Выбраные места из дневника 2002 года

Квартира Горького, которая видела такую бездну людей, тоже заплывает современными постройками. Нужна охранная зона, нужно понимание того, что все заводы, вся современная техника, её свершения — всё это со временем уйдет и испарится. А горьковская планета еще долго будет вращаться вокруг этих мест и сверкать. В музее предложили некий новый принцип показа экспозиции. Горьковская актриса играла актрису МХАТа того времени Цветкову, которая много раз бывала и жила в этом доме. Как прием — это грандиозно, но текст не до конца продуман, здесь нужна еще драматургия, надо играть саму личность актрисы.

Вечером пытался не пойти в театр на спектакль “На дне”. Но в конечном итоге оказался в новом Театре комедии — на спектакле, поставленном моим московским знакомцем Валерием Беляковичем. В антракте стали спорить: Горький это или не Горький. Наши московские литературоведы уверяли, что не Горький, им мешали куски, которые Белякович внес в пьесу из черновых вариантов, и отрывки из его ранних романтических произведений. Пугало всех и оформление, то же, что и в театре на Юго-Западе: нары, стоящие в ряд, и пар, который поддают под сцену. Но общая картина спектакля вылилась в какой-то эмоциональный крик. Молодежь всё воспринимала с интересом. Что может помешать Горькому? Он победит только в том случае, если ему предоставят свободу. Кстати: я много думал о самой внутренней стати Горького — конечно, он протестант, диссидент, я бы сказал — анархист, не любит позитивный мир, этот позитивный хорошо бы разрушить, чтобы потом его описать.

28 марта, четверг. Конференция состоялась в Кремле, в бывшем дворце губернатора, который уже лет 8—10, как переоборудован под художественный музей.

Как ни странно, в конференции больше заинтересованы иностранцы, чем мы, только одних японцев было 8 человек. Наши исследуют, в основном, мелкие проблемы, много занимаются архивом. Отдельных выступлений я даже просто так и не понял — было очень скучно. А вот немец Кнегге Армен сразу поставил проблему “новый или вечный Горький”, вопрос о реинтерпретации личности и творчества писателя. Меня его сообщение обожгло: точный отсчет шел не от “Матери” и “первого пролетарского писателя”, хотя и это имеет значение, а от специфики творчества, от бунтарства, от его бездельников, бичей, и пора закрывать — здесь я уже не могу понять, где Кнегге, а где я сам, — и пора закрывать мелочи его биографии, социалист ли он, или вечно сомневающийся. Кстати, не нужно забывать, что Екатерина Павловна, его жена, была убежденной эсеркой.

Мое сообщение пошло в виде приветствия вначале. Я говорил, что приветствие — не мой жанр, но зал слушал с огромным вниманием, и я это чувствовал, пока выступал. Твердо решил из этого доклада, добавив цитат из моих студентов, сделать большую статью для “Литгазеты”. Завтра самый интересный, секционный день, но, к сожалению, я вынужден уехать. Поэтому при встрече с губернатором я обязательно выскажу мысль о необходимости поддержки такой неповторимой величины, как Горький, — всегда и в любое время.

Разговор за обедом с Марфой Максимовной Пешковой. Бывают моменты, когда довольно долго молчавший человек прорывается.

Я начал с того, что мы с ней так долго жили на одной и той же улице — Малой Никитской, потом Качалова, потом опять Малой Никитской. Я только умышленно утаил, что она жила в знаменитом горьковском особняке, а я — в 18-метровой комнате, выгороженной от вестибюля. Я еще мальчиком помню тот дом с наглухо забитым поверх знаменитой кованой решетки забором. Меня всегда волновало — что там, как там, в особняке Рябушинского, творилась жизнь. Марфа Максимовна была замужем, как известно, за сыном Л. П. Берии. Я, естественно, не сказал, что ордер на арест моего отца был подписан лично Л. П. Зато сказал, что видел Берию живого и достаточно близко несколько раз. Рассказал, в частности, эпизод, когда весною, где-то в 50-м году, мы играли в мяч на небольшой площадочке возле Дома звукозаписи. Вся эта охрана с поднятыми вверх воротниками нас хорошо знала, и поэтому мы не представляли для них никакой опасности. Но когда я случайно повернулся, то увидел: угловое окно бывшего литвиновского особняка открыто, и человек с портрета, в пенсне, смотрит на играющих детей.

В ответ на эту откровенность Марфа Максимовна тоже что-то рассказала о жизни деда и своей семьи. С легкой руки Берберовой, которую в свое время как бы выдворили из дома Горького в Италию (и, кстати, вместе с Ходасевичем), возникла легенда о Максиме как сыне-бездельнике. К Берберовой Горького ревновала Андреева, а Максиму выпала миссия сказать этой супружеской чете, что им пора сменить местожительство. Так вот, о легенде. Во-первых, Максим был кем-то вроде секретаря и дипкурьера при отце. Отец очень часто посылал его с гостями в путешествие по Италии, а во-вторых, будто бы было дано Максиму, всегда сочувствующему большевикам и левым течениям, особое поручение Ленина — быть рядом с отцом. Второй для меня неожиданностью оказалось известие о том, что Горький очень мало жил в Москве, в знаменитом своем особняке. Его дни, в основном, проходили на даче, в тех известных Горках-10, где потом жил Ельцин. У Горького был даже особый свой чемоданчик, с которым он ездил с дачи в Москву. В нем он возил книги. Умер он также на даче. На ней долго была мемориальная доска. Потом она исчезла, и дача превратилась в профилакторий для высокопоставленных партийцев. Еще существовал какой-то мемориал — затем всё пропало. Большая часть вещей ушла во второй музей Горького, на Поварской.

Максима не любил Сталин. Максим, уже в СССР, очень часто ездил вместо Горького, которого приглашали в колхозы и другие места, и был там как бы “глазами писателя”. Вот тут его и начали спаивать. Вроде бы принимал в этом участие и секретарь Горького Крюков. А Максим, видимо, слишком много давал точной информации отцу.

По городу. Два часа ходил по городу, по центральной улице, которая у них называется, кажется, Покровской. Город действительно может очаровать своей вычурностью и непосредственностью — он весь как русский характер. Видно, какое огромное количество денег и труда вогнали в этот город прежние поколения и как комфортно и свободно здесь жили.

Много молодежи, бросается в глаза, что нет таких повальных разговоров по мобильным телефонам, как в Москве. Возле Оперного театра довольно одиноко и неухоженно расположился памятник Добролюбову, а почти напротив него — памятник Свердлову, он отсюда. В нескольких шагах от памятника большая памятная вывеска некой мастерской Свердлова, в которой делались печати, штампы и, кажется, там же находилась и типография. Стоит дата — 1861 г. В революцию шли только сыновья обеспеченных родителей. На Оперном театре афиша: 6 марта приезжает Алла, тут же вывешены и расценки концерта знаменитой певицы — с первого по десятый ряд по четыре с половиной тысячи рублей за место. Искусство воистину принадлежит народу, и теперь народу ничего не остается, как заводить свое собственное искусство, может быть, это и к лучшему.

Встреча с губернатором Ходаревым.

Тот же самый, полюбившийся мне Кнегге Армен, профессорствующий в университете в Киле, рассказал, что в свое время побывал на встрече с губернатором Немцовым. Судя по всему, Немцов несколько удивил его своей раскованностью, которую Кнегге квалифицирует почти как развязность. Я отмечаю этот эпизод потому, что имя Немцова Геннадий Максимович Ходарев упомянул примерно в таком контексте: “Немцов принимал от меня область (а Ходарев был первым секретарем обкома), входившую в первую пятерку по доходам и уровню жизни в СССР. А сейчас область занимает 44-е место по этим показателям”.

Ходарев выглядит значительно лучше, чем его показывают на телевидении. В нем много жизненной энергии, он коротко подстрижен; кстати, он сказал, что вернулся на этот пост исключительно из-за Немцова, чтобы не дать тому окончательно погубить город и область, которые считает детищем своей жизни. Говорил губернатор о большой смертности: до 30 тысяч человек умирает в год. Это много. Прожиточный минимум в области — 1400 руб., около четверти населения колеблется в этом пределе, половина — за чертой бедности. Большое количество предприятий ушло в офшор, т. е. не платит области налоги. Судя по всему, так же стремится поступить бывший ГАЗ, владельцем которого стал “Сибирский алюминий”. Политика Ходарева заключается в том, чтобы вернуть неплательщиков.

29 марта, пятница. Вот пишу и пишу, а о главном умалчиваю, на самом деле все время обеспокоен положением дел в Израиле. Начавшееся несколько недель назад противостояние палестинцев и израильтян переросло в войну. Ночью взяли бункер Арафата, и практически он сейчас под арестом. До этого была целая серия терактов, когда смертники-палестинцы, среди которых есть и женщины, взрывают кафе, устраивают взрывы на остановках транспорта и в автобусах. Мне кажется, что все это очень и очень серьезно. Мир, потревоженный в одной стране, в первую очередь в Афганистане, детонирует в другой — в Палестине. Энергия перетекает. Здесь не только борьба за права коренного народа и веру, но и протест против уровня и образа жизни, предложенных в первую очередь Америкой. В известной мере это все направлено против США. Сейчас израильтяне ввели на территорию автономии много танков, но собери они всё оружие на свете в эти места, по-прежнему жить они уже не будут. Израиль превратится в зону страха. Арабы объединены общей справедливой идеей и своей молодой кровью.

Наконец-то вышла моя книжка “Попутные мысли”. Тираж крохотный, но посмотрим, что из этого получится. Вечером показал книжку B. C., а потом мы долго говорили о моих дневниках. Не мое это изобретение — печатать дневники по мере их написания. Я достал с полки дневники Достоевского — здесь другой, не камерный размах, но точно так же писатель не пишет своего, очень личного, а лишь политический и общественный фон. Мои живые и действующие герои — это лишь персонажи вокруг, попытка придать политике видимость беллетристики. Она ведь тоже бывает разная. Отчетливо сознаю, что такой дневник можно писать лишь на моем месте или месте очень похожем.

Вечером в свою передачу “Глас народа” Савик Шустер пригласил Зюганова, Немцова, Губенко. Это главные действующие лица, был еще молодой человек со стремительным желанием облизать президента, фамилия его типа Володин. Передача была посвящена двухлетию Путина у власти. Путин сам сейчас отдыхает на Байкале, катается на лыжах и ведет умные переговоры с сибирскими учеными. Телевидение с энтузиазмом, как если бы царь встретился с волостными старшинами, докладывает об этом. Но что они могут ему посоветовать? Сменить режим? Сменить в государстве или хотя бы скорректировать форму собственности? Национализировать собственность олигархов? Но с чьей поддержки пришел Путин к власти? Кстати, утром или накануне я видел по ТВ Глеба Павловского, который уверял, что Путин сейчас лидер нации. Глеб Павловский — большая Берта режима, его последний резерв.

О передаче. Это был, конечно, разгром правых сил во главе с Немцовым. Если бы не возраст Губенко и Зюганова, время-то молодых! Губенко цитировал монолог царя Бориса, обращенный к сыну. Здесь о советчиках, об армии, о “царском слове”. Оценки, которые давали, как в школе, Путину, балансировали от тройки до четырех с плюсом. Интересно говорил Саша Ципко, мой старый знакомый по земскому движению: что от Путина ожидали личной безопасности, уничтожения коррупции, изменения курса в экономике. Ничего этого не произошло. Страна, взятая в аренду.

30 марта, суббота. В 19-часовых “Вестях” передали о гибели американского многоразового космического корабля “Шатл”. Погибло семь или шесть космонавтов, среди них парень из Израиля. Американцы делают так же, как в свое время и мы — космонавт-болгарин, космонавт-монгол. У американцев космонавт-израильтянин. Как передали, полковник или подполковник израильской армии был одним из лучших летчиков ВВС, в свое время в Ираке принимал участие в воздушном налете на атомный центр, потом участвовал в знаменитой операции в Ливии. Всех жалко. Это тот случай, когда скорбит все человечество. Но Америка слишком часто начала давать нам примеры мировых телевизионных катастроф. Только что, так же как и долгий трагический полет “Шатла” в атмосфере, когда сверкающий корабль осыпался сверкающим расплавом и человеческими жизнями, мы запретно-трагически наблюдали разрушение двух зданий Всемирного торгового центра. В этом всемирно-американском несчастье, случившемся накануне новой американской атаки на Иран, в этой гибели американской команды с американским летчиком на борту, при этом противостоянии Ирак — Израиль видится что-то тревожно-мистическое.

1 апреля, понедельник. Из воспоминаний еще воскресенья. Как-то совсем недавно подсчитали: если ехать из Обнинска домой по Киевскому шоссе, можно насчитать больше пятидесяти — только по одной стороне, правой, — памятных мест, где произошли аварии с человеческими жертвами. Но это лишь внешняя сторона дела, мы научились ритуалами окружать и смерть, и жизнь, но вот с самой ценностью жизни, как проявлением общего, дело обстоит совсем по-другому. Почти на подъезде к Пахре произошла дорожная авария. Человек, которого, видимо, сбила машина, лежит на асфальте, дорожники поставили оградительные тумбы, возник затор; и вот, несмотря на эту самую жертву, лежащую на земле, кто-то из автомобилистов пытается протиснуться через ограждение, без очереди, рядом с лежащим, мешая врачам и милиционерам, прут и прут. Это не моя жизнь, не моя смерть, я еще готов погоревать, если так положено, над своими близкими, но коли не мое, то вперед, вперед.

3 апреля, среда. В Думе все правые фракции объединились и лишили коммунистов всех традиционных комитетов. По сути дела — это государственный переворот. Два года назад именно в такой пропорции комитеты были разделены с согласия все тех же партий, и с тех же самых пор думский состав не изменился. Почему же тогда, встает вопрос, правые партии были согласны на такой раздел. Во-первых, это, конечно, и тогда и сейчас произошло с молчаливого одобрения и согласия президента и, во-вторых, потому, что нужно было пробивать бюджет, за который коммунисты проголосовали, пойдя на компромисс. Время для перестановки выбрано очень точно — цены на нефть повышаются и, следовательно, можно ожидать временной социальной стабильности. Буржуазия действовала нагло, решительно и без сантиментов. Диалектически это означает, что теперь правые партии взяли на себя ответственность за страну. Теперь народ остался один на один с буржуазией. Дойдет ли до него, что власть зависит от выбора. Но мы уже знаем, что без партии народ — это мягкая и податливая масса. Иллюзии относительно Путина исчезают. Есть мнение, что все это продолжение действий “семьи”, выходцем из которой Путин и являлся. Ученик Собчака. Можно также предположить, что в процессе участвует и Борис Абрамович Березовский, который ведь поклялся убрать Путина. Он своего добьется.

Один из наших охранников рассказал следующее. Они, а это высшие офицеры в звании полковников, подполковников и майоров, уже два месяца участвуют в подготовке к параду. В этом году все каре будут сформированы из офицеров. В армии настолько низка строевая да и вообще подготовка, что начальство не рискует вывести обычные части. Три-пять тысяч высокооплачиваемых людей будут имитировать солдат! О, если бы об этом узнали все налогоплательщики.

4 апреля, четверг. Утром прочел выступление Игоря Петровича Золотусского на пленуме Союза кинематографистов. Это большое разгромное выступление против сегодняшней интеллигенции, вернее, против ее элиты. Он упрекает ее в забвении интересов народа и в любви к власти и материальным выгодам. Много в этом выступлении отведено понятию свободы. Поразила одна цитата, которая буквально обожгла меня своей близостью к тому, о чем постоянно думал, и уже давно, я сам. “Георгий Федотов еще в 20-е годы писал, что после падения коммунизма идеалом интеллигенции станет мещанский идеал”. В своем выступлении Игорь Петрович вспомнил даже “Вехи”. Хорошее, толковое выступление, но почему-то подумалось, что обо всем этом целый ряд писателей говорили еще 8—10 лет назад, предостерегали от этой всеобщей и излишней свободы, отмечали, что оголтелым “свободолюбием” отличались вполне определенные писатели, вполне определенные писатели раскачивали наш Союз писателей, и вполне определенные критики и режиссеры так же раскачивали Союз кинематографистов. А сейчас мы обо всем этом плачем, говорим о необходимости идти вслед за историей России, не пытаясь вычеркнуть из этой истории ни одной страницы. Но когда мы об этом же самом говорили в свое время, то мы были антисемитами, нас бранили “патриотами” и коммуняками.

Был у Сережи Кондратова — отвозил ему свою новую книжку. Говорили о многом: политике, о налогах, о 13 процентах. “Одно сейчас бесспорно, — говорил Сережа, — все перестали давать деньги в конвертах”. По его мнению, это оживит экономику. Может быть, действительно всё не так плохо?

С невероятным тихим упорством израильтяне продолжают расправляться с Палестинской автономией. Спрятанные за броней тяжелых танков израильтяне “утюжат” арабские города. Арафат изолирован в бункере своей резиденции. С пленительным ощущением безнаказанности израильтяне перекрыли все щели для журналистов и телевидения. Вот, кстати, образец, как надо бы поступать и в Чечне. Россия отозвала своего специального представителя, которому израильтяне не позволили встретиться с Арафатом.

В Думе меняют таблички на кабинетах начальников. Самое интересное, что к председателям комитетов претензий никаких не возникало. Глазьев, Лукьянов, Маслюков — все это люди очень высокой квалификации. Но все это люди социально ориентированные. Возникла дилемма: правительство устраивает спикер Селезнев, человек широкий и взвешенный, в известной мере он является как бы символам политической широты, а его товарищи по компартии настаивают на его уходе. Я отчетливо сознаю, что уход Селезнева мог бы вызвать политический кризис. Жириновский, который знает все, говорит, что никуда Селезнев не уйдет, не сможет расстаться со своей дачей в Серебряном бору и с “мигалкой”.

Сегодня “ушла” госпожа Нарусова. Фонд немецкой помощи людям, которые в войну работали на немцев, т. е. угнанным в Германию, сегодня передали в ведение Починка.

6 апреля, суббота. Вечером начал читать книжку Н. И. Дикушиной “Александр Фадеев. Письма и документы”. Я очень рад, конечно, что эта книга вышла у нас в институте и что я помогал доставать на нее грант. Я не скажу, что Фадеев встает здесь для меня в новом свете, скорее наоборот, возникает большее ощущение его расплаты за собственную судьбу. Сами письма и документы, отобранные, разысканные и откомментированные Ниной Ивановной с педантичной любовью и воодушевлением, складываются в удивительную картину.

Особое место занимают письма к Ангелине Осиповне Степановой — это поразительная по непривычному накалу нежности и заботы лирика. Видно, что в момент их написания А. А. испытывал некую почти физиологическую и пристрастную нежность — это письма не литератора, а вечного мужа и вечного возлюбленного. Как он только успевал делать это среди своей работы, полной говорения, диктовок и письма! Нет ответных писем Степановой, которая ныне уже покойная, а есть письма многих и многих отдельных знаменитых и незнаменитых персонажей литературы. Правда, мы помним ее переписку с Эрдманом, который был влюблен в нее и в которого она была влюблена.

Второй слой писем — это “реабилитационные письма” последних лет, где А. А. с блеском и литературным талантом отбивал у власти реабилитированных коллег, друзей, старых знакомых. Только зная, как я, советскую догматическую систему изнутри, понимаешь это удивительное мастерство крупнейшего чиновника и писателя писать в поле привычных для советских чиновников образов и системы доказательств. Он талантливо сплетает свои запоздалые панегирики из старых подлинных воспоминаний, верности убеждений своих протеже, примеров из их биографий. Он будто боится кому-нибудь отказать. Он, властный чиновник, хочет быть первым и основным просителем за этих незаконно страждущих.

Но здесь же есть очень интересные письма, свидетельствующие о приоритете его знакомых и друзей или о разнообразии обращенных к нему просьб. Он, например, пишет: “Председателю Совета Министров СССР товарищу Булганину Н. А. Прошу Вас дать указание о прикреплении к первой поликлинике 4-го управления Министерства здравоохранения (так называемой “кремлевской”) писателя Маршака Самуила Яковлевича”.

Самые поразительные — это письма Пастернака Б. Л. Они большие, написаны настоящим поэтом, здесь яркость стиля и энергия. Кажется, у Фадеева и Пастернака были не самые ровные отношения. В этих письмах Пастернака чувствуется, как мне кажется, отработанное и застарелое презрение, но тем не менее все они посвящены какой-то просьбе, даже комплексу просьб. Поэт расчетливо и прозорливо ведет свои материальные и издательские дела. Дружба льва и тигра. Кажется, о чем-то подобном писал в своих воспоминаниях Вася Ливанов.

На этом пока чтение прекращаю, впереди у меня раздел, посвященный переписке Фадеева и Твардовского.

7 апреля, воскресенье. В последней “Литгазете” напечатано открытое письмо Лимонова к министру культуры Швыдкому. Если уж кому-либо и завидовать из современных русских писателей — то Лимонову; какой талант, какая ярость, какая открытость и какая судьба. Письмо яростное и точное. Гениальность Эдуарда Вениаминовича выразилась уже и в том, что он своей мишенью выбрал Швыдкого. Для министра это очень неприятный текст. Он открывается обращением: “Уважаемый господин Министр культуры!” О сути, в чем его обвиняют, я не пишу, для меня новое — только одно: “попытка организации вооруженного формирования, чтобы потом вторгнуться в республику Казахстан”. Глупость все это. Но вот потрясающие последние пассажи этого письма. “Я понимаю, — пишет Лимонов, — что идеалом писателя для российского государства образца 2002 года служит Жванецкий, а его украденный джип — потеря для культуры России, но я хочу, чтобы Министерство и Вы лично предприняли усилия для моего освобождения”.

Стиль самодостаточного писателя — умение говорить с властителями мира на равных. По крайней мере, у писателя больше шансов остаться в энциклопедии и уж особенно в памяти народной, чем у телевизионного ведущего и послушного министра.

“Прошу Вас обратиться к президенту Путину, к господину Патрушеву и господину Устинову и как министр культуры объяснить им… Объясните Вашим товарищам министрам, господин Министр, что я не Жванецкий, что меня будут изучать в школе и университетах рядом с Хлебниковым и Достоевским”. Браво! Господин министр теперь узнал, что его обязанность не просто тусоваться и заботиться о канале “Культура” — он, голубчик, отвечает не только за библиотеки и кинотеатры, но и за всю культуру.

8 апреля, понедельник. Вечером немного посидел над “Сказками” и читал переписку Фадеева. Мы, конечно, выпустили грандиозную книгу, здесь не только новый Фадеев, но и новая русская литература. Писатели, даже самого первого ряда, поразительно и грандиозно чего-то все время просят у своего принципала. Огромное впечатление на меня произвело письмо Пастернака:

“…Два года тому назад издательство “Искусство” заключило со мной договор на выпуск собрания моих шекспировских переводов. Если это возможно, мне хотелось бы, чтобы они их все-таки издали, и 30 тыс(яч) недоплаченных, которые я бы получил при выходе собрания. Сейчас я для Детгиза перевел “Короля Лира”. Может быть, они включили бы его в собрание” (260,1).

Дальше — больше.

“По поводу того же автора в Гослитиздате. У них после ухода Чагина осталась неизданной хроника “Король Генрих Четвертый”. По-моему, это первый раз, что Фальстаф понятен и смешон — спроси Маршака, он однажды слышал отрывки в ВТО. Мне очень бы хотелось, чтобы они издали перевод. Он оплачен и пропадает у них в рукописи. Кроме того, если бы работа оказалась удовлетворительной, не приобрел ли бы Головенченко и не издал ли бы только что сделанного “Короля Лира”?” (260,2).

Я, конечно, очень люблю Пастернака. Но каким он умудряется быть разным! Завтра обязательно эти письма почитаю ребятам. В искусство писателя, видимо, входит и искусство просить.

“У меня нет никаких притязаний на вновь вводимые высшие тарифы. Я не Сельвинский, не Твардовский, не Лозинский и не Маршак. Но в пределе старых расценок, остающихся для большей части членов союза, мне бы хотелось, выражаясь высоким слогом, видеть плоды своих трудов напечатанными и извлекать из них пользу. Все это, разумеется, если ты считаешь эти пожелания справедливыми и они не противоречат твоим убеждениям” (260,3). К Пастернаку я еще, видимо, вернусь по мере пролистывания книжки.

Доблестные писатели самого первого ряда отчаянно славят “Молодую гвардию”. Конечно, в этом есть некоторая магия времени, но большим писателям ясно, что не все главы там написаны одинаково равноценно. Масса и скучнятины, и вещей служебных. Ну, и опять Пастернак, Сталин уже умер. Но ничего не предвещает изменения в режиме и в положении Фадеева.

Впрочем, писатели — существа странные, это талантливейшие самопровокаторы. Они, как актеры, возбуждают к себе любовь, перед тем как выйти на сцену, чтобы провести сцену с Офелией.

“Дорогой Саша!

Когда я прочел в “Правде” твою статью “О гуманизме Сталина”, мне захотелось написать тебе. Мне подумалось, что облегчение от чувств, теснящихся во мне всю последнюю неделю, я мог бы найти в письме к тебе.

Как поразительна была сломившая все границы очевидность этого величия и его необозримость! Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа”. (284,1).

Я приведу ребятам в качестве примера и письмо писателя М. Ильина от ноября 53 г.

Что на самом деле думает писатель? Но чтобы он ни думал, даже сравнивать, даже просить надо, не выходя из пространства культур и здравого смысла. Ильин читает “Молодую гвардию”, но перед этим он, видите ли, прочитал “Пармскую обитель”, в том числе прочитал и знаменитые первые главы о битве при Ватерлоо. Ну что же, главы действительно знамениты, и, возможно, что им мы обязаны поразительным батализмом Толстого. Об этом я еще писал в одной из своих курсовых работ. Может быть, поэтому хорошо знаю роман и его героев.

“И вот, читая Вашу книгу, я невольно сопоставил с Фабрицио дель Донго Сережу Тюленина, которого тоже не хотели принимать всерьез, которого тоже не хотели брать в солдаты и который все-таки сумел добыть стоящую винтовку и принять участие в настоящем бою.

У Стендаля реализм — обескрыленный, свалившаяся в грязь романтика.

У Вас — реализм, обретающий крылья в романтике героической борьбы. Две разные эпохи: эпоха падения у Стендаля, эпоха взлета у Вас. И в этом, вероятно, одна из причин того подъема, с которым написана Ваша книга” (287–288).

16 апреля, вторник. Наконец-то я понял, как извлекаются проценты роста российского товарооборота. Утром в 9.00 я ходил в ведомство Грефа по поводу реконструкции здания. В свою очередь, в этом огромном доме, занимающем целый квартал за кинотеатром “Москва”, идет перестройка. До нужного мне отдела добирался через двор, на котором кипит стройка. В основном здесь турецкие рабочие. Это показательно: мы все время говорим о поддержке российского предпринимателя, а ведомство главного экономиста страны строят чужие рабочие. Так вот, во время длинного перехода через двор у меня мелькнула такая лукавая мысль: готовя очередную победную справку для президента, Греф выглядывает в окно и обозревает стройку во дворе: как там идут дела? И вот если он видит, что по двору ходят десять рабочих и два подъемных крана поднимают грузы, значит, 10 % прироста, а если рабочих семь или девять, а кран лишь один, то 8 %.

1 мая, среда. В шесть утра поставил градусник, температура 36,1, но слабость, и все плывет. Не вставая с постели, принялся читать конкурсные рукописи. Очень много девочек, и с первой же рукописи мне не повезло. Утром все время по телевизору ждал парад или демонстрацию, а потом вспомнил, что время поменялось, и сегодня празднуют праздник огородной необходимости. Парад состоится лишь девятого мая. Уже объявили, что не будет ни ветеранов, ни техники. Вместо парада по телевизору показали “Весну на Заречной улице” Хуциева. Вот тебе и соцреализм! С какой убедительностью фильм показывает ясность народной жизни, надежды, которые жили в обществе. Это все очень отчетливо видно. Сколько тонкости подмечено в характере рабочих парней и девушек, сколько русского. Производственная тема, но фильм этот еще и предупреждал о чем-то грядущем. О том, что впереди — царство вещей.

Весь день мерил температуру и сидел над словником к своему “Дневнику”. Работа большая, около пятисот имен. Многое я уточнил по справочникам СП и Союза кинематографистов; когда дело дошло до телевидения, позвонил Саше Рудакову. Он, по своему обыкновению, рассказал мне украинский анекдот. Вот он. Сидят два украинских прапорщика и рассуждают о гибели под Сочи самолета, летевшего в Сибирь из Тель-Авива. Один жалуется другому: “До чего обнаглели москали! Недавно набили жидами полный самолет и возле Сочи сбили нашу боевую ракету!”

На Васильевском спуске коммунисты собрали около 200 тысяч участников первомайского митинга. Надо отдать должное нашим политикам, они своевременно застроили всю Манежную площадь.

2 мая, четверг. Вечером смотрел по телевизору фильм Сергея Бодрова “Сестры” — такая страшная жизнь, такое страшное время. Будто люди все еще играют в людей, а внутри это лишь говорящие животные; бессмертную душу им Бог выжег своей паяльной лампой. Это две сводные сестры 13 и 10 лет, а их мать — жена самого настоящего бандита. Девочку пытаются похитить, чтобы что-то выжать из отца. Бандитские нравы и их всепроникающая жестокость. На фоне этого фильма опять много думал о нашей власти, о нашем правительстве, о людях, которые пустили корабль кормой вперед.

4 мая, суббота. Вечером от начала и до конца смотрели концерт Николая Баскова. В нем смесь какого-то мальчишества, жеманства и бесовщины. В концерте принимают участие огромное количество звезд эстрады, все радуются, что появилась еще одна звезда, которая тем не менее своим высочайшим качеством не лишит их куска хлеба. По сути, он такой же. Ощущение сатанинства и ненастоящего, хотя не скрою, нравится. Концерт начался с того, что Г. Н. Селезнев вручил молодому артисту, к его 25-летию, удостоверение и грамоту заслуженного артиста. Что-то в этом было от Гойи.

После этого до часа ночи смотрел трансляцию Патриаршего богослужения. Душою был там. Я все время размышляю о Боге, о ритуале, в принципе, рождение Христа — 2000 лет назад — это так недавно!

5 мая, воскресенье. Утром позвонила В. С. Она чувствует себя, кажется, неплохо.

Вечером, уже дома, смотрел какую-то передачу из Дома актера, которую ведет Маргарита Эскина и, естественно, Александр Ширвиндт. Актеры развлекаются, забавляются, говорят неискренние слова. Я хорошо знаю многих из них, этим мне эта передача и интересна. Один из актеров (узнать я его не мог, надо спросить у Поюровского) вдруг решил показать, как ему думалось, занятный номер, а по мне так номер просто подлый. Он спел романс “Пара гнедых”, перемежая его строчка за строчкой словами Гимна Советского Союза. Получалось так: “Пара гнедых, запряженных зарею, Союз нерушимых республик свободных…” и т. д. Многие актеры смеялись, но я заметил, что многие и не смеялись. К чести Бори Поюровского, он не смеялся тоже. После этой передачи я без угрызений совести говорю о морщинках вокруг рта у Юлии Борисовой, о неискреннем голосе Веры Васильевой и задаю себе вопрос: вот после смерти отца Маргариты Эскиной руководителем Дома актера стала она, а после нее станет какой ее родственник — сын, внук?

Умер великий русский дирижер Евгений Светланов, под Пасху. Великий русский композитор Георгий Свиридов умер под Рождество.

7 мая, вторник. Хоронил Светланова фонд его имени, который он недавно создал. Из правительства были В. И. Матвиенко и Н. Л. Дементьева. М. Е. Швыдкого, которого многие винят в смерти Светланова, на похоронах не было — “иначе бы его разорвали”. Вот что “Труд” написал по этому поводу. “Но в общем списке дружественных Светланову оркестров мы не найдем нынче очень важного и дорогого имени — Государственного академического симфонического оркестра России. Оркестра, которому, без преувеличения, отдано им полжизни. Светланов возглавил его в 1965-м и оставался бессменным руководителем до 2000 года.

Как могло случиться, что одного из величайших русских дирижеров не просто отставили от главного оркестра страны, но уволили за… систематические прогулы? Сегодня можно сказать, очень осторожно продолжает дальше Сергей Бирюков, Евгений Светланов пал жертвой того тяжелого кризиса, который постиг филармоническую музыку да и все серьезное искусство России в нынешнюю пору социальных подвижек. Старая система государственной поддержки рухнула. Новой не родилось…

Многие, в их числе вдова Евгения Федоровича Нина Светланова, винят в происходящем Министерство культуры и его руководителя Михаила Швыдкого”.

8 мая, среда. Сегодня на Арбате открыли памятник Б. Окуджаве. Естественно, наш министр культуры, не сумевший найти в себе воли, чтобы пойти на похороны Светланова в Большой театр и там утереться от плевков вдовы, здесь-то уж отсутствовать никак не мог.

Вечером уехал в Обнинск.

9 мая, четверг. Утром мы еще ничего не знали… Показали парад, довольно пустынную Красную площадь без привычных толп людей со стороны ГУМа. Правительство во главе с В. В. Путиным стояло на трибуне возле Мавзолея. Принимал парад министр обороны Иванов. Но в это же самое время, оказывается, во время такого же парада прогремел взрыв в Каспийске и погибло более 35 человек. Для меня лично все это происходит на фоне бесконечных разговоров властей. Вечером по телевидению весь этот ад показали. Я связываю это еще и с последним визитом президента и его стремлением защитить рыбные богатства Каспия. Ответ. Показали и взволнованного Путина, который днем собрал силовиков и под оком телевизионных камер высказался. Он много последнее время говорит — и, как правило, говорит по подготовленным текстам. Конечно, все это Чечня и, конечно, бессилие власти — следствие воровства и дряблости демократии. Демократия в пользу преступников и воров.

По НТВ показали огромную демонстрацию в Москве, около 100 тысяч, которая шла под портретами Сталина. Как ни странно, это корреспондируется с сегодняшним положением в стране и сегодняшним недовольством правительством. Коли взялись управлять, то управляйте так, чтобы была жизнь, а не ярем.

Сегодня наши хоккеисты играли с финнами за выход в полуфинал первенства мира — и выиграли. В перерыве матча, в программе новостей, Татьяна Миткова оговорилась: “Счет 2:2 в пользу Финляндии”. Если говорить об оговорках по Фрейду, то какое неверие в Россию, какое ощущение превосходства Запада, даже крошечной Финляндии!

10 мая, пятница. Вечером по телевидению был концерт жены и постоянной партнерши пародиста и сатирика Петросяна Елены Степаненко. Где-то очень верно сказал не очень любимый мною Бунин, что будущее принадлежит хаму и этот хам станет героем литературы. Я даже подумал, что на разных площадках Степаненко и Пугачева демонстрируют одно и то же: воинствующее мещанство. Самое поразительное, что в небольших дозах мне это нравится. В этот момент я ощущаю себя разведчиком в стане врага. Но сколько во всем этом пошлости; центростремительная сила всех этих номеров распространяется на пространство только ниже пояса. Все время показывают хохочущий зал. Я знаю по своему телевизионному опыту, как это снимают. Еще один на один с телевизором куда ни шло, но ведь, наверное, стыдно грохотать и улыбаться “над этим” рядом с соседями?

12 мая, воскресенье. Вечером, уже в Москве, начал смотреть фильм Спилберга “Спасти рядового Райана” с неподражаемым Томом Хенксом. Я смотрю этот фильм уже второй раз и опять убеждаюсь, что фильм насквозь идеологизирован. Какой там социалистический реализм, такой грубый идеологический нажим социалистическому реализму и не снился. Кино — это искусство воли и искусство конструкции. Наибольшее впечатление на меня произвели две сцены: это когда стенографистка обнаружила, что написала три похоронки, и идет докладывать об этом начальству, и как, увидев военную машину, мать Райанов садится на пол. Предчувствия уже долетели. Дома все пустынно.

В. С. рассказала о выступлении А. Ципко, который демонстрировал учебники по истории, он же сказал о том, что всем этим мы обязаны и нынешнему министру Филиппову. Суть его рассказа в том, что в наших учебниках по два абзаца о Сталинграде и Курске и по странице о танковой битве Роммеля под Аль-Аламейном. Как, однако, это корреспондируется с точкой зрения на телевидении! В дни, связанные с годовщиной Победы, показали огромный и дорогой фильм о той же войне, но с другой стороны. Подтекст: русские клали и клали своих солдат, совершенно не думая о горе одиноких матерей. Но может ли вообще искусство вмecтить в себя многообразие жизни?

16 мая, четверг. Удивительная вещь: Сталин никуда не ездил, никуда не посылал жен для “дипломатии улыбок”, а держал в своих руках полмира.

23 мая, четверг. В 15 часов в Исполкоме на Поварской чествовали В. И. Гусева — ему 65 лет. Все было довольно традиционно: сначала легкая закуска — мясное ассорти, овощи, красная рыба с лавашом, а потом прекрасный люля-кебаб из телятины и чай. Это все из того же ресторана, находящегося внизу, в подвале. Но на этот раз за столом следил отлично вышколенный официант, ни разу не поднявший ни на кого глаз.

Весь этот ритуал имеет для всех нас метафизическое значение. Многие из нас недополучили от коррумпированной критики или от собственных завистливых коллег, мы и сами в нашем отчаянном быте не имеем времени сказать друг о друге доброе слово. Здесь представляется возможность и сформулировать, и сказать несколько слов о товарище. Наступает некий момент отчуждения, все начинает существовать в истинном свете. Гусев действительно крупный человек, невероятно много сделавший для нашего литературного процесса. Что русская литература не сдалась, не выстроилась во фрунт под влиянием наших западников — великое для нее благо. Это возможность для ее дальнейшего развития.

24 мая, пятница. В час дня у Арсения Ларионова в “Современном писателе” было вручение премии Шолохова. Я пошел туда потому, что и сам я лауреат, даже по этому поводу надел свою медаль, и потому, что состав награжденных был очень знаменателен. Здесь Слободан Милошевич, которому премия дается за противодействие Америке и нравственное сопротивление во время Гаагского суда, знаменитый белорусский художник Михаил Андреевич Савицкий, которому уже крепко за 80, здесь мой знакомый Ренат Мухамадиев, с которым я ездил в Китай, здесь же легендарный Валентин Иванович Варенников, знаменосец Победы. Вместо Слободана Милошевича был его старший брат, посол Борислав. Варенников получил премию за 7 томов своих воспоминаний, которые Арсений напечатал. Но книги эти, пока не выйдут все мемуары, не продаются. Прочесть это хочется страстно. Надо также обязательно посмотреть книгу Рената. Он много мне рассказывал об обороне Белого дома, когда мы ездили с ним в Китай. Будем сопоставлять два рассказа. В разговорах Ренат — человек бесхитростный и откровенный. Из речей особенно запомнилась речь Варенникова о Шолохове. Он говорил не только о колорите и объеме шолоховских произведений, но и о той правде, которую тот смог увидеть. “Долг перед своим народом — рассказать все, как было”. Напомню себе, что Варенников единственный, кто отказался в свое время воспользоваться амнистией, он в суде доказал свою правду. “Эта награда и дальше укрепит дух Слободана Милошевича, — это речь его брата, — который разоблачил агрессию США против Югославии”. Мысль: “В результате этой войны этническое пространство сербского народа сократилось”. Ренат: “Мне откровенно предлагали министерские посты”. “Мы живем в то время, когда от преступления до героизма один шаг”.

26 мая, воскресенье.

Для “Труда”:

“Все разговоры о Буше скучны, путного, как утверждают политики, из этих переговоров ничего не получится. После канцлера Горчакова и Сталина мы вообще никогда путем дипломатических переговоров ничего не выигрывали, всегда что-то уступали во имя престижа первых лиц. Страна огромная, если понемножку отдавать, никто ничего и не заметит. Этот визит прошел на должном монархическом уровне: ужины, немножко переговоров, царские дворцы, байки про осетров, достойные младшего комсостава. Значительно в общегражданском смысле интереснее тот референдум против Закона о продаже земли, который затевают коммунисты. Так бы все это, может быть, прошло незамеченным, но опять именно об этом говорило телевидение. Но телевидение, как известно, сопрягается с жизнью. А если так, то позволю себе небольшую картиночку. Возле дачного участка, где я живу уже 20 лет, в излучине реки Протвы находится огромное поле. Всегда его распахивают так, что сам берег, пешеходная тропинка и лента зелени остаются свободными для прогулок, для туристов, для того, чтобы проезжали на своих машинах рыбаки. Постепенно в последнее время эта полоска дикой зелени сужается, а это значит, среди прочего, “потекут”, обрушиваясь в русло реки, и берега. Собственник ли это старается, или коллективный собственник, который уверен, что государству, кроме прямой выгоды, от земли ничего не надо, не знаю. В этом году поле распахали под урез, каждый сантиметр — в дело. Ощущение, что пахотная земля теперь принадлежит только хозяину. Но вот как на это ответили жители, привыкшие, что земля — общественное достояние. Старая присказка: “Когда Ева пряла, а Адам пахал, кто был господином?” Вся прибрежная часть огромного поля, прямо по пахоте, расчерчена следами колес. Понятно? Теперь, как литератор, много раз читавший в книгах, как крестьян-потравщиков, скот которых заходил в помещичьи поля и леса, приводили на правёж к господину, и барин, попивая кофе, назначал полушки штрафа, я позволю себе пофантазировать. Теперь сюжет, видимо, изменится, народ, конечно, никогда не забудет, что земля — народное достояние, но теперь в хозяйский гараж рослые амбалы-охранники будут загонять старые, истертые ржавчиной “Жигули” и “Ижи”, а новый хозяин, отхлебывая из стакана “Хеннеси”, будет назначать свои штрафы за потравы”.

27 мая, понедельник. Новый вариант для “Труда”. Это я пишу уже утром, хотя твердо уверен, что и утренний и вечерний варианты не пройдут.

“Телевидение ошибочно обозначило, что ночью оно показывает главный фильм-претендент Каннского фестиваля “Пианист”. Традиционно телевидение что-то перепутало и вместо фильма, действительно сегодня взявшего “Золотую пальмовую ветвь”, показало старый, но чрезвычайно заслуженный фильм не Романа Паланского, а Д. Кемпион “Пианино”. Надпись в программке была такая: “Золотая пальмовая ветвь Каннского фестиваля”. К сожалению, наш, сокуровский, “Русский ковчег”, как говорится, пролетел. Все те же компетентные корреспонденты телевидения всю неделю твердили, что знаменитый “русский проект” — так заменяют теперь слова “книга” и “фильм” наши “культурники” — является фаворитом фестиваля. Это все напоминало обычную русскую любовь к закидыванию шапками, а потом получается “пшик”. Показывали кадры из сокуровского фильма с Эрмитажем, накопленной царями за века роскошью, бароном Кюстином (личность известная и очень недолюбливаемая Николаем I), другими полугероями и полустатистами. Но вот эта чертова ошибка в программке или лукавство программистов позволили сделать вывод. Вероятно, “Золотая пальмовая ветвь” дается за страсть, за осмысление человеческой судьбы, за невероятные жизни на экране великих актеров, а не за технические, пусть и замечательные, новшества и экстравагантность проекта”.

29 мая, среда. Утро началось с третьего варианта заметочки для “Труда”. Вот после этого и говори, что не существует цензуры. Или, может быть, писатель плохо пишет? А чего же его так хотят затащить на газетную полосу? Почему бы не привлечь хорошо пишущих журналистов? На этот раз газету не устроило, вернее, обеспокоило то соображение, что путаницу, возможно, внесло не телевидение, а те, кто издает программы. А потом, мы вроде не видели этого фильма. Но ведь именно, не видя, то же телевидение его сначала взахлеб и целую неделю хвалило! Очень теперь хочется взглянуть на этот фильм, где главный герой — автор книги о России середины XIX века маркиз де Кюстин. А я помню оценку его книги Гоголем в “Избранных местах”. Итак, на работу позвонил Анри Суренович: С.Н., не напишете ли третий вариант? Я ведь не гордый. Для меня это тоже спортивная игра. Встал утром в семь, заснув после чтения Лимонова во втором часу ночи, и написал.

“Название популярной передачи президента академии телевидения Владимира Познера “Времена” как бы подразумевает знание телезрителем известного древнеримского присловья: “О, времена, о, нравы!”. Актуальная, конечно, цитата. Познер и его гости довольно часто безжалостно говорят о времени. В последней передаче оппонировали друг другу два знаменитых экономиста: Герман Греф и Сергей Глазьев. Рассуждали об Америке. Было высказано много соображений о нашей с Америкой дружбе навеки, о коррупции и пр. Среди этих соображений у Глазьева было и такое: дескать, “новые русские” смотрят на Америку очень специфически, еще и как на одну из стран, в которую они вывозят свои капиталы. А как такую страну не любить и не холить! Был подсчитан и размер этого вывоза — 360 млрд долларов, из них 280 отправились именно в Штаты. Рядом с этими суммами любые инвестиции в Россию, в том числе и американские, покажутся мелкими подачками. Какой же здесь начался спор! Какие приводились детали! Вот только сам тезис о вывозе денег из России и размер этого вывоза ни министром экономики, ни самим Познером, тоже любителем Америки, опровергнут не был. Мне показалось это знаменательным. О, времена!”

Второй день работаю над неким документом. В конце концов, мы государственное учреждение, и государство вправе давать нам поручения. Президент едет в Константиново 14 июня, и меня просили написать мои соображения по поводу Есенина — судьба поэта и проч. В свою очередь, я попросил написать об этом по две странички Федякина и Леонова, оба делают такие вещи аккуратно и старательно. На этот раз у них не вполне получилось то, что я хотел, и то, чего от меня ждали. Поэтому загружаю всё это в свое подсознание: прокручу, подумаю, а завтра продиктую текст Екатерине Яковлевне.

31 мая, пятница. Всегда перед любой поездкой нервничаешь. Это со стороны кажется, что все мы говоруны и, практически, говорим на любую тему. Это не совсем так. Здесь важно не только знать, но и внутренне настрадать то, что тебе предстоит сказать. В общем, я еду в Михайловское на Пушкинский праздник.

На вокзале в Пскове нас встретил хитрован Александр Александрович Бологов и тут же объяснил, что на мою долю сегодня — выступление в библиотеке, а потом — ведение вечера в театре. Все-таки он вызвонил меня после многих лет моих отказов. И время неудобное — экзамены, огород, и Пушкина я так не знаю, чтобы о нем говорить. Я любитель. Выяснилось и еще одно обстоятельство: Андрей Дмитриевич Дементьев, именно он должен был вести вечер в театре, сначала капризничал (это всё по словам Бологова), говорил, что не ездит без жены, а потом подвернулись в Москве какие-то выступления, и Дементьев решил Пушкинским праздником пренебречь. Я его понимаю, Пушкинский праздник, действительно, где-то на излете, по крайней мере — моды. О внутреннем значении этого события мне еще предстоит сказать, а Андрею Дмитриевичу сейчас, конечно, надо отсветиться в нескольких местах. Его жизнь в Израиле была равноценна некоторому угасанию его популярности. Приехав, он уже заручился звездой у концертного зала “Россия”, провел вечер в КДС. Поэт-песенник он очень неплохой, но мода на эту манеру уже кончается. Кончается и якобы молодость, здесь хоть крась брови и височки, хоть не крась. А уже по Евтушенко я вижу, что народ хочет видеть кумира молодым, и народ ведь уже тоже помолодел. В общем, Дементьев, который всякие блистания, отсвечивания делает мастерски, не согласился ехать, и всё упало на меня. Сразу выяснилось, что здесь две группы писателей: первая, которую собирал “наш” Бологов, и другая, приехавшая по приглашению Г. Н. Василевича, директора заповедника, сменившего Гейченко и даже, кажется, получившего Государственную премию за реставрацию дома-музея и всего комплекса. Эта вторая группа более, так сказать, демократическая: Максим Омелин, Андрей Волос, Санжар Яшин, один из лауреатов липскеровского “Дебюта”, Саша Костин. С другой, “патриотической”, стороны — Коля Коняев из Ленинграда, с которым я ездил в Иркутск, москвичка Полина Рожнова, милая и доброжелательная женщина, окончившая в свое время наш институт, Оразбайкызы-Тсуной, казахская поэтесса, работающая сейчас у Арсения консультантом.

Опускаю выступление в библиотеке, это все привычно, я только обратил внимание на местную, не очень готовую публику — ведь Омелин, Санжар и Костин действовали не очень правильно: стихи их трудны для понимания, требуют работы ума, стихи как бы наполненные. Наше, патриотическое, звено всё попроще. Грубо и не совсем тактично выражаясь, это не всегда поэзия, хотя есть и смысл, и определенная стихотворная ловкость. Вообще трудно подняться до тех “ранних электричек” Пастернака, чтобы было и народное содержание, и трепещущая, живая, страдающая форма. Оразбайкызы на вечере пела песни, говорила о дружбе, о Советском Союзе, в общем, вызвала полный восторг. Мне кажется, я со своей задачей справился. В конце выступления подарил институтскую майку председателю оргкомитета и вице-губернатору Юрию Анатольевичу, майку эту я хорошо потряс перед телевизионными камерами, все всё запомнили и будут теперь иметь в виду.

Днем ездили на экскурсию по городу. Возможно, Псков — самый нетронутый из многих городов Европы — слишком толсты стены, слишком фортификации связаны с природой. Конечно, много реставрации, но все это передает дух первозданности. Если бы были деньги, можно было бы во Пскове, словно за границей, писать, живя в гостинице, а часа на два выходить на экскурсии.

1 июня, суббота. …Но хватит умничаний и так хорошо работающих на мой дневник цитат. По бокам автобуса такая немыслимая зелень, такая красота, это 120 км до Михайловского. Иногда в полях что-то белеет — это аисты, их довольно много. Их всегда было много, но, видимо, сейчас развелись лягушки, а это всё аистиная пища. Я стал приглядываться к зеленым плоскостям вдоль дороги — всё это бывшие поля. Сидевший рядом со мной телевизионщик рассказал, что это бывшие поля, которые уже много лет, с начала перестройки, не засевают. Значит, скоро всё зерно будем покупать за рубежом. Все мы знаем, что значит не засеять поле: еще два-три года, и оно так зарастет, что никакая техника его не возьмет. К нашему разговору каким-то образом присоединились Омелин и Волос, сидящие сзади. У них своя точка зрения: причина в 37-м годе и в войне. Конечно, любой парень уйдет из деревни, если в деревне ни одного трактора, если нет бензина, чтобы заправить мотоцикл, а техника из колхозов ушла, потому что социализм держал и определенные цены на технику, и определенные объемы. Я уже не говорю о том, что в стране, которая добывает столько нефти, раньше были самые низкие цены на бензин и солярку.

Какой-то удивительный трепет охватывает на подъезде к Святым Горам. Я здесь не был лет 25, а тогда проезжал на своем “Запорожце” из Эстонии через Псков, пушкинские места, дальше, к Москве. В центре поднялась гостиница и огромный исторически-культурный центр. В автобусе поговаривали, что всё это было рассчитано на другие потоки туристов и посетителей. Мне тоже показалось, что и завтрашний день не соберет столько народа, сколько здесь было два года назад, в 2000 году, — чуть ли не 200 тысяч. Вернее, 200 тысяч собиралось раньше, а в прошлом году знаменитая поляна, на которой происходит праздник, была полна. Но тогда всё подогревалось и круглой датой, и приездом правительства, и открытием отреставрированного заново центра. Деньги дали огромные, и, забегая вперед, скажу, что деньги просто впихивали в реставрацию и Дома Пушкина, и некоторых других объектов. Современная фурнитура в исторических комнатах, светлые полы; такие же полы я видел в Финляндии, лет 20 тому назад у своего друга Эйна, ныне умершего, он так отделал всю квартиру — и комнаты, и библиотеку — финский аскетический, но дорогой стиль. Будто всё стало как в театре — исчезли обои, шторы, всё расчистилось, нацелившись на поток. А потока нет. Я понимаю, что всё это — огромный миф, для того чтобы его передать дальше, его надо было как можно сильнее укрепить. Все-таки ощущение некоторого легкомысленного взгляда на эпоху есть, на тонкости той же самой деревенской жизни, описанной в “Онегине”…

Потом поехали в Петровское, там тоже восстановили усадьбу — несколько мемориальных предметов, стулья, портреты… Но духи не живут. Сбежал по лестнице купаться в Сороти дух молодого Пушкина, и ушел осматривать из Петровского свой французский сад двоюродный дед Александра Сергеевича. Ушли и не вернулись. Но вот природа, сады, эта круглая клумба, аллея, засаженная липами сыном Пушкина, эта дорожка в Петровском, “аллея Керн” в Михайловском — это всё волнует.

В Михайловском сорвал и положил в записную книжку лист липы. Над крышей бани, где жила няня поэта, лежит какая-то оцинковка, и соломой там уже не зашуршит, но вот ночью, на одной из аллей Михайловского, Анна Петровна Керн споткнулась о камень… Чему мы обязаны знаменитым стихотворением “Я помню чудное мгновенье”, чему мы обязаны и едким строкам об Анне Керн, которые Пушкин написал своему другу. Это диалектика жизни, всё подлинное происходило, оказывается, здесь, в этих аллеях.

Прогуливаясь там, я всё время соображал — как бы организовать институтскую поездку в эти места, расспрашивал о ценах в гостевом домике, заманивал в Москву директора и проч. и проч.

Вечером в культурно-историческом центре был замечательный концерт. Как я понял, всё это были сотрудники заповедника, люди, в основном, не посторонние. Чудесный этот концерт был сделан немного манерно, под бал у Ганнибала, как бы старший родственник встречается с младшим. Блестяще читал совершенно неизвестный мне Михаил Морозов “Бориса Годунова”, видимо, из моноспектакля. Надо также постараться привезти этого парня в Москву, показать студентам. Другой молодой парень, фамилию его не помню, еще уточню, читал из “Арапа Петра Великого” — здесь я особенно заслушался — какие тонкие ходы, как грандиозно Пушкин приостанавливает сюжет, как вплетает детали, и как отдельные куски возникают уже как куски сюжетно законченные. Уже для памяти, потому что передать это невероятно трудно, отмечаю выступление студентов какой-то Санкт-Петербургской театральной академии и вписываю имя ее руководителя, который грандиозно работает со своей студией — это профессор Черкасский. Читал еще Юрий Томашевский мелкую лирику Пушкина, скорее изысканную, чем глубокую, эдакая поэтическая и актерская филигрань. И после нее: невероятной красоты и внутренней чистоты шведский тенор, какой-то малый, высокий, скромный, чуть убыстряя, по сравнению с привычным темпом, спел “Куда, куда вы удалились…”.

Пушкин очень сильно нагрешил в настоящей поэзии: он как бы научил всех писать очень просто, но унёс с собой тайну — писать просто глубоко, ткать таким образом, чтобы каждое словечко трепетало, подобно драгоценному камню в парче, только своим светом.

2 июня, воскресенье. Оказалось, ночью в Святых Горах была организована дискотека на стадионе. Говорят, собралось тысячи две молодежи, ребята приходили из деревень, селений, по крайней мере, я видел двух девочек, которые прошагали по 7 км в своих модных туфельках.

В половине 11-го состоялась удивительная церемония возложения цветов к могиле Пушкина в Святогорском монастыре и лития. До этого я сам поднялся в монастырь, еще раз удивился тому, как всё поразительно скомпоновано: природа и человек. Подумал о том, что место смерти, может быть, важнее для человека, чем место рождения, ведь здесь старт в жизнь вечную…

Рядом с памятником Пушкину — пирамидка с крестом, два простых камня, под которыми мать поэта, Сергей Львович, еще какая-то родня. Похоронив мать, Пушкин откупил у монастыря место и для своей могилы. Только у гения есть такое ощущение правильного и неминуемого хода жизни. Немного придавил тяжеловатый памятник самого Пушкина, но я представил себе боковую стену обрыва, возле которой находилась могила, стену, сейчас забранную гранитом, а когда-то разверстую от удара снаряда, и кусок гроба поэта, обнаженный, на солнце и свету…

Я нес корзину от Союза писателей. Все по ранжиру — по ступеням наверх, к храму, несли сначала корзину цветов от администрации, потом от губернской Думы, потом от Союза писателей. Мне казалось, что внимание, которое мне оказало начальство, немного мне не по чину. Раньше здесь были писатели другого калибра, в наше время писатели более, что ли, расчетливы. Скажем, Антокольский и Андронников, которые затевали первые пушкинские праздники, наверное, больше думали о Пушкине. Это вообще очень сложный вопрос: что мы чтим? Память поэта или 40–50 расхожих слов и выражений, которыми по его милости владеем? Но эти фразы составляют нашу духовную жизнь, мы как бы самостоятельно плаваем лишь между этими фразами, которые в нас насадила литература, между речениями Пушкина, Грибоедова, Горького, Толстого, Достоевского, Крылова.