Война торговцев космосом

Этого я и ждал.

— Думаю проситься в Отдел личного состава, — снова соврал я. — Надеюсь, я заслужил это, как ты считаешь? Когда я вернусь, как ты думаешь, о чем меня прежде всего спросят? Конечно же, они спросят меня, как справляются с работой кадры посольства и все такое прочее. Кстати, — сказал я, словно вспомнил что-то важное. — Мы, кажется, работаем в одном рекламном агентстве? Ты, я и Митци. Я дам о вас самые лестные отзывы. Первоклассные работники, что ты, что она.

Разумеется, если бы Лопес хоть немного соображал, он бы сразу понял, что меньше всего мне светит попасть в Отдел личного состава, ибо я по своему профилю и практике работы был специалистом по рекламе и производству. Но я никогда не утверждал, что Гэй смекалистый парень, я лишь сказал, что он трудяга. Во всяком случае, он и опомниться не успел, как уже пообещал мне съездить вместо меня в Полярную исправительную колонию, «чтобы познакомиться, на тот случай, если придется сесть на мое место». Я оставил его размышлять над этим, а сам присоединился к группе сослуживцев, оживленно обсуждавших преимущества тех марок автомобилей, которыми им приходилось пользоваться в их бытность на Земле.

В штате нашего посольства на Венере было сто восемь сотрудников. Эта цифра всегда вызывала протест у венерян, требовавших сократить ее вдвое. Но посол был непреклонен. Он хорошо знал, для чего ему нужны лишние шестьдесят сотрудников. Знали это и венеряне. На иерархической лестнице я занимал десятую или одиннадцатую ступеньку, исполняя консульские обязанности, и, кроме того, был ответственным за моральное состояние персонала. А последнее означало, что я определял программы передач внутреннего телевидения посольства, самолично отбирал коммерческую рекламу, короче, неусыпно следил за тем, чтобы остальные сто семь сотрудников никоим образом не подцепили здесь консервационистскую заразу. Впрочем, все эти обязанности не отнимали у меня много времени. Для работы в посольстве люди подбирались самым тщательным образом. Большинство из нас были давними работниками Агентства, а те, кого набрали со стороны, были вполне надежными и проверенными сторонниками наших идей. Правда среди молодых кое-кто пытался чрезмерным энтузиазмом выразить свою лояльность фирме. Были и неприятные инциденты. Например, пару недель назад двое морских пехотинцев из посольской охраны, вопреки запрету, применили личное оружие и прямой наводкой выпустили заряд рекламы прямо на сетчатку глаза трем аборигенам. Венерянам это не понравилось, пришлось ребят наказать — домашний арест с последующей отправкой на Землю. На брифинге, разумеется, молодежи не было, здесь собрались двадцать пять руководящих сотрудников нашего посольства. Я постарался сохранить свободным стул возле себя для Митци, которая, как всегда, пришла позже всех. Войдя, она бросила взгляд на мрачного Гэя Лопеса, сидевшего у окна, пожала плечами и села на стул рядом со мной, готовая тут же включиться в оживленную беседу.

— Доброе утро, Митци, — ворчливо приветствовал ее шеф протокольного отдела и снова продолжил прерванный рассказ:

— У меня тоже был автомобиль с ручным управлением. Ничего хорошего. Руки всегда заняты…

— Надо только наловчиться, Роджер, — сказал я, — Если попадешь в пробку, одной рукой можешь рулить, а другой — сигналить…

— Сигналить? — возмущенно уставился он на меня.

— Как давно ты был за рулем, Тент? — язвительно бросила в мою сторону шифровальщица посольства и, наклонившись через колени Митци к шефу протокола, доверительно посоветовала:

— Попробуйте марку «Вайлер», Роджер. Никаких переключений передачи, никаких педалей, просто перебираешь ногами по тротуару, и дело с концом.

Роджер насмешливо посмотрел на нее.

— А если надо затормозить? Так и ноги переломаешь… Нет, лучше педальной машины нет…

Но вдруг выражение его лица изменилось.

— Идут, — проворчал он недовольно и всем корпусом повернулся к двери, чтобы приветствовать начальство.

Наш посол на Венере, импозантный мужчина с курчавой с проседью темной шевелюрой и уверенным, несколько ироничным выражением лица, был олицетворением всех рекламируемых нами качеств профессионала — компетентность, доброжелательность, нужная для скепсиса. На Земле он работал в средствах информации.

Он не был сотрудником нашего Агентства, ибо назначения на пост посла осуществлялись в порядке ротации, а на этот раз, увы, был не наш черед. Но хотя он был человеком со стороны, мне он нравился, я уважаю настоящих профессионалов. Во всяком случае, он умел проводить совещания.

Первым получил слово советник посольства, доложивший об очередной критической ситуации, возникшей за эту неделю.

— Венеряне снова вручили ноту, — начал он, нервно ломая руки, — На этот раз по поводу наших действий на Гиперионе. Они утверждают, что мы нарушаем права человека на этой планете, запрещая рабочим газовых промыслов самим решать, какие средства информации им нужны. Вы понимаете, что это значит?

Как не понять? Поэтому многие не смогли удержаться от негодующих возгласов типа: «Какая наглость!» «Типичная самоуверенность невежд!» и тому подобное.

На Луне Гиперион добывался гелий. Работало там всего каких-нибудь пять тысяч человек и количество добываемого там газа не могло как-то серьезно повлиять на наши торговые сделки. Но это был вопрос принципа — мы не намерены были уступать свои права на рекламу. Хватит нам одной Венеры.

Посол был настроен самым решительным образом не поступаться принципами.

— Ноту не принимать! — ледяным голосом сказал он. — Не их дело соваться туда, куда не следует. И вообще, кто вам разрешил принять ноту, Говард?

— Не мог же я ее отклонить, не читая, — плакался советник.

Взгляд, которым его измерил посол, не сулил бедняге ничего хорошего. Но посол, как истый дипломат, повернувшись к нам, расплылся в улыбке и приступил к следующему вопросу.

— Друзья, вам всем известно, что на орбите Венеры вот уже десять дней находится прибывший с Земли межпланетный лайнер. В любую минуту он готов послать на Венеру ракету. Я уже разговаривал с капитаном. У него для нас новости, как веселые, так и грустные. Веселые — это ансамбль народных танцев, дискогруппа и черное шоу. Нам также доставлено десять тонн различного груза: Кофиест, регенерированное мясо, кассеты с новой рекламой, впрочем, все, что мы с вами заказывали.

Аудитория шумно приветствовала это сообщение. Я этим воспользовался, чтобы взять Митци за руку. Она не возражала.

А посол тем временем продолжал.

— Я сообщил вам веселые новости. А теперь — новость печальная. Как вы знаете, стартуя в обратный путь, ракета увезет с собой нашего общего друга, любимца нашей маленькой дружной семьи. Разумеется, мы еще будем иметь возможность попрощаться с ним в более широком кругу накануне его отъезда, но сейчас я прошу вас, Теннисон Тарб, встаньте, чтобы мы вас видели и могли сказать вам, как мы сожалеем, что вы нас покидаете.

Я этого не ожидал, черт побери! Не думал, что сегодняшний день окажется самым счастливым днем в моей жизни. Чертовски приятно, когда тебе рукоплещут твои коллеги, а они не жалели своих ладоней, даже Гэй Лопес, который, впрочем, продолжал хмуриться.

Я уже не помню, что я сказал в своем ответном слове, но когда я сел, мне уже не надо было искать руку Митци. Она сама нашла мою.

Слегка обалдевший от всего, я, наклонившись к ее уху, хотел было рассказать ей, как мне удалось уговорить Гэя поехать вместо меня в командировку на Полюс, и теперь в нашем распоряжении вся ночь и пустая комната, но мне так и не удалось это сделать.

Улыбающаяся Митци предупреждающе покачала головой, ибо посол уже вынимал из своего кейса кассеты с новой рекламой. Это означало, что, замолчав, в полной благоговейной тишине, мы должны были ждать, когда замелькают на экране драгоценные кадры.

Что ж, не успел, так не успел. Скажу после просмотра. Я сидел, разомлев от счастья, обняв Митци за плечи, время от времени ловя мрачные недружелюбные взгляды Гэя, бросаемые в нашу сторону. Но даже это меня не насторожило. Ничто не предвещало беды, пока не кончился просмотр и Гэй Лопес, вдруг вскочив, не подошел к послу. Наклонившись к нему, он начал что-то нашептывать ему на ухо. А потом уже было поздно.

Гэй, сукин сын, все же сообразил, что я обвел его вокруг пальца. Когда зажегся свет, он приветливо кивая и улыбаясь, полный дружеского расположения подошел к нам.

Я уже знал, что он сейчас скажет.

— Тенни, дружище, такая досада, но я не могу вместо тебя лететь на Полюс. У посла завтра важное совещание, сам понимаешь, дел будет невпроворот. Очень жаль, но тебе придется пожертвовать последними денечками и смотаться на Полюс самому…

Дальше я уже не слушал. В сущности, он был прав, хотя это было ужасно досадно и дьявольски несправедливо. Я это особенно хорошо понял, когда с трудом попытался умостить свою бедную голову на твердом и неудобном валике спинки кресла в сверхзвуковом самолете, взявшем курс на Полюс. Моей голове было бы куда легче переносить все неудобства, знай я, на чьей подушке лежит сейчас голова Хезуса Марии Лопеса.

II

На следующий день утром, ровно в восемь, я уже был в конференц-зале административного здания тюрьмы и снова видел перед собой знакомое лицо венерянского коллеги, ведающего иммиграционной и консульской службой.

— Рад видеть вас, Тарб, — приветствовал он меня без улыбки.

— Вы знаете, как я рад видеть вас, Гарриман, — ответил я, столь же кривя душой, ибо никому из нас такие встречи не доставляли удовольствия. К счастью, случались они раз в несколько месяцев, когда на Венеру с Земли прибывал корабль с очередной партией заключенных.

Полярная исправительная колония на Венере не имеет никакого отношения к Полярному полюсу, ибо находится в горах Акна. Но по прикидкам наших соотечественников, первыми из прибывших на Венеру, именно здесь должен был находиться на Венере Северный полюс, если бы он у нее был. По-моему, это была просто недостойная уловка посланцев нашего рекламного Агентства, которым надо было как-то оправдать покупку этого самого непригодного к жизни куска территории Венеры. Он стал собственностью Земли еще тогда, когда венеряне не были еще в состоянии воспротивиться этому. Мы по-прежнему продолжали цепляться за него, как некогда иностранные державы за свои права на территории Шанхая, что, как известно, закончилось Боксерским восстанием.

Административный корпус был единственным наземным зданием на территории Полярной исправительной колонии. Если рядовые венеряне жили в ущельях, покрытых прочными непроницаемыми крышами, то наши правонарушители на Полюсе содержались под землей, в настоящих пещерах. Поэтому, глядя в окно, я видел перед собой пустыню без единого строения, кроме, разумеется, того, в котором я находился.

На Полюсе тоже, учитывая податливость венерянского грунта, что можно, мы упрятали под землю.

— Вынужден сказать вам, Тарб, — произнес венерянский чиновник, на этот раз уже с улыбкой, хотя в его голосе звучали угрожающие нотки, — мне здорово досталось от начальства за нашу прошлую сделку. Я был слишком уступчив. Не ждите от меня этого сегодня.

Я сразу же сообразил, как мне вести себя дальше.

— Странно, Гарриман, — воскликнул я в тон ему. — Мне тоже влетело. Посол, узнав, что я уступил вам этих двух изготовителей фальшивых кредитных карточек, просто пришел в ярость.

На самом деле, послу было плевать на это, так же, как и начальнику Гарримана. Никто из них, разумеется, не сказал ни слова.

Гарриман кивнул, и этим признал, что первый раунд закончился вничью. Он снова погрузился в свои бумаги.

Он был тертый калач, умел торговаться, умел и ловчить. Но я ему ни в чем не уступал. Каждый из нас стремился перехитрить другого, но сладкий миг победы наступал тогда, когда противник был одурачен, но так и не догадывался, где и как его одурачили. Земля периодически освобождалась от наиболее злостных правонарушителей, направляя их в колонию на Венере. Убийцы, насильники, фальшивомонетчики и поджигатели считались не самыми опасными из них. Хотя, с какой точки зрения на это посмотреть. Нам, например, ни к чему было тратиться на содержание в тюрьмах и колониях случайно оступившихся неудачников. Не собирались нести лишние расходы и венеряне. Однако они проявляли повышенный интерес к нашим гражданам, осужденным за государственную измену. Чем строже осужден изменник, тем охотнее они пытаются заполучить его. К таким нарушителям относились прежде всего ярые консервационисты, борцы против засилия рекламы, те, кто срывал и обливал краской и грязью рекламные щиты, разрушал красочные голограммы.

Из этих государственных преступников, изгоняемых с Земли, венеряне надеялись пополнять ряды своих патриотов. Мы же не собирались так просто уступать их им. Такие злоумышленники подлежали каре по всей строгости наших законов. Высшая мера — казнь путем выжигания мозгов, все еще применялась, и те, кому, благодаря нерадивости судей, удавалось избежать ее, были рады-радешеньки отделаться пятью или десятью годами строгого режима в исправительной колонии на Венере. Стоило ли это делать? Давая им возможность стать жителями Венеры, мы, по сути, освобождали их от заслуженной кары. Вот тогда и возникли своего рода торги.

Мы с Гарриманом, опытные барышники, то шли на уступки друг другу, то стояли намертво. Истинным искусством считалось умение вовремя сделать вид, что поддаешься уговорам партнера и «уступаешь» ему то, от чего сам хочешь поскорее избавиться.

Я включил дисплей и назвал первые шесть фамилий по списку.

— Московиц, Мак-Кастри, Блайвен и семья Фарнеллов. Эти должны вам подойти, Гарриман. Но вы сможете получить их лишь после того, как они отбудут шесть месяцев каторги.

— Три месяца, — начал торговаться Гарриман.

Все названные мною лица были консервационистами. Именно те, которых венеряне так жаждали заполучить для пополнения немногочисленного населения своей планеты.

— Шесть месяцев, — стоял я на своем. — Им следовало бы увеличить срок до года. Они вполне заслуживают этого.

Гарриман с гримасой недовольства и брезгливости пожал плечами.

— А вот этот, что идет за ними, Хамид? Кто он?

— Самый злостный из всех, — уверенно сказал я. — Но я не собираюсь его дарить вам. Хотя он обвинен в изготовлении фальшивых кредитных карточек, но он прежде всего коней до мозга костей.

Я заметил, как при этих словах насторожился мой партнер, но тут же сделал вид, что изучает лежащие перед ним бумаги.

— Значит, он осужден не за свои убеждения?

— Так уж получилось. Мы не смогли добиться от него признания, — понимающе улыбнулся я ему, как посвященный посвященному. — А свидетелей найти не удалось. Как мне известно, все его сокамерники были казнены, а с другими единомышленниками он не успел еще установить связь. Есть, правда, одна улика против него. Хамид — это не настоящее его имя. Отдел социальной безопасности утверждает, что его личный номер на руке тоже подделан. Есть следы свежей татуировки.

— И вы не предъявили ему обвинения в подделке номера? — как бы про себя в раздумье произнес Гарриман.

— Какой смысл? Нам было достаточно того, что он попался на подделке кредитных карточек. Это достаточно серьезное преступление. А теперь, — я поспешил поскорее увести его от дальнейших опасных раздумий на эту тему, — что вы скажете об этих трех? Обвиняются в махинациях с медикаментами. Проступок не столь уж серьезный. Этих я мог бы отдать вам без всяких предварительных условий…

Что больше всего обескураживает венерянина, это ситуация, когда его идейные убеждения говорят ему одно, а обыкновенный здравый смысл — другое. Теоретически мошенники из Службы здравоохранения были для венерян самыми подходящими кандидатурами. Все они преклонного возраста и во всем зависимы от милостей своего несовершенного общества. Я надеялся, что задал Гарриману задачку, которая отвлечет его от дальнейших расспросов о Хамиде.

Итак, в результате четырехчасовых споров и торгов мы исчерпали список. Я уступил ему четырнадцать наших заключенных, шесть из которых он мог получить сразу же, а остальных через несколько месяцев. От двух он отказался, а человек двадцать я вообще попридержал на всякий случай. Вопрос о Хамиде больше не возникал. Гарриман опять уткнулся в свои записи. Воцарилось молчание.

— Я получил указание, — наконец официально произнес он, — проинформировать вас о том, что мое правительство не удовлетворено тем, как ваша сторона выполняет условия Протокола… 53-го года. Согласно Протоколу мы пользуемся правом ежегодного инспектирования вашей тюрьмы.

— На условиях взаимности, Гарриман, на условиях полной взаимности, — поспешил напомнить ему я. Протокол я знал наизусть. Стороны договаривались о беспрепятственном взаимном инспектировании мест заключения на Земле и Венере с целью проверки гуманных условий содержания заключенных. Ишь чего захотели! К своей «воспитательной» колонии Ксенг Вангбо в сердце Экваториальной Африки они не подпускали наших дипломатов даже на пушечный выстрел. Нечего и им совать нос в наши дела здесь, на Полюсе. По венерянским законам каждый заключенный имел право на отдельную койку и двадцать четыре квадратных метра площади. И это у них называется наказанием! Да у нас на Земле эдакое не снилось даже самому законопослушному потребителю. Но спорить об этом с венерянами было бесполезно. Они неизменно настаивали, чтобы при строительстве новых тюрем эти нормы неукоснительно соблюдались, несмотря на то, что тюремное начальство после сдачи тюремного здания закрывало половину камер, а остальные вновь набивало до отказа.

— Речь идет о нарушении основных гуманных принципов, — настаивал Гарриман.

Пропустив все это мимо ушей, я наконец просто рассмеялся ему в лицо. Мне даже не понадобилось напоминать ему о колонии Ксенг Вангбо. Он и без того все понял.

— Ладно, — проворчал он, хмурясь. — Теперь поговорим о рекламе. Надзиратели жалуются, что вы продолжаете нарушать договоренность.

Я устало вздохнул. Опять старые песни.

— В Протоколе, разделе 6-Ц, — решительно начал я, — реклама определена как ненавязчивая информация о новых товарах и услугах. Она никому ничего не предлагает и ничего не навязывает. Что толку предлагать то, чего все равно у вас нет, да тем более для заключенных. Реклама в тюрьме это, в сущности, своего рода дополнительная мера наказания.

Да, мы бомбардировали сознание наших заключенных информацией о том, что им действительно недоступно. Но какое Гарриману дело до этого? Увидев странный блеск в его глазах, я понял, что угодил в расставленную ловушку.

— Разумеется, — тут же дал я задний ход, — случается, что кое-кто может и перестараться, но это так, мелочи…

— Мелочи! — злорадно ухватился за слово Гарриман. — Хороши мелочи. У меня на столе лежат восемь рапортов тюремной охраны и все об одном и том же — насмотревшись вашей рекламы, заключенные пачками шлют на Землю письма своим родственникам и друзьям, требуя, чтобы им присылали Кофиест, Моки-Кок, жевательную резинку «Старзелиус»!.. Не поэтому ли вы все это включили в ассортимент благотворительных посылок?.. Мелочи!

Тут торг пошел по второму кругу, и я уже не надеялся вернуться домой хотя бы вечерним рейсом. Пререкаться, я понял, мы будем до полуночи, не меньше.

Я понял, что дал себя спровоцировать. Не иначе, он что-то собирается выторговать. А торговаться, надо отдать ему должное, он умел, и проделал это с таким остервенением и нажимом, что я уступил. Я согласился отменить всякие посылки Красного Креста, если это его устраивало. Но, кажется, не это его интересовало, ибо он тут же предложил мне другую сделку: он забудет о недозволенной рекламе, если я сокращу сроки отбывания наказания нужным ему людям.

Наконец, мы ударили по рукам. Московиц, Мак-Кастри, Блейвен, семейство Фареллов, и… Хамид к ним в придачу получат всего десять дней, да и то условно.

А в общем все прошло так, как я и рассчитывал.

После того, как Гарриман получил от меня все, что, как ему казалось, он хотел и запланировал, он был одна сплошная улыбка и гостеприимность. Он настоял на том, чтобы я ночевал у него, в его временном пристанище, как он выразился, в Полярном городе. Спал я плохо, необдуманно отказавшись от предложенной мне рюмочки на ночь, — решил не рисковать, чтобы не сболтнуть лишнего. От усталости меня могло развезти. Ночью я часто просыпался от странного, похожего на страх чувства огромности пространства вокруг меня. Эти чокнутые венеряне постоянно ведут борьбу за квадратные метры жилых площадей. Гарриман, бывая здесь лишь в командировке, один имел в своем распоряжении трехкомнатную квартиру, а бывал-то он здесь от силы дней десять в году.

Я проснулся очень рано и уже в шесть стоял в очереди на аэродроме на посадку. Впереди меня вертелся подросток в майке, разрисованной надписями: «Торгаши, убирайтесь к себе домой!» — на груди, а на спине: «Рек-бла-бла-ма!» В негодовании от этой безвкусицы я резко отвернулся и столкнулся с стоявшей за мной смуглой женщиной невысокого роста. Лицо ее показалось знакомым, где-то я уже видел ее.

— Здравствуйте, мистер Тарб, — поздоровалась она.

Так и есть — она оказалась инспектором пожарной охраны или чего-то в этом роде и не раз по служебным делам бывала в нашем посольстве.

Наши места были рядом. Я тут же заключил, что она агент венерянской тайной службы. Все венеряне, бывающие в нашем посольстве, занимаются осведомительством. Но моя соседка оказалась на редкость разговорчивой и дружелюбной, никак не похожей на своих одержимых соотечественников. Она ни словом не обмолвилась о политике, а непринужденно болтала на темы, представляющие для меня большой интерес, например, о Митци. Она видела меня и Митци в посольстве и, надо отдать должное, без труда догадалась, в каких мы отношениях. Поэтому она говорила о Митци только хорошее: красива, умна, энергична.

Я хотел во время полета выспаться как следует, но все, о чем непринужденно болтала моя попутчица, настолько близко касалось меня, что я забыл о сне. К тому времени, как наш самолет приземлился, я уже поведал ей все о себе, своих чувствах к Митци и своих планах и опасениях. Я возвращаюсь на Землю и хотел бы, чтобы Митци вернулась со мной, но она намерена продлить контракт. Я мечтаю, чтобы наши отношения превратились во что-то стабильное и постоянное, возможно, даже в брак. Я подумываю о квартирке в Большом Нью-Йорке или в Зеленой зоне, скажем, в Митфорде, и о детишках. Неплохо бы иметь одного, а то и двух… Смешно. Чем больше я болтал, тем серьезней становилась моя попутчица.

В конце концов, я сам погрустнел, прекрасно понимая, как мало верю в возможность всего этого.

III

Но я сразу же повеселел, как только вошел в посольство. Первым, с кем я тут же столкнулся, был Гэй Лопес, вышедший из туалета. Не иначе, он побывал в тайнике Митци. По тому, как мрачно он посмотрел на меня, проходя мимо, я понял, тревожиться мне нечего.

Когда я проник через потайную дверь туалета в святая святых нашего культурного атташе, один взгляд на Митци окончательно успокоил меня. Она с мрачным видом рылась в своей картотеке и по всему было видно, что она озабочена и раздражена. Что бы там ни произошло между этими двумя за последние две ночи, подумал я, идиллией это не назовешь.

— Мне удалось внедрить Хамида, — с ходу доложил я и наклонился, чтобы поцеловать ее. Мне это вполне удалось, но в ответ я получил лишь холодное прикосновение ее губ.

— Я была уверена, что тебе это удастся, Тенни, — со вздохом произнесла она и на переносице обозначились знакомые хмуринки. Я понимал, что ко мне они не относятся, но все же…

— Когда он приступает к работе? — спросила Митци.

— Собственно, я с ним даже не говорил. Он должен еще отсидеть дней десять. Так что через пару недель он будет на свободе.

Новость ее обрадовала, и она сделала пометку в своем блокноте. Затем, откинувшись на спинку стула, устремила взгляд в пространство.

— Итак, две недели, — наконец задумчиво произнесла она. — Хорошо бы ко Дню Траура. Он мог бы потолкаться в толпе, послушать, что говорят. К тому же нас ждет еще одно событие — через месяц очередные выборы. Значит, жди политических митингов…

Я, многозначительно приложив палец к губам, попросил ее не продолжать дальше.

— А завтра нас ждет прощальная вечеринка. Ты составишь мне компанию?

Наконец Митци улыбнулась, и это была настоящая улыбка.