Между лап зверя Матвей увидел сапоги Беляева. Он опустил руку, догадываясь, что Тарас Семенович не даст умереть под зверем. Беляев выстрелил сразу из обоих стволов. Медведица ухнула, осела, обливая Матвея теплой кровью. Тарас Семенович схватил ее за лапу и отволок в сторону.

Матвей вскочил с земли бледный, без шапки, в изодранном зипуне, с окровавленной рукой, обнаженным боком, исцарапанным когтями зверя.

— Ну, Тарас Семеныч, спас ты меня. Не жить бы мне, — оглядываясь вокруг и отыскивая глазами Евдокима и Демьяна, проговорил он.

Беляев сбросил пальто, снял рубаху и разодрал ее на полосы.

— Я еще давеча подумал, что помощники у тебя, Захарыч, ненадежные, — сказал он, подходя к Матвею, чтобы перевязать раны.

— Таким охотникам самим бы пулю пустить вдогонку. Дермо, не люди, — выругался Матвей. — Тарас Семеныч, ты собери вон с той пихты смолу, ранки надо смазать.

— А хуже не будет?

— Не раз испытано.

Беляев набрал на кинжал смолы, и Матвей смазал ею глубокие ссадины на руке и на боку.

После перевязки они стали обдирать медведей. Рана на руке затрудняла Матвею работу. Когда потребовалось очистить шкуру от мяса и сухожилий, он передал кинжал Беляеву.

Звери были большие и жирные. Матвей набрал в мешок медвежьего сала и свернул шкуры. Беляев взвалил одну шкуру на себя, другую повесил на плечи Матвею, и они пошли на заимку.

У избушки уже дымился костер, Евдоким и Демьян пили чай. Увидев Матвея с Беляевым, они виновато приподнялись.

— Убили?

— Двух?

— Молите бога, что не подвернулись мне сразу! Я б вам всыпал — век бы помнили, — угрюмо сказал Матвей.

— Не нарочно мы. Робостно стало, — сказал Демьян.

— А я вас звал? Сами напросились!

— Меня Евдоким Платоныч смутил. Он побег, и я не утерпел, за ним вдарился, — оправдывался Демьян.

— Ты на меня не спирай, Демьян. Впереди ты бежал.

— Дак это потом было. А первый ты, Евдоким Платоныч, с места тронулся.

— А мне все равно. После этого мне с вами и разговаривать-то противно!

Беляев стоял позади Матвея молча. Он хорошо понимал его гнев.

— Будет тебе кипятиться, Матюха. Ведь мы с тобой не чужие. Садись пить чай да приглашай гостя, — сказал Евдоким.

Это еще больше обозлило Матвея.

— Чай? — закричал он. — Может, у тебя и водка припасена тут… помянуть покойничка? Дружки-приятели, дьявол бы вас… душегубов! — Матвей перевел дыхание и уже спокойно обратился к Беляеву: — Айда, Тарас Семеныч, домой. Нам тут делать нечего. — И пошел в сторону, слегка сгибаясь под тяжестью ноши.

— Матюха, постой! — с беспокойством крикнул Евдоким. — Кони-то… Кони все равно без дела стоят. Езжайте верхами!

Но Матвей не обернулся.

От заимки Юткиных до пасеки Строговых, прямо через поля, было верст пять. Матвей всю дорогу молчал, хмурился, и Беляев думал, что охотник страдает от нанесенных ему медведицей ран. Но он ошибался. Случай на охоте всколыхнул в памяти Матвея другой случай, когда Демьян покушался на его жизнь, и он не мог отделаться от нахлынувших на него подозрений.

К пасеке они подходили в сумерки. Поднявшись на косогор, оба остановились, чтобы передохнуть, и тут у Матвея неожиданно прорвалось:

— Есть же подлецы на свете!

— Я не совсем понимаю тебя, Матвей Захарыч, — мягко сказал Беляев. — Юткин как-никак твой тесть. Ну, струсил, за свою жизнь испугался, но зачем же его так…

— Вы еще не знаете этих людей, Тарас Семеныч, — хмурясь, сказал Матвей. — Это живоглоты, без сердца и совести. От них на деревне стон стоит.

Матвей встряхнул на плече медвежью шкуру и зашагал к дому.

6

Строговы полюбили Беляева. Он держался просто, нередко помогал бабам в домашней работе и особенно много возился с Артемкой.

Вечерами Тарас Семенович либо читал вслух какую-нибудь книгу, либо рассказывал сказки.

Сочинял он их сам; рассказывая, гримасничал, говорил на разные голоса.

Начинались сказки всегда одинаково:

«В некотором царстве, в некотором государстве, за тридевять земель, там, где эта сказка сказывается, жил царь. У царя было много работников. Царь был зол и свиреп. Он заставлял работать на него днем и ночью. Работникам жилось тяжело. Царские служки кормили их плохо, одевали кое-как и за всякую провинность или непослушание стегали нагайками. И вот однажды у одной из работниц родился сын. Матери жилось и без того трудно, и она не раз молила бога, чтобы сын ее умер. Когда он подрос, слуги царя заметили его, и царь приказал взять его рабочим на фабрику. Прошло еще несколько лет. Жизнь работников становилась невыносимой. Тогда молодой рабочий начал думать о том, как облегчить жизнь работников».

Конец сказки бывал различен. Беляев то пускал молодого рабочего скитаться в поисках правды, то подымал работников на войну, то работник погибал за правду. Но всегда царь и его слуги оказывались побежденными, а работники — победителями.

Нередко, рассказав сказку, Беляев спрашивал Артемку:

— С кем бы ты пошел, с царскими служками или с рабочим?

— Конечно, с рабочим. Я бы за ним хоть на край света пошел!

Глаза мальчика загорались, и он расспрашивал:

— Дядя Тарас, а он, этот рабочий, живой, он правдашный?

Беляев серьезно отвечал:

— Самый настоящий, вот как мы с тобой.

Как-то раз Матвей с Беляевым на дворе пилили дрова и, разрезав пополам толстый лиственничный кряж, присели на чурбан покурить.

— Тарас Семеныч, ты Соколовского давно знаешь? — спросил Матвей.

— Да лет восемь.

— Чем он теперь занимается? Учением или при должности какой?

— Ни тем, ни другим. Он революционер.

— Это как же, Тарас Семеныч, понять? Он, значит, вроде ссыльных поляков? У нас тут раньше их много было. Те против царя бунтовали.

— Вроде, да не совсем, — ответил Беляев. — Поляки, что тут у вас в ссылке были, бунтовали с единственной целью: отделиться от Российской империи и образовать свое государство. А такие люди, как Соколовский, к другому стремятся. Они хотят устроить другое государство, без царей, без помещиков и фабрикантов, без деления на богатых и бедных, — такое государство, в котором вся власть будет принадлежать народу и все трудящиеся люди станут равными.

Беляев кратко и простыми словами рассказал Матвею о классовой борьбе. Матвей слушал, забыв о цигарке. Во всем этом было что-то схожее с его мыслями о китайской земле, о богатстве и бедности, о царе, который далек от народа.

— Тарас Семеныч, а кто первый до этого додумался?

— О том, что люди делятся на классы по своему имущественному положению, — отвечал Беляев, — давно известно. А вот насчет того, что неимущие придут к власти через борьбу, первым сказал ученый Карл Маркс.

— А Соколовский — знающий в этом деле?

— Да. Он за границей у Плеханова и Ульянова был. Это первые марксисты в России. Соколовский и меня втянул в революционную работу. Он у нас на заводе тайным кружком рабочих руководил.

— Значит, ты, Тарас Семеныч, тоже заодно с Соколовским?

— Ну конечно! — рассмеялся Беляев. — Ты думаешь, я на охоту приехал? Нужда меня сюда загнала. Я сроду не охотился и охотником поневоле стал. Сам я уральский слесарь. Полгода тому назад в ссылку был осужден. Да вот сбежал. Пока и скрываюсь от полиции, как могу.

— Была у меня такая догадка, — засмеялся и Матвей, — вижу, человек на охоту приехал, а охотиться не особо мастак. Да таи уж молчал, спрашивать не смел.

На крыльцо вышла Анна, в полушалке, накинутом на плечи.

— Тарас Семеныч, Матюша, идите обедать!

У двери Тарас Семенович остановился и сказал вполголоса:

— Открылся я тебе, Матвей Захарыч… Кое-чего, может быть, и не следовало говорить. Да, думаю, не подведешь. Вижу, что тебе и самому не все в этой жизни по нутру приходится.

— Не бойся, Тарас Семеныч. Все, что говорено, промеж нас одних и останется.

Не сразу доверился Матвею Беляев. Он долго присматривался к нему, расспрашивал, наблюдал за жизнью пасеки. Случай на охоте связал их крепкой дружбой. Часто они просиживали в темноте у горящей железной печки до вторых петухов, и многое неясное и запутанное в жизни объяснил Беляев Матвею.

Неожиданно на пасеку приехал человек с письмом от Соколовского. В письме сообщалось, что Беляеву можно вернуться в город.

Беляев обрадовался, стал торопливо собираться в дорогу.

Агафья засуетилась, приговаривая:

— Пожил бы еще, Тарас Семеныч, недельку-другую, куда торопиться-то? В городе еще надоест. А мы попривыкли к тебе, как к родному.

— Дядя Тарас, ты еще приедешь? — приставал Артемка.

— Приеду, Артем, обязательно приеду, — обещал Беляев.

Захар достал из подполья два больших туеска и ушел с ними в амбар накладывать мед. Анна завела квашню, собираясь ночью выпечь на дорогу Беляеву свежего хлеба.

— Ты, Тарас Семеныч, дичь и пушнину не забудь, — напомнила Агафья.

Беляев засмеялся.

— Ничего не возьму, мамаша.

— Да ты что, Тарас Семеныч, в уме ли? Бросать такое добро! У тебя одних уток без малого полторы сотни набито, — убеждала его Агафья.

— Ну, раз добро, и пользуйтесь им на здоровье.

Агафья подпоясалась кушаком, взяла подойник и пошла во двор, раздумывая:

«Добрый какой. Видно, при деньгах человек».

На другой день рано утром Беляев уехал.

Строговы долго вспоминали его.

— Таких я люблю, — говорила Анна. — Девять недель жил, а хозяйского на копейку не съел. Одной пушнины рублей на двадцать продать можно.

— С таким мужиком бабам жить легко, — соглашалась со снохой Агафья. — Он тебе и дров натаскает, и печку разожгет, и скот напоить сгоняет. — Она посмотрела на Захара с упреком. — Не тебе, ерыкалка, чета. Ты бабье дело в грош не ставишь.

Матвей, слушая эти разговоры, прятал усмешку. Он знал, кто такой Беляев, но обещал ему молчать и делал это не без гордости.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Дружба Демьяна Штычкова с Евдокимом Юткиным началась в тот самый год, когда уходил Матвей Строгов в солдаты. Однажды, возвратившись из города, Евдоким позвал к себе Штычкова. Демьян робко вошел в дом Юткиных, перекрестился, загнусавил:

— Чай с сахаром!

— Чай пить с нами.

— Только было дело, — отказался Демьян.

— Садись, Минеич, разговор есть.

Демьян сбросил дубленый полушубок, несмело пролез за стол.

Была суббота. Выскобленные полы, застеленные половиками, придавали дому праздничный вид. В горнице у божницы тускло теплилась лампада. Пахло деревянным маслом и гущей.

За столом сидели: Евдоким, Марфа, их сыновья — Терентий и Прохор, хриповатый дед Платон. Когда Марфа подала Демьяну чай, Евдоким сказал:

— Разговор, Демьян Минеич, вот о чем. Подрядился я в город товар по тракту возить. Двенадцать саней должен я подать. А запряжных коней у меня, сам знаешь, восемь. Запрягай остальных. Заработок ладный.

Демьян охотно согласился.

С этого дня у Евдокима с Демьяном завязалась дружба — крепкая, прочная, как калмыцкий узел.