские годы литературные таланты. Ведь в той обстановке писатели клялись на верность «вождю» и зачастую сами навешивали друг на друга ярлыки «троцкистов».
Сейфуллин всегда с уважением относился к омскому писателю Феоктисту Березовскому, отправлял ему доверительные письма. Даже признавался ему в том, что почитает его талант:
«Только я везде и всюду у наших руководителей рекламировал Вас. Поймите это. Были люди из писательских руководителей, относившиеся к Вам ехидно. Они с некоторым ехидством поговаривали мне: „Твой Березовский!“»
В январе 1936 года в Минске проходил очередной пленум Союза писателей. В составе почетного президиума сидел «железный нарком» Ежов. И вот в его присутствии Ф. Березовский, оценивая творчество писателей Казахстана, сказал о Сакене буквально следующее: «…В своей поэме „Красный конь“, а также в ряде других произведений Сейфуллин допускал политические ошибки, которые сродни троцкизму».
Что означало в то время сказать такую фразу? Это означало чуть ли не приговорить своего коллегу к смертной казни. Думал ли об этом Березовский? Сейчас трудно судить об этом. Скорее всего, нет. В письме Сейфуллину от 22 апреля 1936 года он пишет с сожалением о том, что доставил неприятности Сакену своим необдуманным, поспешным высказыванием на пленуме. Но слово не воробей. Сразу после выступления Березовского за Сейфуллиным была установлена слежка. А 24 сентября 1937 года Сакена арестовали, обвинив его в тяжких связях с троцкистами из Москвы, врагами народа, а также с антисоветской националистической организацией.
Первые десять дней Сакен Сейфуллин не дает никаких признательных показаний, наоборот — он глубоко возмущен тем, что его причисляют к черной орде врагов Советской власти. Следователь И. Серембаев, который допрашивал свободолюбивого писателя, в рапорте от 8 октября 1937 года сообщал:
«7 октября 1937 года утром на допросе от обвиняемого Сейфуллина Сакена я требовал правдивых показаний, но он категорически отказался их давать. Когда я назвал его врагом народа, Сейфуллин ругал меня нецензурными словами».
Второй следователь Баймурзин тоже добивался от Сейфуллина признательных показаний. Но Сакен в ответ на этот спрос, как пишет Баймурзин в докладной от б октября 1937 года, бросился «избить меня, выхватил стул и пытался ударить».
Вскоре к писателю были применены страшные пытки. Однако он продолжал твердить душегубам:
— Подумайте, какой же я враг народа? Сам Калинин вручил мне орден Трудового Красного Знамени!
Но это не действовало на сталинских стервятников. Тогда Сакен не выдержал — крикнул:
— Вы хоть мои стихи о Ленине читали? А мой роман «Тернистый путь»?
В ответ — только насмешки:
— Тернистый? Это о чем? Твои тернии только начинаются…
Действительно, тернии Сейфуллина не знали границ жестокости, издевательств, надругательств, оскорблений. Замученный до невыносимых болей, он просил у судьбы одного: быстрейшей смерти.
До сих пор в голове у многих читателей никак не укладывается простая мысль: как можно было довести преданного партии писателя — коммуниста Сейфуллина — до высшей меры? За что? Еще в 1936 году Сакен первым из казахских писателей был награжден орденом Трудового Красного Знамени, а спустя всего два года он был расстрелян как враг Советской власти. Повторяем: уму непостижимо, никак не объяснимо ни с точки зрения психологии, ни с точки зрения морали, как мог исповедующий марксизм-ленинизм, провозглашающий на всех перекрестках идеи коммунизма большевик стать за два года злейшим предателем партии Ленина-Сталина? Первые произведения в казахской советской литературе, посвященные В.И. Ленину, принадлежат золотому перу Сакена Сейфуллина. Первый историко-мемуарный роман о Гражданской войне в Казахстане написал Сакен Сейфуллин. Он был для молодой республики и Маяковским, и Фадеевым. Ибо писал кровью своего сердца, а не чернилами, как пишут сегодня скучные до озноба казенные журналисты. Ибо стоял у истоков создания писательской организации Казахстана, надеясь, что в этом суровом краю со временем появится много поэтов хороших и разных. Да только за создание эпопеи «Тернистый путь» местные советские власти должны были лелеять и носить на руках великого Сакена, оберегать его от клеветы и преследований ежовских банд.
В свое время враги СССР пытались уничтожить Шолохова, истоптать в грязи его имя и книги, но на его защиту встал даже палач народов Иосиф Сталин, запретив Ежову и Берии разжигать костер инквизиции для уничтожения автора «Тихого Дона». Ибо Иосиф Виссарионович хорошо понимал, как резко падет имидж: СССР в глазах цивилизованных стран, если власти загубят талантливейшего и самобытного писателя, по сути второго Льва Толстого.
Время показало, что этот поступок вождя был справедливым, как мы знаем, Шолохов стал лауреатом Нобелевской премии. Иностранцы, когда вспоминают советскую Россию, непременно шепчут: «Шо-ло-хоф… Тихий Дон»…
Как же так получилось, что в Казахстане не сохранили талантливого вожака интеллигенции и великолепного писателя, человека с горячим сердцем коммуниста и нежнейшей душой поэта? Да очень просто — в то время Казахстан еще оставался дикой страной с дикими нравами варваров — сталинских чиновников и черносотенцев из НКВД. Все, буквально все, кто вел дело Сейфуллина, были далеки от литературы, искусства, у них грамоты едва хватало, чтобы без ошибок написать фамилию заключенного. Вся процедура следствия сводилась к одному вопросу:
«Ты — враг народа?» И если арестованный начинал доказывать обратное, его били до потери сознания. И никто, представьте себе, никто не мог выдержать этих пыток и в конце концов клеветал на себя, на тех, с кем дружил, кем дорожил. Так случилось и с Сакеном Сейфуллиным. Его довели до такого болезненного состояния, что ему уже весь свет был не мил, он уже ничего не соображал, не мог отличить белое от красного.
Когда его супруга Гульбахрам Батырбекова в конце концов добилась свидания с любимым мужем, то не узнала его. Как мне рассказывал карагандинский писатель Жаик Бектуров, она даже вначале не поняла, кто перед ней.
В сумрачной комнатке на стуле тихо стонал ее родной человек, вернее, то, что от него осталось. «Серое лицо, щеки ввалились, нижняя челюсть обтянута иссохшей кожей, выдавалась вперед, угасший, отрешенный взгляд устремлен в пол…
И это — мой Сакен… Что же они с ним сделали, если его черные волосы побелели?» — такими словами обрисовала вдова Жаику Бектурову картину последней встречи с Сакеном.
Не удивительно, что вскоре писатель дал «признательные показания». Они хранятся сегодня в Астане в музее Сакена Сейфуллина. Главный хранитель музея Батеш Рахметжановна Акпасова ознакомила меня с рядом документов тех мрачных лет. Вот хотя бы этот документ:
Поделиться книгой: