Помоги проекту - поделись книгой:
У Шуры было много помощниц, а одну из них я даже вначале принял за девочку, которую тоже должны были отправить на левый берег. Худенькая, с косичками, она сидела в углу пригорюнившись.
Что это с тобой? — крикнула на нее Шура.
Они же так страдают, дети, ведь еще жизни не видели! — ответила она.
А ты лучше спой, — попросила ее Шура.
Я узнал про нее, что она училась в восьмом классе. Все восхищались ее чистым голосом и говорили, что ей надо будет поступить в консерваторию.
А за то, что она знала много песен и никогда не уставала их петь, называли ее не просто Женей, а «Женей-патефончиком».
Проснешься утром, она про Степана Разина поет. Засыпали мы под колыбельную песню:
Как-то закрыл я на минуту глаза. Хоть и усыплял Женин голос, но мне не спалось.
Женя перестала петь. О чем-то заговорила с ней Шура. А мне было интересно. Долго говорили они вполголоса, с одного на другое перескакивали, а потом, слышу, речь зашла обо мне. Давным-давно это было, а до сих пор помню, как заколотилось сердце.
До меня доносилось:
— «Не знаю, что мне с ним делать».
— «Нельзя рисковать жизнью мальчика».
— «А вот недавно переправляли, как налетели, прямое попадание».
— «С отцом его не могу связаться».
«Говорите, говорите!» — так и вертелось у меня на языке, но я не выдал себя, тоже был хитер. Но тут Шура вздохнула и заговорила о другом.
Как мне хотелось напомнить ей то, что она сама рассказывала о других мальчишках! Ну подумаешь, на два — три года постарше меня. Ведь и я подрос за это время.
Утром я боялся показываться Шуре на глаза. Прятался от нее. А потом все пошло своим чередом. Но я уже не отводил глаз, когда по временам не то сурово, не то с укоризной Шура смотрела на меня.
Несколько дней прожил я в Доме грузчика, вернее, приходил спать на отведенный мне матрац.
Когда Шура оставляла меня в подвале, я должен был забавлять малышей, и я рисовал им маленьких человечков и делал из бумаги лодочки и треугольные шляпы, которые называл касками.
Взрослые часто спрашивали у меня время. Шура научила меня обращаться с часами. Я их сам заводил и переставлял стрелки. Особенно же часто спрашивали, который час, когда к нам в подвал Дома грузчика привезли новорожденных.
Я хорошо запомнил все, что слыхал тогда об этом. Бомба попала в родильный дом. Та часть здания, где находились новорожденные, уцелела. Им было всего по нескольку дней. Когда их привезли, Шура заплакала. А повариха долго мыла руки. Их было восемь. Она уложила всех в ящики. Ждали, что с той стороны должны привезти молоко, за которым с переправы ушел катер. Вот тогда-то все и спрашивали у меня, который час. Я боялся подойти к детям. Но издали я на них все же посмотрел. Эти розовенькие голыши были так похожи друг на друга, что я решил: это, наверное, близнецы.
Мне тоже очень хотелось, чтобы как можно скорей привезли молоко.
Как долго тянулось время!
Молоко привез милиционер. Он передал поварихе маленькие бутылочки, и она стала учить девушек, как подносить бутылочки к ротикам малюток. Потом эти бутылочки согревали в тазу с теплой водой. И милиционер, так же как и я, издали смотрел на то, как все это происходит. Он ушел на переправу только после того, как кончилось кормление. Его благодарили девушки и Шура, и он благодарил всех, будто это именно он был отцом всех восьмерых близнецов.
Ночью девушки выносили ящички с детьми из подвала.
Женя-патефончик сняла туфли на каблуках и надела тапочки. Бережно прижимала она к себе драгоценную коробочку.
Шура шла первой. Она указывала путь. «Только бы не уронили», — думал я.
Меня оставили в подвале, а мне не спалось. Я ждал, когда вернутся наши. Я лежал с открытыми глазами и думал: «Я-то знал свою маму, а что смогут вспомнить эти малютки, лежащие в вате?»
Прошло много лет, а об этих младенцах я часто и теперь думаю. Если они остались живы, они уже учатся в школах, получают отметки, носят пионерские галстуки.
На тот берег их переправили благополучно. Одни заботливые руки передали их в другие. На берегу их тоже ждали бутылочки с теплым молоком. И дальше их несли и везли так же осторожно.
Когда девушки ночью вернулись в подвал, я не спал. Шура подошла ко мне, погладила по стриженой голове, велела сейчас же заснуть и сказала: — Пора, пора и тебе за Волгу! Я закрыл глаза, но еще долго не спал. А когда проснулся, не узнал Шуру. На ней вместо обгорелой юбки, чиненной великое множество раз, были брюки. Они были ей чуть коротки, но зато совершенно новые. И новая черная гимнастерка, расстегнутая у ворота.
Только рукава такие, как будто их кто остриг. Обожженная рука Шуры была перевязана белым-пребелым бинтом.
Девушки окружили Шуру, щипали ее, поздравляли с обновкой, называли ремесленником. И действительно, она раздобыла себе форму ученика ремесленного училища, должно быть, специально сшитую рослому парню.
— Я за тобой пришла, — сказала мне Шура. «Значит, за Волгу», — решил я и растерялся.
— В баню, в баню, трубочист! — Шура улыбнулась.
Видно, ее насмешил мой растерянный вид. А у меня сразу же отлегло от сердца.
— У нас, девочки, на Сурской баня воскресла, — продолжала она, обращаясь ко всем. — Я вначале по думала — баня горит, а оказывается, это из котельной трубы, как полагается, дым валит. Водопроводчики постарались. Фашисты к городу рвутся, а мы паримся.
Первый раз в жизни я попал в настоящую баню. Папа мой мылся всегда на заводе под душем и в бане любил попариться, а мама устраивала нам с Олей баню на кухне: нальет в таз горячей воды и начнет тереть с головы до ног.
Эта настоящая каменная баня была двухэтажной. Но для мытья были открыты только подвальные помещения.
Я перепутал краны и ожег себе ладонь горячей водой, от воды на ногах ожили царапины, которых я раньше не замечал. Но все это никак не омрачало моего восторга. Я наслаждался водой.
Добродушный дяденька с ямочкой на подбородке намылил мне спину. Он тер ее и тер, а сам все приговаривал:
— Люблю старых моряков. Вся спина в ракушках! Он вылил мне на спину шайку прохладной воды, шлепнул и сказал на прощание:
— Мыл — не устал, вымыл — не узнал.
Шура ждала меня. Когда я вышел, она крикнула:
— Ах ты, мой красненький! Только сейчас видно, как брови опалил.
Не успела Шура это сказать, как вдруг заговорило радио: на недавно вбитом в землю столбе я увидел репродуктор. Шла передача из Москвы. Диктор таким знакомым голосом передавал утреннюю сводку Совинформбюро о том, что в течение ночи наши войска вели бои под Сталинградом, под Новороссийском и неведомым мне тогда Моздоком…
Мы тронулись в путь только после того, как выслушали всю сводку.
— Жаль, не передали еще одно важное сообщение: про нашу баню, — сказала Шура и засмеялась. — Что удивляешься? Неплохо бы Адольфа позлить. Гитлер хвастал, что двадцать пятого июня он Сталинград захватит, а уже сентябрь, и сын сталевара Геннадий Соколов славно вымылся в сталинградской бане.
Шура всегда мне все рассказывала. Я знал о том, как в степи за Тракторным рабочие-ополченцы приняли бой и не пустили фашистов; как в город прибывали всё новые и новые полки, а главное, хорошо запомнил: «Сталинград не будет сдан!»
Шура каждый день получала нашу «сталинградочку» — «Сталинградскую правду». Газета стала совсем маленькой.
Когда в редкие часы затишья женщины вылезали из подвалов и щелей и на двух кирпичах готовили пищу, Шура подсаживалась к нам, рассказывала об эвакуации, а сама доставала «сталинградочку» и с гордостью говорила:
— Здесь напечатана. Самая свежая!
В городе все еще горели дома. Одни догорали, Другие вспыхивали.
Каждый день фашистские летчики висели над Волгой, обрушивались на переправы, выгружали свой груз на деревянные домишки; черными тучами с тяжелым гулом появлялись они над развалинами.
К бомбежкам прибавился вначале только артиллерийский, а потом и минометный обстрел.
Как начнут совсем близко рваться снаряды или ложиться мины, мы упадем, переждем или продолжаем свой путь ползком.
Мы уже редко возвращались в Дом грузчика. Доберемся ночью до какого-нибудь блиндажа, дамбы или туннеля, занятого жителями, попросим потесниться, а уж если нельзя, кое-как устроимся у входа и спим не то полусидя, не то полулежа. А чуть развиднеется, снова лазим по укрытиям и развалинам в поисках малышей.
Шура отводила малышей на сборные пункты, а совсем маленьких несла на руках. Она уж больше не бинтовала свою руку.
В горящие здания Шура меня не пускала: она умело обходила огонь, а когда надо было, ползла, раздвигая чем попало раскаленные угли. Мы снова насквозь пропитались гарью и почернели.
Шура первая спускалась в подвалы, прыгала через завалы. На перекрестках улиц ловко перелезала через ежи, сделанные из обрубков рельсов. А иной раз подхватит меня, перенесет через трудное место или перетащит за баррикаду, сооруженную из трамвайных рельсов, вагонных колес, кроватей, диванов и телефонных столбов.
Зато наступала и моя очередь быть первым, когда надо было пролезть в какой-нибудь узкий пролом в стене или заборе.
Однажды в большом полуразрушенном доме взрывной волной завалило выход из подвала, в котором спасались многие жители соседних кварталов. Они не могли выйти наружу. Мы были рядом. Шура оставила меня одного. До меня из подвала доносились приглушенные стоны и крики. Над домом клубилось облако известковой пыли.
Мне недолго пришлось ждать Шуру. Она вернулась не одна, а с целой командой дружинников — бойцов МПВО. Старшей среди них была невысокая девушка, повязанная красной косынкой. Шура называла ее Лидой.
Все они ждали, что скажет пожилой дяденька, который с ломом в руке обошел здание кругом.
— Ну как? — спросила его Лида.
А дяденька только вздохнул и лег на землю у стены. Он погладил ее ладонью. И вслед за ним и другие дружинники дотронулись до стены. Будто все они, как врачи, ощупывали и выслушивали тяжелобольного.
Потом дяденька ударил ломом по кирпичу. Удар за ударом. Он долго долбил стену. Сделает несколько ударов, остановится, чуть уляжется красная кирпичная пыль, он снова бьет.
Все молча следили за ним. Наконец дяденька отбросил лом в сторону.
Пробитая щель оказалась очень узкой. Голоса из подвала стали слышней. Среди них я услышал и детские голоса.
«А вдруг там Оля?» — подумал я, посмотрел на Шуру, но ничего не сказал.
Дружинники не спускали глаз с темной дыры, пробитой в стене.
— Я полезу, — сказала Лида и поправила сбившуюся набок косынку.
— Это тебе не в Волгу нырять. Как ни тонка, а здесь застрянешь, — возразил ей дяденька и тут же внимательно смерил меня взглядом.
Я сразу все понял:
— Позволь мне, — сказал я Шуре.
— Валяй! — ответил за нее дяденька и почему-то спросил: — А не неженка?
Я встал перед ним навытяжку. Может, и был недавно неженкой, но кому-то лезть надо. Мне это всех сподручней.
Шура не протестовала.
Меня обвязали толстой веревкой.
Дяденька объяснил, что я должен делать, и, не теряя времени, подсадил, или, вернее, всунул в щель.
Мне мешали локти. Я вытянулся. Лезть было трудно. Не рассчитал свои движения и сбил колени. Шарил рукой. Веревка натянулась и сразу же отпустила меня. Я снова продвинулся вперед.
Кирпичная пыль забилась в глаза. Они заслезились, а тут, к моей досаде, что-то попало и в нос. Я чихнул и вздрогнул от неожиданности, будто кто ударил мне в барабанные перепонки. Чихнул еще раз, и это меня рассмешило. Сам себе сказал «на здоровье» и замотал головой.
Наконец я почувствовал, что щель кончилась. Веревка опять отпустила меня. Словно куда-то провалился, повис в пустоте. И вот опустил ногу. С радостью нащупал пол. Достал из кармана согнутую переломанную свечку и коробок спичек.
На неровный тусклый огонек ко мне ползли измученные и искалеченные люди. Некоторые тяжело дышали. Кто-то простонал:
— Как долго!
И мне здесь не хватало воздуха.
Я сказал, что скоро всех подымут.
Сделал шаг вперед и заметил, что веревка снова потянулась за мной.
Возле неподвижно лежавшей женщины копошился мальчик, маленький, как Оля. Он не плакал и не кричал, а только хрипел. Я взял его на руки. И вот мы у стены под щелью.
Дяденька подал знак, чтобы я лез обратно.
Веревка потянула меня.
Я уперся ногой о стенку. На руках я держал мальчика, осторожно подталкивая его. Когда ботиночки коснулись моей груди, я понял, что сверху его уже схватили. Вслед за ним я сунул голову и вылез из щели.
Как обрадовался я свежему воздуху! Открыл глаза и зажмурился от яркого дневного света.
И вот я уже на ногах. Кружится голова. И я снова чихнул. На этот раз уже многие голоса разом сказали мне: «На здоровье!» А дяденька даже шлепнул меня по спине.
— Генка! — сказала мне Шура, привлекла к себе и погладила по голове.
Хотелось хоть глотком воды очистить рот и зубы от сухой пыли. Я напился, а потом рассказал о том, что видел в подвале.
Меня еще раз спускали в подвал. Я оставил там фонарь и бидон с водой. Потом щель расширили, поставили подпорку. И теперь в нее первой «нырнула» худенькая Лида.
Я никого не обманул, когда сказал в подвале, что всех поднимут наверх. Всем спасенным первым делом подносили воду. Они едва держались на ногах. Некоторых унесли на носилках.
Шура попрощалась с Лидой.
Поделиться книгой: