Выбраные места из дневника 2002 года

Настоятель собора служил литию, служил истово и хорошо. Какой-то момент просветления наступил для всех присутствующих, наверное, это и называется благодатью и просветлением. Но тут опять мне шепнули, что в былые годы площадь возле монастыря сплошь была запружена народом. До богослужения я ходил вокруг. У одной из стен монастыря — маленькое кладбище советских солдат, ухоженное и чистое (видимо, за ним также следят монастырские насельники). И бесконечный ряд имен, высеченных на граните, а сколько имен потерялось!

Знаменитая поляна возле Михайловского была, практически, пустая или очень мало наполненная. Стояли ярмарочные лотки, продавали мороженое, жарился шашлык. За сто рублей можно было подняться на воздушном шаре и тут же опуститься. За 2000 рублей можно было полетать минут 20 и опуститься где-нибудь в Петровском или в Тригорском. Я, пока ребята читали, думал о том, действует ли поэзия на “простой” народ. На скамейках сидело человек сто людей разного возраста. Полагаю, сидели люди, которые хотели бы услышать срез поэзии, от элитарной до самой немудрящей, но искренней. Но голоса поэтов раздавались над всей поляной, кто-то ухватит одну фразу, кто-то во время разговора, в паузе, услышит другую. Мы ведь не знаем, как отзывается наше слово.

На обратном пути, два с половиной часа на автобусе до вокзала, Максим Амелин, Санжар и белорус из Витебска пели удивительные советские песни. Все они их помнят, все знают. Опять возник вопрос: а где песни сегодняшнего дня?

9 июня, воскресенье. Для “Труда”:

“В Пушкинский день, лишь совсем недавно обозначенный и отмеченный президентским указом, прошла передача, в которой выступал писатель Виктор Ерофеев. Он ничем не удивил, потому что Ерофеев есть Ерофеев. До этого он уже “справил поминки по советской литературе”, которая существует и читается до сих пор, и написал популярный роман “Русская красавица”, отличающийся нудистской и политической спрямленностью. Нудистско-политический роман! На этот раз он говорил об измене Натальи Николаевны, о “Гавриилиаде”, как о богоборческом и антихристианском произведении, называл Пушкина развратником, много посвятил времени оказиональной лексике, т. е. неприличным словам в текстах поэта, в общем, ничего особенного, самый юбилейный текст, поставивший на место “народное достояние”. Теперь Пушкин наконец-то как все, как любой современный писатель, как бы совсем рядом. Повторяю, ничего особенного здесь для Виктора Ерофеева нет, но, спрашивается, зачем же такой опытный и интеллигентный журналист, как обозреватель ТВ-6 Владимир Соловьев, ему поддакивал и так заискивал?”

Для “Труда”. Второй вариант (после просмотра по телевидению футбольного матча Россия — Япония).

“Я бы сказал, что это соображение о матче не футбольного болельщика, а человека, в лучшем случае смотрящего футбольные матчи два раза в год. Конечно, жаль, конечно, лучше бы выиграть, но матч возбудил некоторые размышления над родной и кровной российской действительностью. Сложилось ощущение, что так же, как и в повседневной жизни, никто не хочет взять на себя ответственность и пробить. А вдруг не попаду по воротам, а вдруг не получится, а вдруг потом обвинят в ошибке? Или наверняка, или всем скопом, когда кто-нибудь прикажет: бей. Тень начальника витала над футболистами. Так мы проигрываем уже десять лет, так мы будем проигрывать и дальше. Не играем на победу, просто хотим не проиграть”.

В дороге по радио услышали о непорядках, погромах и буйстве толпы в центре Москвы. Фанаты после трансляции футбольного матча. Московские власти установили несколько телевизионных экранов на Манежной и Пушкинской. Пришли к ним, конечно, не те, у кого дома “грюндики” и “фунаи” со стереозвуком. Добрались до дома, приехали к началу “Вестей”. Увиденное на экране превзошло все, что со слов радио диктовало воображение. Изо всех сил, тщательно скрывая свою растерянность, на экране метался, пытаясь тем не менее сохранить невозмутимость, Евгений Ревенко. Вот уж действительно в этой ситуации оказался не гений… Сразу же все связал, определил и соединил эту пьяную орду не только недовольных футбольным матчем, но и социально неустроенных с законом об экстремизме. Какое падение лица, какое крушение популярного ведущего, какая любовь к власть имущим! О чем же писать мне новый сюжет? О том, что власти всегда к чему-то не готовы? Министр внутренних дел выехал из С.-Петербурга в Москву. Надо было заранее думать и оставаться в столице. Теперь министр едет восстанавливать витрины? Московский специалист по внутренним делам сказал, что милиция была задействована по распорядку воскресного дня. Ну, просто умница, ну, просто молодец.

“10 июня останется в памяти россиян не только как день разбитых футбольных надежд, но и как день крушения телевизионных авторитетов. Немедленно отреагировать на бушевание молодежной толпы в центре Москвы справедливо и объективно смогли далеко не все. Бывший народный любимец Ревенко сразу же, будто им руководил сам Глеб Павловский, соединил закон об экстремизме, внезапно и своевременно найденные у Киевского шоссе небольшие ракеты и там же установленный трагический щит с довольно гнусной надписью — со скинхедами, антисемитизмом, расовой нетерпимостью и чуть ли не с происками компартии. Несколько по-другому поступил Павел Лобков, корреспондент НТВ, столь недавно еще занимавшийся жизнью растений. У него другая точка зрения, т. е. он задал вопрос, популярный еще со времен римского права: “Кому все это выгодно накануне сначала парламентских, а потом следующих за ними президентских выборов?” В том числе разъяснил, и в чем опасность только что принятого в первом чтении Думой с ничтожным перевесом закона об экстремизме. Уже сейчас его можно называть пресловутым. При этом удивительным образом точка зрения на этот предмет совпала у Павла Крашенинникова, самого Лобкова, не отличавшегося любовью к компартии, и лидера КПРФ Геннадия Зюганова. Это надо было видеть и смотреть. Что касается самих молодежно-футбольных волнений, то, кроме того, что наша власть всегда к чему-то не готова, следует отметить, что на Манежной площади собрались и гневались не те, у кого дома “грюндики” и “фунаи” со стереозвуком. Мысль ясна? Отсюда и осыпающиеся, как цветы, витрины дорогих центральных магазинов, и горящие иномарки, припаркованные возле гостиницы “Москва” и Государственной думы. Решает, как известно, в первую очередь всё Дума”.

10 июня, понедельник. К трем часам пошел пешком на президиум комиссии и совместил приятное — хожу мало — с познавательным. Шел по улице Горького через проезд Художественного театра, который снова стал Камергерским, и дальше.

События вчерашнего дня уже как бы подчищены. Но вместо витрин — большие синие маскировочные полотна. Вот работы стекольщикам!.. Заодно выяснил, что, как правило, большие витринные окна — это стеклопакет, т. е. два стекла сразу с воздушной прослойкой между ними. И, конечно, представляю, каких это деньжищ стоит! Вот так глупость и нераспорядительность властей — которые любят заигрывать с народом, и в частности с молодым, — приводят к жутким последствиям.

Побиты все окна и витрины МХАТа. В стоящем напротив МХАТа меховом ателье исчезли шубы из витрин… Но где все-таки та грань между протестной акцией и разгулом страстей? То, что акция протестная — у меня не вызывает никакого сомнения. Это на фоне того, что сегодня уже в Ульяновске волнения по поводу повышения цен на горячую воду. Ребята съехались из бедных, это я понял, семей; многие из Подмосковья, и, конечно, контрасты их провинциальной жизни и жизни центра — огромны. Надо отметить, что телевидение сделало всё, чтобы вооружить молодых людей знанием, что надо делать. Сколько раз были показаны как бы молчаливой камерой — не у нас, а у них — молодежные восстания. Народ, конечно, стал другой — вряд ли 15 лет назад кто-нибудь осмелился поджечь машину: все отлично понимали, что другой машины у владельца не будет.

13 июня, четверг. Сегодня последний раз во МХАТе им. Горького играют “Униженных и оскорбленных”. Я обязательно хотел посмотреть спектакль именно в этом сезоне, имея в виду, конечно, статьи, которые появлялись в нашей прессе. Еще раз я поразился, насколько наша пресса бессовестна. Спектакль, который зал проглотил, не пошевелившись, редчайший случай единого дыхания, единой гаммы, напряженного и слаженного действия. Поразительна еще и современность происходящего на сцене. Если сделать поправку на моду и дизайн, то это всё — сегодня. Обман, тщеславие, униженные и оскорбленные, которых полстраны. Удивительный русский театр прямого и непосредственного переживания. Я понимаю, что такой театр кому-то не нравится, потому что так работать очень трудно, но ведь существует большое количество людей, которым нужен именно такой театр.

16 июня, воскресенье. Все утро дочитывал будущих своих студентов. Собирался, правда, каждый день делать некоторый табель и вставлять в дневник одну-две маленькие рецензии, но не получилось. Может быть, позже возьму опять работы абитуриентов из приемной комиссии и вставлю в дневник кусочки с моими рецензиями. Сейчас можно все подытожить. Талантливые люди в России не перевелись, абитуриентов в этом году даже больше, чем в прошлом, есть и среди молодых людей очень способные, почти гениальные. Много девочек, которые хотят стать писательницами, но большинство из них слишком юны, без опыта, чтобы оказаться прозаиками, и вдобавок ко всему они с ложным представлением, что их исключительный духовный мир для кого-то имеет значение. Они все, по крайней мере большинство, мало читали, отсюда повторы, поводы для искренности у этих маленьких шестнадцати-семнадцатилетних девушек одни и те же, приблизительно одинаково они выражают искренность. Довольно обыденный, скучный, компьютерный язык.

Девушки входят в мир с мыслью о своей исключительности, о которой им нашептали мама, бабушка, папа, учительница, а то и заезжий поэт, привыкший раздавать комплименты и снисходительно относиться к начинаниям молодых. Погибла когда-то бывшая почти знаменитой Ника Турбина. Она выбросилась из окна. Будто бы она приехала в Москву, ее устроили в институт, несмотря на то, что она была не очень хорошо готова, а студенты не приняли ее как “звезду”. Я так моделирую ее трагическую смерть. Помню, как в Ялте со стихами этой девочки подходил ко мне ее дедушка, и я тогда сказал, что не очень верю в специфику детской одаренности. А открыл Нику, кажется, Е. А. Евтушенко.

Он сегодня опять на экране, теперь он болеет за футбол.

Для “Труда”:

“Ирина Зайцева, основной репортер по светской хронике и ВИП-персонам, показала нам приморского губернатора Дарькина. Прелестно. Выборы его прошли совсем недавно, а значит, мы его знаем, кто он и откуда, как баллотировался, что говорил перед выборами, мы все об этом догадываемся, каким образом он стал таким богатым. Но заметил ли телезритель, как строится у Ирины Зайцевой любой ее материал? Абсолютно по одной, апробированной еще в советские времена схеме. Герой в кабинете, герой дома, жена героя. Герой жарит шашлык, или он среди своих уток, гусей и другой домашней живности. Жена героя чуть ли не главный ингредиент телевизионного блюда. И всегда одна и та же упорная зайцевская мысль: ее герой — живой человек и ничто человеческое ему не чуждо. Это верно, все мы живые люди. Но вот вопрос, можно ли за эту живость все простить героям Зайцевой? Многие из ее клиентов хорошие люди, наверное, и губернатор Дарькин из их прекрасного числа, но сколько же среди них обманщиков, плутов, мздоимцев, надувших свой родной народ. Впрочем, для ВИП-персон надуть — это обычная устоявшаяся норма”.

19 июня, среда. Появилось новое слово — “скинхеды”. На них сейчас принято валить всё. Тут я перешел к погрому на Манежной площади, который меня по-настоящему взволновал. Это знаковое явление для России, так же как 11 сентября — знаковое явление для мира. Первым о скинхедах и о национализме заговорил насмерть перепуганный комментатор Евгений Ревенко. Никаких скинхедов на Манеже не было, а были просто обездоленные ребята, которых лишили высшего образования, нормальных знаний (хотя, может быть, и из-под палки), пионерлагерей, надежд. Им пока не нужно медицинское обслуживание и здравоохранение, но вот мамкам и бабушкам оно нужно, и молодые люди обнаружили, что у мамок его тоже нет. А дали им — дешевое пиво и возможность посмотреть большой телевизор. Если бы “панасоники” и “самсунги” у них были дома, они, может быть, и не поехали бы из своих Чертанова, Митина или Домодедова. На Манеже — явление социального протеста. Именно это и показывал наш телевизор. Теперь можно ждать всего чего угодно.

Пo телевизору передавали, что на заместителя московского мэра, на очень бедного Орджоникидзе, который курирует игорный бизнес и туризм и имеет в центре города особняк, опять “наехали”, как и два года тому назад. Его спасли бронированные стекла БМВ. Богатый человек всегда едет на дорогой машине. Сочувствие у меня только к шоферу и охраннику, которые пострадали. Сам вице-мэр остался цел. Это ваши, ребятки, правила игры, кому вы и что обещали, чего не выполнили, где взяли и чего не отдали? Как скучна жизнь! Ради денег и ради того, чтобы в подвале особняка иметь биллиардный зал и бассейн, — ездить с бронированными стеклами?..

22 июня, пятница. В тот же день вечером — восьмидесятилетие Сергея Васильевича Викулова в Ленинке. Абсолютно честно собранный зал. Это люди пришли послушать именно Викулова и никого другого. Такому залу и такой судьбе можно позавидовать. “Наш современник” в сегодняшнем виде — это в первую очередь его работа. Жизнь и развитие послевоенной литературы подтолкнули, создали тенденцию, а Викулов стал ее воплотителем. Ведет вечер Станислав Куняев. В рассуждениях и самого именинника, и таких патриархов, как Мих. Алексеев, много привычных слов, символизирующих неприятие режима и курса. Но так уже не говорят, время пошло другое. Иногда мне кажется, что уже не следует так упорно говорить о цензуре и тех гонениях “от ЦК КПСС”, которым вроде бы сейчас все работавшие в идеологии подвергались. И следует ли говорить о себе, что вот я впервые написал о голоде 1933 года. Это, наверное, правильно и справедливо, но у литературы другие престижи. Через какое-то количество лет история все равно, держит ее ЦК КПСС за хвост или нет, берет свое. В своем выступлении, а я говорил одним из первых, я отметил, что при всех своих недостатках ЦК КПСС хорошо знал свои кадры, сообразил и сумел вытащить еще молодого сорокалетнего Викулова из провинциальной Вологды в Москву и назначить главным редактором. Но я в основном говорил о Викулове как о человеке, создавшем направление. Много всего в наше время издавалось, но мои главные литературные впечатления связаны все же с текстами “Нашего современника” — “Красное вино победы”, “Живи и помни”, “Прощание с Матерой”, “В ту же землю”, “Царь-рыба”, работы Кожинова и самого Куняева. Это немало для журнала.

1 июля, понедельник. В самолете Москва — Дюссельдорф встретился с нашими пренебрежительно-высокомерными стюардессами. Кормили неплохо, я взял рыбу с картофелем и рисом. Качество кухни прекрасно контрастировало со стюардессами, каждая из которых годилась бы в лидеры на садомазохистских оргиях. За время рейса начитался газет. Совершенно пала, стремясь превратиться в “Московский комсомолец” всероссийского масштаба, “Комсомольская правда”. Это сплетни, байки, слухи, злость. Стала скучной обслуживающая бизнес и ненависть Березовского к Путину “Независимая”, сухой и холодной — “Известия”. В “Независимой” огромное интервью демократического лидера прошлого призыва Рыбкина об истории подписания Хасавюртовских соглашений. Сейчас, после гибели А. И. Лебедя, необходимость их подвергается большому сомнению. Что касается сомнений, то у здравомыслящих людей они возникали всегда, но симптоматично, что все начинается после того, как человек погиб. В “Известиях” также полоса о процессе Холодова. Много любопытных подробностей, свидетельствующих о том, что правды мы никогда не узнаем. Ум не справится с аргументами сердца. Я думаю, что почти все виновные на этом процессе присутствуют, кто-то старательно затирает правду.

В Кёльне холодно, пасмурно и мокро — идут мягкие европейские дожди, небо затянуто тучами, температура 14–15 градусов тепла. И надо всем этим возвышается дерзкая громада собора. Его видно в прогалах улиц и переулков почти с любой точки города, почти так же, как в Москве храм Христа Спасителя. Я всегда удивляюсь, как постоянные жители молча, не взглянув, проходят мимо собора, я о нем размышляю постоянно, он будоражит мое воображение, я очень часто думаю о технологии его постройки, представляю, как он строился. Но каков был уровень дерзости!

Вечером начал читать в “Нашем современнике” новую главу из книги Ст. Куняева “Поэзия. Судьба. Россия”, посвященную Польше, — “Шляхта и мы”. В названии книги есть, конечно, некоторая выспренность, слишком много больших букв. Россия — это общая страна, а “Судьба” — Станислава Юрьевича?

2 июля, вторник. Утром решили поехать в Аахен. В путеводителе сказано, что там в соборе мощи Карла Великого и когда-то была его столица. Мой опыт говорит, что браться за экскурсии и всяческие осмотры надо сначала, потом восприятие притупляется. Само по себе интересно посмотреть место, где произошло некое сгущение сил и из слов и предположений возник миф о Великой империи. Ведь сначала возникают слова и идеи, а потом империи и действия. С. П. в Аахене уже был, когда несколько лет назад стажировался в Германии, но в этих вопросах он всегда готов пожертвовать якобы свежей новизной собственного восприятия. Я-то люблю “двойные” просмотры. Сознание мое устроено так, что сначала я как бы лишь фиксирую предмет, будто фотографирую, а потом начинаю его и так и эдак поворачивать в сознании, рассматривать, я его предвкушаю и предполагаю в нем еще не увиденное. Вот тут мне бы и надо еще раз посмотреть музей, картину, взглянуть на пейзаж.

В Германии все достаточно близко, Аахен лишь в часе езды от Кёльна. Билет, если ехать, как мы, группой от двух до пяти человек и возвращаться в тот же день, стоит намного дешевле в расчете на одного человека, чем обычный. Вместо предполагаемых сорока евро мы заплатили двадцать пять. Еще раз посмотрел на собор со стороны вокзала. Когда я задрал голову, чтобы рассмотреть утопающее в облаках навершье, пришла ко мне все та же мысль: ну, хорошо, поставили, построили, воздвигли, но как осмелились такое замыслить, откуда такая дерзость? Одна из башен собора в строительных лесах из армированного алюминия. Сами эти леса, повисшие высоко над головами, кажутся мне чудесными.

Об алюминии. Когда, где-нибудь за границей, я вижу окна, сделанные из алюминиевого проката, подобные строительные леса, мне вспоминаются наши, еще “советские”, тазы и кастрюли, которые бомжи собирают по дачным участкам и потом сдают торговцам, вспоминаются ободранные от цветного металла животноводческие фермы, вспоминаются мальчишки, которые погибли или оставались без рук, когда лезли срезать провода высокого напряжения. Забыть, естественно, невозможно и нашу бывшую Эстонию, которая внезапно стала главным экспортером цветных металлов на Запад.

Аахен — это из чего-то для меня сокровенного, того, что я никогда не предполагал увидеть, существующего даже не в натуре, а в легенде, всплывающего лишь для посвященных американских миллионерш со дна озера. И вот он всплыл. Здесь, конечно, стоит смотреть лишь сам центр, чудом сохранившийся. Все остальное также общо, нарядно, свежо, но не имеет своего, индивидуального лица — одним словом, Германия. Витринка с гномиками и чашечками, витринки с некоторыми новейшими домашними приспособлениями и приборами, магазины с обувью и нестарым антиквариатом. Обычный быт, обычные люди, часто не сознающие, что живут в воздухе великой истории. Но ведь этого никто и никогда не сознает и не сознавал.

В ратуше стоит макет дворца Карла Великого, вернее, целого комплекса — собор, напротив дворец императора, между дворцом и собором дворы, окружено все это стенами. Ратуша стоит на месте дворца и судя по всему — позднейшая стилизация. Здесь почти “подлинный” фасад со скульптурами из камня, выкроенного в тех местах, где до него не достают ливни, белого цвета, а где красит его гарь и бензиновая копоть — черного. Наверху целый зал, названный коронационным, выставлены муляжи, как я понимаю, мечей, скипетров и даже императорской короны. Академическая просторная живопись дает представление об исторических этапах деятельности Карла Великого. Теперь, после этого, хорошо бы что-нибудь об этом почитать. Для меня здесь всё ново: еще не сложившиеся нации немцев и французов, племена, зыбкие объединения, остатки римской цивилизации, крепнущее и все подбирающее под свою властную руку христианство. Замечательно и само имя Карла — Charlemagn — Чарлеман, по огласовке некий французский немец. В этом зале присуждается премия Карла Великого за усилия по объединению Европы. Из портретов запомнил королеву Беатрикс и Клинтона.

На вокзале в Кёльне какой-то бедняк покупал в киоске крошечную, 40 мл, бутылочку с водкой “Горбачев”.

Я впервые вижу настоящую романскую базилику, мощь камня, сумеречную величавость, тусклое золото мозаики. В середине храма моют полы, стулья сдвинуты. В купол, где огромная фигура Христа, из-за этих стульев заглянуть трудно, но он мерцает, ты в ауре, он здесь. Над моющимися полами огромная низкая люстра — это копия той люстры, которую храму подарил Фридрих Барбаросса. По окружности базилики несколько капелл. В том числе капелла, где хоронили епископов. Плиты лежат на полу, под полом, в крипте, кости давно истлели, но дымок ушедшей жизни еще курится. В центральном зале, слева от алтаря, подсвеченное лампой место, где происходила коронация. На полу выложенная мозаикой надпись. На этом самом месте!

Хорошо видна горящая золотом под стеклянным футляром рака, в которой находятся — Карл Великий, Charlemagn, канонизирован, теперь он святой — мощи бывшего императора. Рака излучает сияние. Но очень неожиданный сам алтарь — это пристроенный к романской базилике готический собор. Судя по путеводителю, сделано это было через 600 лет после смерти Карла Великого. Все соединилось — легенда, романское искусство, готическое, школьный учебник, современная жизнь. Описать это невозможно. Как и описать весь вид на комплекс с верхнего этажа ратуши, когда постройки кажутся в своей определенности и ясности элементами музейного макета.

Посидели в небольшом садике возле собора. Какие-то турецкого вида мальчишки бездельничали на лавочках. О чем они без конца разговаривают? Я заметил, что все немцы, и особенно чернокожие или смуглокожие, очень любят разговаривать, объяснять что-то, расспрашивать все с дотошностью у кассиров или на железной дороге.

В Аахене запомнились еще два фонтана. Один живой, ясный — он почти возле собора, но рядом там же и торговая улочка — это несколько фигурок, собранные вокруг бассейна. У этих бронзовых фигурок руки, ноги, головы, словно у настоящих кукол, на шарнирах. Каждый прохожий может придать композиции свой смысл. В отношении памятников. Садовая скульптура в Германии без гигантомании. У второго фонтана я списал название и автора: “Возврат денег” Карла Зиманна. Фонтан поставлен в 1976 году. Это бассейн, в котором над брусчаткой, похожей на банкноты, вращается посылаемая соплом вода и уходит в некое жерло посредине. А вокруг, по балюстраде, шесть занятных, чуть гротесковых фигур: пузатый мужчина, женщина, ребенок. Мне почему-то начинает казаться, что этот фонтан или его снимок видел наш знаменитый скульптор Шемякин.

Весь вечер запоем читал Куняева. Судя по надписи на журнале, возможно, он ждет от меня письма, во всяком случае, настойчиво просит меня прочесть. “Сережа! Прими… мою политическую ахинею. Обязательно прочитай. Ст. К.” Сразу же бросилось в глаза, что мои публикации дневников, с обширным цитированием и как бы случайным — сам, дескать, читатель — выбором смысла, не прошли мимо. Мы все в литературе связаны друг с другом. Здесь тоже длинные цитаты и ненавязчивое комментирование. Куняев вообще, с моей точки зрения, когда он выходит на эту площадку, замечательный журналист. Второе, что сразу стало явным, — это удивительная куняевская чистопородная смелость. Он замахивается на понятия и людей, замахнуться на которых у меня не хватает смелости. Вот записал ли я со всей прямотой и дерзостью, с которой об этом предмете говорил рассказчик, телефонный разговор мой с Павлом Слободкиным о Ростроповиче? Например, об угасании его дара? Или о том, что он делал деньги в круизах для миллионерш, где играл популярные вещи? И многое другое. А о том, как, выиграв в первый раз какой-то конкурс не без помощи нашего посла в Польше и получив первую премию, он отказался играть в концерте с нашими же, получившими вторую и первую, потому что сразу бы стало ясно, кто действительно первач! А рассуждение Паши о даре Ростроповича, как собственного менеджера и просто делового человека? А посмел ли я когда-либо даже помыслить… Здесь уже начинается личное, семейное. Это не моя манера — так мыслить…

Для меня всегда большой писатель начинается там, где вроде бы у меня есть с ним совпадение замысла, но где у меня не хватило проницательности и где я сам не додумал до конца. У меня самого всегда было какое-то недоверие к любви нашей интеллигенции к Польше, что-то за этой любовью в советское время было другое. И всегда эту страстную любовь, в первую очередь, разделяли люди, скептически относящиеся к нашим порядкам, а этнически — просто не русские. Я помню, как с придыханием говорили о Польше мои знакомые по радио: Инна Громова, Лариса Закошанская, Леня Азарх. Но, может быть, это просто любовь к загранице, так культивируемая в то время среди интеллигенции. Парадокс заключается в том, что уехать даже ненадолго за границу, поехать туда в командировку можно было только при содействии и разрешении ненавидимого государства, но, с другой стороны, количество этих поездок свидетельствовало о весе человеке в обществе, его значении, об отношении к нему власти. Конечно, имело значение, что Польша была еще и каким-то пунктом обмена вещей. Об этом пишет и Куняев. “Пока мои деловые соотечественники устремлялись к рыночным развалам из дешевых джинсов и кожаных курток, шушукались с гостиничными горничными о тайной продаже за злоты баночек черной икры, электробритв и “Столичной” водки, я бродил по ухоженным польским паркам, дышал воздухом, исходящим от цветущих каштанов, сыростью, ползущей от мутной Вислы. Или на родине Шопена в Желязовой Воле вспоминал…” С этим сталкивался и я и об этом десятки раз слышал, все это обо мне. Но это национально-либеральная линия, а в работе Куняева ярко прослеживаются и еще два аспекта: жесткая историческая хроника — два или три раза поляки походами ходили на Москву и участвовали во всех противостояниях других государств против России, и об этом надо помнить, так сказать, константа истории. Во-вторых, Станислав Юрьевич жестоко разобрался с делом Катыни. Здесь возникло еще одно чисто польское дело с гибелью 1600 евреев во время войны от рук поляков. Практически это был безжалостный погром, где сожгли в овине и детей и взрослых, повторяет несколько раз Куняев, не немецкое гестапо и не зондер-команды, а именно “мирные” поляки. Произошло это в городке Едвабне. “В 1963 году в Едвабне был поставлен камень с высеченной надписью о том, что евреев умертвили гитлеровцы. И лишь в 2000 году Польша созналась, что не гитлеровцы — а свои, поляки, веками жившие бок о бок с евреями. Книга Томаса Гросса, которая взорвала жизнь польского общества, называлась “Соседи”. Можно было бы сказать: не полякам, значит, и судить о безжалостности русских в Катыни. Но мы этого не говорим. Дело не в этом. Писателем приводится несколько поразительных доказательств — не русских это рук дело.

По обычаю выписываю то, что меня интересует.

Термины: “театральный либерализм”, “национально-политическая шизофрения”, “Нельзя напоминать полякам о естественной, природной бесчеловечности, которая теснится через всю их историю от времени Тараса Бульбы до Едвабне…”, “государственный инстинкт”.

Статистика: “…польские евреи в гражданском, с красными нарукавными повязками, вооруженные винтовками, широко принимали участие также в арестах и депортациях. Это было страшнее всего, но польскому обществу бросилось в глаза и чрезмерное число евреев во всех светских учреждениях, тем более что до войны тут доминировали поляки”.

Польские потери в войну — 123 тысячи, это 0,3 % от общего числа населения — от 35 миллионов. Наши — около 9 миллионов — это 5 %. Немцы потеряли 5 миллионов солдат и офицеров — это 7 % от общего населения страны.

Обычная статистика гибели военнослужащих во время войны — 1 офицер на 10 солдат. Так у немцев, так и у русских. В первую мировую 1 офицер на 3 солдата у французов — говорит о высоком патриотизме офицеров и плохой выучке армии. У поляков 1 к 32. “Может быть, польские офицеры, а среди них ведь было немало и младших, умели успешно прятаться за солдатские спины?”.

“Самым постыдным было поведение поляков. Они безропотно выдали немцам 2 млн 800 тыс. евреев из 3 млн 300 тысяч, проживавших в стране”.

4 июля, четверг. В 14 часов читал лекцию в институте славистики. В тексте, который я заготовил ещё в Москве, несколько другие, чем кёльнцы привыкли, имена и сегодняшние оценки таких писателей, как Искандер и Петрушевская. Это всё легкая добыча зарубежного филолога, это всё ещё и легко читается. Замечено, что и здесь кумир зарубежных славистов скорее не Шукшин, а Довлатов. Берут в свои лекции, в курсы и в свои диссертации тех, кого легко зарубежному человеку переводить и легче читать. Зачем мыкаться с языком Распутина или Федора Абрамова? Но я очень сильно забежал вперед!

7 июля, воскресенье. После вчерашней гульбы по Антверпену все утро сладко и жадно читал “Новый мир”. Сначала статью Шапиро о том, какого “Евгения Онегина” мы читаем. Статья точная, но есть какая-то жестокость по отношению к редактору академического тома с “Е. О.” Томашевскому. Потом читал статью Марии Ремизовой о современном рассказе в последнем номере журнала “Октябрь” за прошлый год. Потом взялся за кинообозрение Игоря Манцева, восходящей звезды нашего киноведения. Здесь много интереснейших сведений о молодежи и, главное, о смене классовых ориентиров искусства на возрастные. Буржуазное общество добилось, что вместо обездоленного рабочего класса, стремящегося отстоять свои права, появилась новая внеклассовая, но агрессивная общность — тинейджер. Этого уже ничем не остановить. Требует он немногого: своей музыки, своей одежды, своей субкультуры. Но он не ориентирован на труд и на работу.

22 июля, понедельник. С дачи уехали рано утром. Вечером довольно долго читал книжку Войновича о Солженицыне. Войнович опытный литератор, и кое-что я взял у него в свои “записки” о творчестве. В частности, прекрасную мысль о литературе, которая пишет очень чёрные вещи — когда нет света, нет и игры теней. Поэтому так однообразна литература, скажем, об Освенциме. Кроме поразительной зависти, которая душит Войновича, к удачливости Солженицына его еще очень волнует особое, как бы центристское отношение Солженицына к евреям и его причастность к русскому народу. Есть место, где Войнович как бы даже недоумевает, как же так: у последнего даже жена еврейка, а значит, по израильским законам сыновья считаются просто чистыми евреями.

28 июля, воскресенье. Вечером уже в Москве взялся дочитывать книжку Войновича о Солженицыне. Подвел классик своего собрата, писателя, хотевшего стать классиком. Конкретная литература имеет свойство забываться, не забывается только миф, некоторые осколки и представления в головах у читателей о том, что вроде бы писатель написал. Конечно, в первую очередь Солженицын раздражает Войновича своей вседозволенностью, как и любому классику, ему позволено говорить обо всем, и любое его суждение в этот момент справедливо. Это ему дается легко и без натуги, а вот сам Войнович пишет с трудом и мучительно. Также Войновича волнует, что классик свободно позволяет себе писать о евреях, и так, как считает нужным. С точки зрения Войновича, писать об этом нельзя вообще, потому что получается всегда или русский шовинизм, или антисемитизм. Здесь Войнович строг и следит за всеми очень внимательно.

“Дошел я до описания строительства заключенными Беломорского канала, — это Войнович читает “Архипелаг ГУЛАГ”, — и споткнулся на том месте, где автор предлагает выложить вдоль канала, чтобы всегда люди помнили, фамилии лагерных начальников: Фирин, Берман, Френкель, Коган, Рапопорт и Жук. Во время борьбы с “космополитизмом” советские газеты так выстраивали в ряд еврейские фамилии врачей-убийц или еще каких-нибудь злодеев этого племени. Но неужели среди начальников Беломора вообще не было русских, татар, якутов или кого еще? А если и не было, то надо же понимать, что эти шестеро, как бы ни зверствовали, были всего лишь усердными исполнителями высшей воли. Истинным вдохновителем и прорабом этого строительства был как раз тот, чьим именем канал по справедливости и назван — Иосиф Сталин”. И еще один пассаж.

“Сидя в Вермонте и читая русские эмигрантские газеты, где работают евреи (а в каких русских газетах они не работают?) — (действительно, в каких? — С. Е.), — он называет эти издания “их газеты на русском языке”. — Здесь тоже все довольно точно, у нас в России тоже есть газеты, придерживающиеся не очень-то русской точки зрения. Газетам, правда, кажется, что русской, а мне — что израильской, или американской, или сионистской. — “И это все тем более странно, что так или иначе всю жизнь ведь был окружен людьми этой национальности, чистыми или смешанными (да и жена, а значит, и дети его собственные не без примеси, а по израильским законам и вовсе евреи)”. Во националюга!

29 июля, понедельник. Весь вечер телевизор говорит о крушении самолета в Шереметьеве, об авиакатастрофе во Львове, когда во время авиашоу самолет врезался в толпу и разбился. В наше время они еще устраивают какие-то шоу. Само по себе слово отвратительное, не предвещающее ничего хорошего, — “шоу”. Мне кажется, что эти многочисленные авиакатастрофы следствие того, что нынешний режим денег выкачал всё, что советская власть оставила ему и на чём можно было зарабатывать, ресурс, при котором можно было само собой соблюдать безопасность, этот ресурс исчерпан. Жаль людей, а политики всё болтают.

30 июля, вторник. Утром достал из почтового ящика газету. “Труд” вышел с аншлагом на первой полосе. “Самолётопад. Что случилось с нашей авиацией?” А вот то и случилось!

9 августа, пятница. На Северном Кавказе сначала в районе Сочи, а позже и Новороссийска произошли ужасные катаклизмы: селевые потоки, обрушившиеся с гор, посмывали прибрежные поселки, разрушили пути железной дороги. Есть человеческие жертвы. Телевидение не переставая показывает работу стихии, разрушенные жилища, разбитые автомашины. Сообщение между Сочи, Новороссийском и Россией было на много часов прервано. В Москве на Курском вокзале открыли ряд касс, в которых принимали билеты у людей, которые в силу новых сложившихся условий теперь уже отказываются ехать и везти своих детей к морю. Все говорят о стихиях, о том, сколько лет таких неблагоприятных условий Кавказ не видел и т. п. Но все как-то помалкивают о том, что за последнее время мы почти ничего не вкладывали в благоустройство этих земель, в благоустройство курортной зоны. Почти прекратилось строительство подпорных дамб, на море не закладывают волнорезы, не готовят дамбы высоко в горах. Стыдоба. Теперь все удачно укрываются за стихийными бедствиями. Конечно, мы все понимаем, денег, чтобы хватило и на бюджет, и на дворцы для новой знати, и на миллиардные переводы капиталов за рубеж, не хватает. Лично я в первую очередь в случившемся виню строй, который не организовал, не предотвратил и теперь не помогает. Где она, новая Россия? Где она, лучшая жизнь? Для детей Черномырдина, играющего на гармошке, и Чубайса, играющего с тарифами? По телевизору показывают “умные” морды нашего интеллектуального правительства, то же выражение умеренного чванства на лицах. А как постарела эта бывшая славная интеллектуальная молодежь!

15 августа, четверг. В “Литгазете” очень любопытная статья Вячеслава Саватеева “Есть вещи поважнее свободы…”. Но это, так сказать, политический аспект статьи. “…думается, главная причина нынешнего “сумеречного” состояния литературы лежит на поверхности. Дело в том, что, как это ни неожиданно прозвучит, в культуре, в литературе, как и вообще в жизни человека, народа, есть вещи поважнее свободы. Когда разрушена страна, когда поколеблена почва под ногами, когда отброшены цели (пусть и призрачные, мифические), когда каждому и всем приходится думать о выживании в собственном смысле этого слова, когда, наконец, нет ни времени, ни средств позволить себе “немного лишнего”, а духовные ценности человека, его духовная жизнь, его культура, литература и т. п. в катастрофическом положении и легко попадают в категорию “лишнего”, свобода лишается своего абсолютного значения, животворящей силы, она в какой-то мере также становится лишней для большинства, игрушкой для меньшинства”. Это основная мысль статьи, но к ней ведут ещё и некоторые нити и рассуждения, кажущиеся мне чрезвычайно любопытными. Эту статью надо также использовать в своей лекции о современной литературе.

19 августа, понедельник. С дачи выехали почти в семь. Заметно, что темнеет раньше. Вокруг свежая и настороженная тишина. Сколько можно было бы сделать, останься здесь, в этой тишине.

На работе дочитывал этюды, какие-то дела, зарплата, подготовка к учебному году, разбор бумаг, необходимая рутина, которой поддерживается жизнь. Наши заочники, в предчувствии богемы, уже кутят, и по одному я лишаю их на сутки общежития. На выдумки они горазды; в воскресенье один парень пытался по дереву забраться на четвёртый этаж, охрана его ловила, и так проколобродили до трех часов ночи. Все живут воспоминанием о времени Николая Рубцова. Кто-то из благополучных, но по-настоящему не состоявшихся литераторов рассказал мне, как Рубцов в общежитии будто бы воровал на кухне молочные бутылки, чтобы, сдав их, опохмелиться. Если это и быль, я бы подобного никогда и ни о ком не вспомнил. Возвысились. “Матушка возьмёт ведро, молча принесёт воды”. Вот этим надо гордиться.

21 августа, среда. Две трагические новости. В Москве на улице Королёва взорвался жилой дом. Скорее всего, это бытовой газ, но я уже устал от вида разоренного человеческого жилища и от деталей теплого человеческого бытия, которые для контраста операторы телевидения старательно выносят на телеэкран. Вторая новость касается небезызвестного депутата Госдумы Владимира Головлева. В прошлом году прокуратура Челябинска обвиняла его в злоупотреблениях при приватизации. Головлев был главой областного Госимущества. Шел вопрос о лишении его депутатской неприкосновенности. Теперь его убили. Показали тело, лежащее на земле, с прикрывающей лицо простынкой. Мне он не нравился. Судьба его достала. Нехорошо в этом признаваться, но в душе возникает чувство удовлетворения, когда воры убивают воров. Если бы они перебили все друг друга! Я вспомнил, как в свое время рыжий демон Чубайс называл ленинградского Маневича и челябинского Головлева ударниками приватизации. Обоих уже нет, оба, полагаю, ушли из жизни невероятно богатыми. Какие роскошные гробы в обоих случаях были показаны по телевидению!

23 августа, пятница. С десяти и почти до семи шло собеседование. Пропустили два семинара прозы: у Михайлова и у Толкачова. За обоих, хотя оба мои ученика, я боюсь. В конце этих собеседований лица сливаются, все время опасаюсь сделать неверный выбор, хотя ощущаю и поступь судьбы, которая порой сама выбирает ребят. Ответы наших абитуриентов иногда очень точны, и их наблюдения для меня полезны. Вот, например, Олег Зоберт так определяет течение современной литературы. Самый верхний элитный слой — это Распутин, Астафьев, Вас. Белов в своих сегодняшних ипостасях, потом полукоммерческая литература: Сорокин, Пелевин, маргиналы. Коммерческая: Дашкова, Маринина, Серов. В этой градации меня поразило бестрепетное отнесение к полукоммерческой литературе Сорокина и Пелевина. А я еще что-то в них ищу, может быть, мне просто близка какая-то гадость и нездоровье, которые сидят в этих книгах? Интересен и другой ответ того же самого мальчика. “А кто же идет в авангарде?” — “А все тот же Распутин в новом своём качестве”. Здесь мальчик стал рассказывать мне о последних рассказах В. Г.

Станислав Юрьевич Куняев подарил мне третий том своих мемуаров “Поэзия. Судьба. Россия”. Первый том был обжигающий. На третьем с подзаголовком “Шляхта и мы” (я прочёл это в журнальном варианте) очень верная надпись мне “Дорогой Сергей — прими это продолжение жизни”. В России настоящий поэт — это еще и мудрец. Надпись очень точная, я сейчас в своих “Дневниках” занимаюсь тем же, продолжаю то, что уже закончилось, и ради этого продолжения живу. Надо обязательно найти еще одно подобное интересное дело.

24 августа, суббота. Проснулся часа в три ночи и долго читал “Дневники” Мих. Кузмина. В них есть какая-то притягивающая сила чужого быта и личной жизни. Особенно когда нет своей. Какая прелесть это свободное хождение в гости, питье чая, свободное музицирование, игра с детьми.

28 августа, среда. В институте появилось объявление (“Гувернер мужчина до 40 лет требуется мальчику 9 лет, со знанием английского языка, образование педагогическое. Выезд во Францию с сентября по май месяц. Оплата 1200 у. е. в месяц. Агентство “Сарк Ко”, дальше шел адрес, куда надо обращаться). В связи с этим я уже давно, наблюдая за происходящим, замечаю, как сильно изменились привычки и образ жизни богатых людей. Это заметно не только по нашему телевидению, с его скачками лошадей и показом садовых участков. Можно сказать и по востребованности высокообразованной прислуги, как в этом случае.

29 августа, четверг. По почте домой и на адрес института мне приходит довольно много книг. Это и бывшие студенты, и старые знакомые, и просто люди, иногда выпустившие за свой счет первую книгу. Это не просто поиски читателя, такого дефицитного в наше время, но и обращение ко мне, как к человеку авторитетному. Вот прочтет ректор, задумается, восхитится, как-нибудь отзовется, лучше, конечно, публично, и с этого начнется у писателя слава… Люди думают, что слава и репутация приходят старыми путями, как в XIX веке, но всё нынче происходит по-другому. Здесь интересно отметить и иное: по мере того как книга всё меньше ценится в массах, она становится всё престижней в индивидуальном сознании. Каждый политический, даже мелкий, деятель, каждый бизнесмен, обладающий деньгами, каждая мелкая актрисуля, случайно переспавшая с великим режиссером, считают своим долгом выпустить какую-нибудь книгу о себе.

31 августа, суббота. Начал читать книгу мемуаров, вернее, отрывков и заметок, Георгия Свиридова “Музыка как судьба”. Эту книгу собрал племянник после его смерти, даже боюсь что-либо пока об этом писать. Будто прикоснулся к огню.

1 сентября, воскресенье. Принялся читать вторую книгу. Это Игорь Р. Шафаревич “Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России…” Книга невероятно интересная, потому что вполне научная, а не бранчливая и не антисемитская, хотя в существование такого термина вообще я не очень верю. Существует всегда определенная расовая отчужденность коренного народа от других народов, но не более. Особенно в России. Но все это, инаковость в глазах коренного населения быстро проходит, любопытство сменяется привыканием. Инородцу в чужой стране надо вести себя особенно деликатно. Когда он начинает чваниться своим богатством, своим талантом, своим умом и даже своей интеллигентностью, это всегда вызывает некоторое смущение. На это обращают внимание и говорят. Вначале я от этой книжки отказывался, как бы предполагая её развязное содержание, свойственное некоторым нашим патриотическим органам. Пока начал с 16-й главы — “Еврейские таланты”. Название главы достаточно иронично. В ней академик рассматривает практически три фигуры: Эйнштейна, Фрейда и Маркса. Ну, возможно, ещё и Ландау. Последний в книге Шафаревича также не выступает как лицо вполне объективное к русским научным кадрам.

Основная мысль — о вторичности так называемого “еврейского таланта”. Маркс, по мнению автора, стал писать свою победительную теорию лишь как обоснование своей же революционной и журналистской деятельности. Впрочем, как утверждает Шафаревич, Марксова теория наткнулась, как ледокол на торосы, на сегодняшний день. Маркс просто продемонстрировал свою национальную, врождённую революционность, а потом превратил её в теорию. Шафаревич также указывает на необходимость для “еврейского таланта” обязательно подпитываться на чужой почве, они мастера ассимилировать и превращать в “своё” даже и иногда не им принадлежащее. Среди математиков, соавторов Эйнштейна, был знаменитый французский физик и математик Пуанкаре, но основную формулу теории Эйнштейна вывел какой-то другой математик, с которым Эйнштейн находился в активной и упорной научной переписке. Вот цитата с 328-й стр.:

“…евреи как народ оказались лишенными творческого начала. Ещё в древней Иудее вся культурная деятельность была почти полностью подавлена единой целью: созданием этноцентрической религии, и позже вряд ли кто-либо может указать хоть какой-нибудь продукт именно еврейской культуры”. Ну, конечно, — тьма знаменитых скрипачей, но ни один из 30 великих скрипачей мира не живет в Израиле. Великое множество самых знаменитых и признаваемых во всем мире еврейских кинорежиссеров, но отсутствуют и еврейская кинематография, и еврейский театр, и даже знаменитый симфонический оркестр, который мог бы быть составлен из выходцев из российских оркестров.

Шафаревич, в отличие от Солженицына, который тоже совсем недавно издал книгу на сходную тему, — учёный, учёный очень крупный, и как учёный он тщательно проверяет свои данные, фильтрует их и в “кухню” запускает далеко не всё, что знает. В этом смысле очень любопытна его критика одной из последних статей В. В. Кожинова, в которой тот пользуется даже собственными, весьма фантастическими, догадками.

Шафаревич пишет о том, как на места вытесненных дворян и других образованных классов из местечек и сельских районов перемещалось еврейство, он ссылается при этом на знаменитую книгу Ю. Ларина (Лурье). Фамилия знакома еще и по очень молодой жене Бухарина Лариной, которая в самом начале перестройки издала свои мемуары. В её книге говорится, что до революции в маленьких городах и местечках России жило 2200 тысяч евреев, а сейчас (т. е. в 1926 г.) их там осталось только 800 тысяч. Жилищное строительство в 26-м году не велось, значит: столичную жилплощадь занимали эти переселенцы. Вспоминается Булгаков с его квартирным вопросом. Еще один вывод Шафаревича: еврейская талантливость выражается в их социальной роли.

Прочел я вечерком эту главу и тут же решил, что всех бедолаг-студентов независимо от того, русские они или евреи — а, пожалуй, большинство из них всё же русские, — которых я весною исключил за неуспеваемость, я опять приму в институт на месяц, дам последний шанс получить образование. Ни тетушка, ни мамаша их ведь не водили в музыкальные школы, не снабжали их репетиторами…

Во время праздника Дня города — это значит или сегодня, или вчера — у нас на Университете, возле метро, убили двадцатилетнего парня. Это молодежь возвращалась с каких-то гуляний, с площадки возле Университета, и около метро встретились две группы: скинхеды и байкеры. Надо сказать, что байкеры (их еще называют рокерами), мотоциклисты, — приверженцы евро-американской культуры: тяжелые мотоциклы, привычные шлягеры, ровные дороги, культ брутальности… На этот раз байкеров было много больше, человек 60–70. Скинхедов, как показало телевидение, человек 20. И вот с криками в защиту своей, так любимой ими, американской культуры, одетые в кожаную броню байкеры накинулись на скинхедов. Скинхеды — это всегда бритоголовые мальчишки, это совсем другой социальный уровень, когда нельзя купить дорогого мотоцикла, который подчас стоит дороже машины. Возникла потасовка, драка, убили пацана… Собственно, драка в России — вещь привычная, но здесь в глаза бросается не только разница социальных этажей, но и ясное отличие идеологий. Скинхеды-то, конечно, все русские, их и называет пресса “националами”. А почему “националы”, если русский человек просто хочет назвать себя русским? Байкеры, наверное, тоже русские, но какого-то другого духовного замеса. И это, конечно, еще не гражданская война, но я уже ощущаю ее запах. Белые и красные, белые и черные. Здесь цвета не обозначают национальность, если обозначают цвет кожи, то только цвет кожаной куртки.

13 сентября, пятница. Не могу обойти несколько последних телевизионных новостей. Похитили вице-президента “Лукойла”, прямо возле собственного подмосковного дома, пересадили в машину и куда-то увезли. “Лукойл”, не надеясь на власть, обещает чуть ли не 30 миллионов рублей за какие-нибудь сведения о похитителях и своем коллеге. Все эти новости воспринимаются в народе неоднозначно. С одной стороны, человека жалко, с другой — все богатые для народа такие же воры и бандиты, как их похитители. Похищают, убивают, преследуют исключительно из-за денег. Из любви и ревности в наше время уже не убивают. Так вот, есть надежда, что те, которые убивают и которых убивают, переколотят друг друга.

Другая новость связана с чеченскими боевиками, находящимися в Панкисском ущелье, в Грузии. Ситуация известная, с одной стороны — грузинская недоброжелательность к России и боязнь бессильной власти Шеварднадзе чеченцев, с другой — стремление показать себя государством. Все говорят о войне, которая, конечно, не произойдёт. Путин сделал заявление о том, что Россия предпримет “адекватные меры”. Я представлю себе: война с Грузией и, как в таких случаях положено, высылка и интернирование всех этнических грузин. Во время Второй мировой войны именно так поступили американцы по отношению ко всем этническим японцам, проживавшим в Америке. А что мы тогда будем делать с Кахи Бендукидзе?

15 сентября, воскресенье. Судят Э. Лимонова. Суд и причина суда ничтожны. Об этом очень хорошо и едко сказал в “Намедни” Парфенов. Нашли главного террориста и взрывника! Лимонов со своими ребятами готовился к вылазке в Казахстан: менять там режим. Показали четыре грязных автомата, которые, вроде бы по совету Лимонова, его ребята в Саратове купили. Показали маленькую Настю Лысогор, мою бывшую студентку, не забыв упомянуть, что разница между девочкой-панком и Лимоновым в 40 лет. Лимонов с какой-то нелепой и жалкой молодежной эспаньолкой.

В этот же день показали митинги антиглобалистов в Москве. Молодые люди, хорошие чистые лица, они хотят жить в обществе, где человек человеку друг и брат. Кто-то из ребят вспомнил о кодексе строителя коммунизма. Выступали ребята под красными знаменами с черными серпом и молотом, заключёнными в центре в круг. По масштабу этого выступления всё это невероятно. Какие же силы зреют и возникают под корочкой внешнего искусственного благоденствия. Но эти выступления — не лучший фон для судилища над Лимоновым.

17 сентября, вторник. Я очень рад, что мне удалось передать мою рубрику в “Труде” B. C. Это справедливо и для газеты лучше, потому что я всё пишу с налета, часто только заглянув в телевизор, а В. С. его смотрит весь день, любит и знает. Но теперь она в больнице, и мне приходится делать “мнение” за нее.

Для “Труда”:

“После непрекращающихся терактов в Грозном, после похищения вице-президента “Лукойла”, знавшего военные секреты, после всех крушений самолетов и взрывов на базарах, скандалов с выборами, обвинений в воровстве и мздоимстве, по поводу которых, не уставая, гудит телевизор и газетная пресса, судят главного виновного — всемирно известного писателя Лимонова. Судят, как всем понятно, “за намерения”, за какие-то мальчишеские фантазии, за мальчишескую страсть к старому оружию, а по сути — за жёсткие и справедливые слова, которые он говорит в своих книгах о режиме. Почти то же самое говорил обо всей этой дурной ситуации в своих “Намедни” Леонид Парфёнов. Он сказал также, что по этому поводу трусливо молчат наши писатели. Это же не измученный матом Сорокин! Но не молчат, естественно, коллеги Лимонова, молодые нацболы. В день оглашения обвинительного приговора их лидеру, которого несмелые власти судят подальше от Москвы, от прессы и общественности, в провинциальном Саратове, эта бесстрашная молодежь выстроила пикет на пустыре между Литературным институтом и Некрасовской библиотекой на Большой Бронной. Как раз напротив здания ГУИНа — главного управления исправительных наказаний. В руках у молодежи были красные флаги с серпом и молотом и лозунг “Свободам полный кирдык!” Что означает по огласовке тюркское слово “кирдык”, можно догадаться. Но это как бы мирный филологический отпор. Накануне с такими же флагами на Триумфальной площади было 600 человек такой же левой молодежи, 90 человек из них арестовали. И ничего эти ребята особенного не желают. Не хотят жизни при капитализме и уверяют, что, вопреки утверждению старших, “свобода”, “равенство” и “братство” — это хорошо, а “плохо” — это повышение цен и чубайтизация всей страны. Молодёжь определенно не хочет идти вместе”.

19 сентября, четверг. После вчерашнего давления сегодня первый раз в жизни себя поберег и на работу не пошел. Весь день читал, вернее, дочитал Шафаревича. Прекрасных и тщательно проверенных подробностей у него масса, но многое я если и не знаю, то чувствую, т. е. в выводах у меня нет ничего нового. Сделал довольно много пометок, и все потом разнесу по карточкам. Наибольшее впечатление на меня произвело одно простенькое рассуждение, когда Шафаревич начинает со стихов Гейне, а заканчивает разбором генезиса, который лежит в основании фашизма, стр. 208–209.

“Немцам внушалось, что они стадо ослов (перед этим Шафаревич приводит цитату из Гейне, где немец сравнивается с ослом. — С. Е.), опасное для соседей, так как по своей тупости способны растоптать нормальных людей. И это выплескивалось на талантливейший из западноевропейских народов, воинственный и сильный духом народ, гордый вплоть до самовозвеличивания. Ясно теперь, и без труда можно было предвидеть еще тогда, что эта линия поведения могла иметь лишь два исхода: либо немцам окончательно сломают хребет, либо их толкнут на отчаянную, безумную попытку сопротивления. Второй исход и реализовался, и это был, мне кажется, хотя и не единственный, но один из существенных факторов, породивших германский национал-социализм.

На эти чувства налагались непрерывные финансовые скандалы, опять с перевесом еврейских фамилий” (стр. 208).

Произвели также впечатление выписки, которые академик сделал из “художественно-документальных произведений”, написанных еврейскими авторами после войны. Здесь преобладает удивительная, какая-то нечеловеческая мстительность. Это другой мир, другая психология и другое воспитание. Как это все не похоже на русскую, да и просто европейскую психологию. Шафаревич цитирует один из самиздатовских журналов, в котором публиковался перевод некого документального повествования:

“В одном из них за № 15 (июль — сентябрь 1977 г.) приведена часть перевода (начало в № 9—13) произведения М. Элниса “Закаленные яростью”. Там рассказывается о созданной в 1945 г. в Западной Европе еврейской организации ДИН, имевшей целью месть немцам за преступления против евреев. Организация имела своих людей в военной администрации всех оккупирующих держав, снабжавших ДИН информацией, подложными документами и военной формой. Первая акция была направлена против тайной организации немецких подростков, припрятавших в лесу оружие, собиравшихся по ночам в лесу со знаменем у костра. 140 подростков были перебиты автоматами и гранатами. “…За что? Об этом надо спрашивать кого-то другого” (стр. 218).

Наконец, очень подробно и по-своему доказательно Шафаревич объяснил всё, что было связано с гибелью Еврейского антифашистского комитета. Я сам долго над всем этим размышлял, и та информация, которая все время шла в перестроечных средствах массовой информации, как-то не корреспондировалась с временем, которое я застал, и с тенденцией жизни. Здесь действительно было какое-то, как доказывает Шафаревич, противостояние почувствовавшего интернациональную силу ЕАК и государства. Но я повторяю вслед за автором:

“Власть, только что выигравшая страшную войну, чувствовала себя всесильной и не могла уступить. Но по всем ее действиям видно, с каким трудом (или страхом?) она шла на конфронтацию” (стр. 238).

Здесь все было по-другому, нежели раньше, при “обыкновенном” советском терроре. Шафаревич довольно развернуто всё это показывает, так же как показывает и “вину” этого ЕАК перед властью. Ребята стали играть по законам, по каким привыкла играть власть. И ещё новая мысль — власть как бы стеснялась или боялась бить по своим, потому что многие годы синонимом слову “еврей” было слово “коммунист”. М. Алигер: “Мы много плачем, слишком много стонем, / Но наш народ, огонь прошедший, чист, / Недаром слово “жид” всегда синоним / С святым, великим словом “коммунист”.

“Михоэлс, по-видимому, был убит агентами МГБ, причем официально его объявили жертвой транспортной аварии. Уже более 20 лет политическое устранение в СССР такой декорацией не обставлялось. Выяснилось, что Председателя Коминтерна Зиновьева или Председателя Совнаркома — наследника Ленина — Рыкова можно попросту расстрелять. А поступить так с актером Михоэлсом слишком опасно. Казалось бы, по поводу Михоэлса Сталин мог повторить свой вопрос: “А сколько дивизий у римского папы?” Но в какой-то другой иерархии Михоэлс оказался опаснее и весомее Рыкова” (стр. 239).

Но хватит об этом, мне самому уже эта тема надоела. Если бы не телевизор…

Утром я, конечно, полез в почтовый ящик, достал “Труд”, и, конечно, эта очень смелая редакция народной газеты не напечатала всей второй половины моего высказывания.

20 сентября, пятница. В Думе фракция “Вся Россия” вместе с СПС — Немцов и Хакамада — продавили мораторий на проведение общероссийских референдумов сроком на год и 4 месяца. Дело в том, что инициативная группа в Думе, состоящая из коммунистов, подготовила четыре вопроса к этому референдуму. То, что коммунисты собрали бы 2 миллиона голосов, необходимых для того, чтобы референдум состоялся, не вызывает сомнения. Вопросы довольно жёсткие. “Недра — собственность государства”. А это 72 миллиарда долларов, уходящих сейчас в руки новых “собственников”. “Зарплата при любой форме трудоустройства — не ниже прожиточного уровня”. Кстати, здесь же Зюганов объявил и этот самый прожиточный уровень: в провинции 1800 рублей, в Москве — 4000. Кажется, здесь ещё и вопрос о земле, и что-то четвёртое.

Вечером по НТВ состоялась передача “Свобода слова”. Зюганов, круглолицый Володин, представляющий “Единую Россию”, Хакамада — Союз правых сил, Юшенков, представляющий либералов, которые на этот раз объединились, и довольно принципиально, с коммунистами. Референдум — это один из главнейших инструментов волеизъявления! В передаче принимал также участие и демократ первой волны Юрий Афанасьев. Мне кажется, что Юрия Афанасьева, придумавшего в свое время понятие “агрессивное большинство”, пригласили в передачу для поддержки молодых, уже давно сделавших понятие парламентской демократии и сам парламентаризм средством наживы, а он взял и их не поддержал. Это совсем не означало, что он за коммунистов. Всё это надо было видеть, чтобы понять, как вёлся этот спор и к каким подтасовкам прибегали Хакамада и Володин. В конце передачи, как всегда, был выслушан “глас народа”. На этот раз взяли молодых, и эти молодые практически единогласно закопали либералов. Если бы эту передачу посмотрело всё население России, она бы могла иметь революционное значение.

27 сентября, пятница. Вчера вышла “Литературка” с большой подборкой по поводу всё того же памятника Дзержинскому. Категоричней всех высказались Марк Розовский и Илья Глазунов. Последний справедливо заметил, что надо бы восстановить памятник Александру Третьему, стоявший у храма Христа Спасителя, и памятник Александру Второму в Кремле. Вспомнил Глазунов и о фонтане, стоявшем на площади. Я тоже помню этот фонтан, он теперь на Ленинском проспекте у здания Академии наук. Замыкает всю подборку мое выступление. Я его наговорил по телефону с ходу и, как всегда, слишком горячо.

“Вообще, ни одного памятника я никогда бы не снимал. Потом у человека, в зависимости от его убеждений, понимания истории, идеологии, всегда будет возможность показать сыну и сказать: “Вот стоит великий человек” или “Вот стоит человек, на которого нужно плюнуть”. Это всегда поразительно действует, оживляет наш город.

Второе. Сейчас на фоне того удивительного разбоя и бандитизма, царящих в стране, напоминание о человеке, который что-то мог сделать, уже очень много значит. При виде Дзержинского власть задумается над тем, каким образом у неё хватают представителя крупнейшей нефтяной компании и спокойно увозят в неизвестном направлении. Думаю, Дзержинский навёл бы порядок в Москве в течение двух недель”.

Кстати, об этом самом порядке. Появилось известие, что этого самого вице-президента “Лукойла” Сергея Кукуру освободили. Вроде бы он просто оказался перед воротами своего загородного, во Внукове, дома, возле которого его похитили. Перед этим “Лукойл” обещал 1 миллион долларов за какие-либо достоверные известия о своем вице-президенте. Также возникли сведения, что на телефон компании вышли похитители или те, кто себя таковыми называет, и попросили выкуп — три миллиона долларов и три миллиона евро. Тем не менее Кукура оказался у своих ворот безо всякого выкупа. Перед этим телевидение опять, наверное, наврало, что месячная зарплата Кукуры достигала одного или двух с лишним миллионов долларов и что личное состояние этого чиновника очень велико. По сведениям от похищенного, его держали в деревенском доме с мешком на голове. Кто же его похитил и кто освободил? Его ли собственные товарищи, или товарищи пришлые, или сами похитители?

В связи с этим Володя Харлов рассказал мне историю, которую поведала ему его клиентка. У нее похитили дорогую, просто драгоценную машину с различными наворотами и с очень высокой степенью защиты: много разных противоугонных устройств и чуть ли не космический пеленг. Дама вызвала милицию, составили протокол, целую неделю искали. Потом похитители позвонили ей по домашнему телефону и предложили ей выкупить машину. Дама, естественно, согласилась на выкуп. Каково же было её удивление, когда в виде “посредника” к ней явился всё тот же участковый уполномоченный, который ещё неделю назад старательно составлял протокол о хищении этой дорогой машины.

29 сентября, воскресенье. Вернулся довольно рано и бессмысленно провел время при телевизоре. Всё то же: выборы в Красноярске, русские националисты, пожар в подмосковных торфяниках, решение мэра восстановить памятник. И ещё: все сегодня взялись за русскую державную партию, во главе которой стоит Боря Миронов. По телевизору передали его речь на учредительном съезде, тем самым навербовав в партию новых сторонников. Основная мысль бывшего министра печати такова: везде засилье евреев. Он облёк её в такую словесную конструкцию: “я не буду говорить вам о засилье евреев…” Но в его конструкции прозвучало слово “жид”. Это-то, как слово сакральное, и вызвало основной протест.

7 октября, понедельник. Получил огромное интервью (газета напечатала лишь первую часть), которое А. Проханов взял в Лондоне у Березовского, имеют значение, конечно, и те несколько фраз, в которых Проханов описывает дворец, где живет бывший член-корреспондент РАН, и остров. Тем не менее отношение Саши Проханова к интервьюируемому, которого он в своей газете много раз гнобил, самое почтительное. Это особое свойство русского писателя, как бы укрощающего свой воинствующий дух при запахе больших денег. Березовский в этом интервью предстаёт почти как некий праведник. Оно так и бывает, когда человек начинает оперировать чисто результативными понятиями. И хотя он один раз говорит, что в начале перестройки занимался тем бизнесом, который называется спекуляцией, — я думаю, что эта акция хорошо оплачивалась, — в его высказываниях виден некий поворот к компартии, в частности к Зюганову, который в наше время не самый главный враг, ведь он просит нечто социальное и нечто для всех необходимое. Главный враг теперь — это власть спецслужб, которые отстреливают всех. Насколько прав в этих своих высказываниях Березовский, не знаю. Спецслужбы в любом государстве имеют огромное значение, в разных государствах они работают в различных декорациях.

Страна сейчас отмечает с большой, но производящей видимость скромной, помпой пятидесятилетие со дня рождения президента. Телевизор не может утерпеть, чтобы не сделать различного рода намёки. Вчера рассказывал о жизненном пути Путина Млечин, из его рассказа стало ясно, что явление Владимира Путина на Олимпе внешне довольно случайно. Правда, божественные силы живут по своим законам — по телевидению в благодарном хоре показали и нового губернатора Красноярска Хлопонина. В деле Хлопонина, которого президент на один день назначил исполняющим обязанности губернатора, т. е. дал ему административный ресурс, в этом деле многое для меня неприемлемо. Мне кажется, что в эти дни пора отмечать день крушения всех демократических надежд России. Я отчетливо представляю, что в своё время с таких же маленьких, казалось бы, фактов началась узурпация и присвоение власти в сталинскую эпоху.

9 октября, среда. Утром взял “Литгазету”. По почерку сразу определил Виктора Широкого, так виртуозно, только перелистав книгу, может писать лишь он.

“Сергей Есин. На рубеже веков. Дневник ректора. М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2002. — 636 с: илл. — (Эпохи и судьбы).

“Чуть ли не важнейшее книжное событие — наконец-то вышли “Дневники” Сергея Есина, ранее напечатанные в периодике фрагментами, выборочно, многократно отрецензированные и цитируемые. Три года жизни известного писателя, драматурга, публициста, ректора Литинститута и — в немалой степени — Читателя, Гражданина являют некий “бульонный кубик” Времени, концентрированно сообщая собеседнику-читателю правду об обществе и себе. Настоятельная потребность высказаться вызвала к жизни книгу, которая стала нравственным камертоном эпохи”.

Вечером, под дождём, пошёл в Думу. Я определённо раб своего слова — обещал быть на “Парламентском часе”, посвящённом теме семьи. Хотел было, чтобы наш шофер Паша подвёз меня, но Паша, оказывается, в силу того что я обещал ему поехать домой своим ходом, оказался уже зарезервированным родителями для перевозки картошки. О времена, о производственные нравы!