Литературная Газета 6541 ( № 6 2016)

Теги: Муса Джалиль

К 110-летию со дня рождения великого татарского поэта Мусы Джалиля

Один раз в году, а именно в день рождения Мусы Джалиля, из глубин Казанского краеведческого музея выносится на свет одно из самых дорогих сокровищ татарского народа – подлинники знаменитых «Моабитских тетрадей» поэта-героя. Право выносить их предоставляется одному из самых почётных людей Казани, которого сопровождает ветераны партии, войны и труда, писатели, знатные рабочие, курсанты военных училищ. Под барабанный бой, на красной подушечке, как знаки боевого отличия погибшего воина, несут их по длинным коридорам из живых людей и устанавливают на специальном постаменте для всеобщего обзора. И тысячи казанцев и гостей города в этот день имеют возможность собственными глазами увидеть легендарные самодельные тетради, являющиеся символом беспримерного мужества человека, и ещё раз услышать о гражданском и поэтическом героизме советского поэта, за боевые заслуги перед Родиной удостоенного звания Героя Советского Союза, а за литературные – лауреата Ленинской премии.

Да, каждого восхищает огромная патриотическая работа Мусы Джалиля в логове врага. У каждого вызывает чувство омерзения предательство, жертвой которого стали джалильцы. У каждого появляется чувство страшной жалости, когда он слушает подробности гильотинирования поэта и его одиннадцати соратников. У каждого в горле комом застревает ненависть к фашизму, когда музейные работники демонстрируют фотокопии актов гильотинирования джалильцев, скрупулёзно заполненных холодными руками, в жилах которых текла алчная звериная кровь: «...писатель Муса Джалиль... 25 августа 1944 года в 12 часов 18 минут в Берлине... обезглавлен...», «...писатель Абдулла Алиш... обезглавлен...», «писатель Ахмет Симай... обезглавлен...». Это, наверное, беспрецедентный случай в новейшей истории, когда озверевшие представители одной нации у себя дома казнят за один раз столько писателей другой нации, другой страны. Значит, эти закованные в кандалы, заточенные в самые надёжные тюрьмы Третьего рейха советские писатели несли в своих сердцах смертельную опасность для фашизма. Об особой важности дела джалильцев говорит и тот факт, что наших патриотов судил высший военный трибунал гитлеровской Германии – Второй имперский суд.

Мы знаем немало героев, которые или в одиночку, или в составе армии во время крупных военных операций совершали подвиг и навечно покрывали себя славой героя. Мы знаем и о беспримерных случаях коллективного героизма советских людей. Это – молодогвардейцы! Это – панфиловцы! Это – джалильцы! В этих подвигах личная храбрость каждого требует большей ответственности за общее дело. В коллективном подвиге ещё ярче проявляется политическое и нравственное могущество народа, сила социального строя.

Трагичность судьбы человека, совершившего подвиг во имя Родины, её свободы и счастья и погибшего при исполнении своего сыновнего долга, делают его личностью легендарной, притягательной.

Но не только гражданский подвиг, не только оборванная на самой прекрасной ноте песня жизни делают имя Мусы Джалиля легендарным. Нас прежде всего восхищает величие духа этого человека, находившего силы и мужество писать стихи под топором палача, даже на бумаге своего смертного приговора. Да ещё какие стихи! Каждая их строка как бы нанизана на солнечный луч, на струйки весеннего дождя, на стебли полевых цветов, на влажные от поцелуев ресницы любимой женщины. В них ни тени фатализма, ни вздоха обречённости, ни звука обиды на свою судьбу. В них огромная вера в торжество человечности в человеке, в победу свободы над насилием, в силу любви и красоты.

Иногда приходится слышать, что сила творчества Джалиля – в трагичности его судьбы, что именно обстоятельства сделали его выдающимся поэтом. Да, свет гражданского, человеческого подвига, конечно, усиливает яркость всей его поэзии, ибо творчество поэта и его судьба – единое целое.

В человеке стихотворца рождает любовь, а в стихотворце поэта, говорящего от имени народа и эпохи, рождает Родина со всей своей историей и настоящим, со всеми своими подземными, наземными и духовными сокровищами, с многоголосым, многоцветным содружеством обычаев и племён, со всеми повседневными и нацеленными в будущее заботами, делами, победами, трудностями. И Джалиль был верным сыном и истинным поэтом своей Родины. Его стихи предвоенных и особенно военных лет являются началом полёта той же птицы вдохновения, которая потом покорила вершины «Моабитских тетрадей». Этот знаменитый цикл и тематически, и по образной системе, и по характеру стал прямым продолжением его стихов волховского периода 1942 года. Муса Джалиль уже до войны был знаменитым поэтом татарского народа, председателем Союза писателей Татарстана, известным общественным и литературным деятелем, оказавшим заметное влияние на развитие литературно-художественной критики, музыкально-драматического искусства, публицистики, художественного перевода, татарской песни. А «Моабитские тетради» сделали его имя известным во всём мире.

Однажды, читая книгу Рафаэля Мустафина, я узнал о том, что расстояние от двери помещения, где находилась камера приговоренных к смерти джалильцев, до порога помещения гильотины в тюрьме Плётцензее – ровно 114 шагов. Эта цифра мгновенно ассоциировалась у меня с количеством сур в Коране, которых тоже 114. И это случайное совпадение стало творческим озарением, подвигнувшим меня к написанию поэмы о Мусе Джалиле. Кстати, этот случай со мной, несомненно, имеет отношение к психологии творчества. Для себя я уже назвал эту виртуальную поэму «114 шагов»... По замыслу она должна была состоять из 114 глав-шагов, где каждый шаг – приближение человека к смерти и коранический диалог его души с земными реалиями, такими как любимые люди и соратники, любовь и ненависть, недруги, работа, родная земля, народ, ошибки, сожаления, радости и т.д. Я мысленно проделывал эти шаги, но не смог войти в мир переживаний Мусы Джалиля, в психологию его пера. А это было необходимым моральным условием для создания задуманного произведения. Тогда я обратился в правление Союза писателей СССР с просьбой помочь мне с поездкой в Западный Берлин и посетить тюрьму Плётцензее, чтобы самому проделать эти 114 шагов и попытаться хотя бы так войти в психологию подвига. Ответа Союза писателей СССР я прождал два года и не дождался. За это время появилась поэма Роберта Рождественского «210 шагов» (таково расстояние от Спасских ворот Московского Кремля до Мавзолея Ленина), и моя поэтическая находка, если бы я не отказался от неё, в то время могла стать смешным эпигонством.

И я впоследствии написал поэму «Джалильцы», состоящую из предсмертных монологов двенадцати героев.

Трудно даже представить состояние души человека, ожидающего смерть. Иногда ратный подвиг объясняют как шаг отчаяния, прорыв воли человека из безвыходного положения. Возможен и такой подход. Но литературный подвиг – это процесс, и поэтому не может быть объяснён как шаг отчаяния, который характеризуется мгновенностью.

И как же Джалиль смог настроить себя на такой исход, как смог приучить себя к мысль о смерти? Как добился внутреннего освобождения? Чем питалось его самообладание? В большинстве случаев стихи берут своё начало из диалога поэта с самим собой, с «разговора человека с собственной мыслью» и продолжаются как сложение слов, исполненных всей палитрой чувств. А у Джалиля в Моабитской тюрьме для этого времени было предостаточно. Не следует ли из этого, что сам процесс высказывания «слов, исполненных печали», помог Джалилю освободиться от тревог? Не ответ ли это на вопрос о том, как и откуда взялись силы у Мусы Джалиля для творческой работы в нечеловеческих условиях и почему «топор палача над собой» не смог остановить перо поэта?!. Нет, это не ответ, а только постановка вопроса перед первыми исследователями психологии творчества Мусы Джалиля. Быть может, я ошибаюсь, но считаю, что до сих пор никто серьёзно не занимается исследованием психологии творчества Мусы Джалиля.

Наличие в «Моабитских тетрадях» юмористических и сатирических стихотворений на первый взгляд, кажется не совсем естественным. Как это можно?! Как это возможно – пребывать в весёлом состоянии духа, «видя топор палача над собой»? Но это только на первый взгляд. Обретение покоя души, внутреннее освобождение от всего тревожного, очевидно, происходит не только в процессе высказывания сострадания или страдания. Оно, наверное, происходит и тогда, когда человек вспоминает забавные и весёлые случаи жизни.

Как мне кажется, «Моабитские тетради» являются непревзойдённым примером и образцом дисциплинированности ума и сознания человека, с помощью которых Муса Джалиль преодолел смерть и остался живым на долгие времена.

Говорят, что истинные поэты обладают даром предвидения и бывают чуть-чуть пророками. Четырнадцатилетний Муса в первом из дошедших до нас стихотворений написал:

Жизнь моя для народа, все силы ему.

Я хочу, чтоб и песня служила ему.

За народ свой я голову, может, сложу –

Собираюсь служить до могилы ему, –

и, как мы уже знаем, предугадал свою судьбу. А в стихотворениях «После войны» (октябрь 1943 года) и «Цветы» (ноябрь 1943 года) предсказал месяц Победы – май:

В мае опять состоится сбор.

Съедутся все друзья...

Будут свободны чьи-то места,

Кто-то не сможет быть, –

Надо в честь неприбывших друзей

Первый бокал налить:

После таких тяжёлых дней

Нам ещё жить да жить!

Оставаясь в поле притяжения Земли и сердца, большие поэты народов и времён стремились к вечности: «...душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит...» – писал Пушкин, а Хайям говорил: «Тесна мне бытия печальная темница, О, если б дверь найти, что к вечности ведёт...» Джалиль верил, что «лишь в отважном сердце вечность есть...» и тоже не ошибся. Джалиль жив. Его имя носят город, театр, улицы в Москве, Казани и других городах. Несколько лет назад установлен памятник в Москве. Поэт живёт не только в памятниках, в названиях улиц и учреждений, в мемориальных досках и музеях. Он и сегодня реально трудится в нефтедобывающем управлении «Джалильнефть» и ежемесячно вносит свою зарплату в Фонд мира.

Он воевал и погиб за освобождение Родины от фашистского ига. Он трудится сегодня за освобождение Земли от угрозы ядерной ката­строфы.

«Блеск истины в пророческом глаголе»

«Блеск истины в пророческом глаголе»

Литература / Литература / Эпоха

Смирнов Владимир

Фото: Александр КАРЗАНОВ

Теги: Юрий Кузнецов

Пришло 75-летие со дня рождения Юрия Кузнецова. Не так много и не так мало. А нет его с нами вот уже тринадцать лет. Такого рода «перспектива» позволяет отчётливо узреть и понять, что сделал в русской поэзии этот художник. Название заметок – строка Иннокентия Анненского из его перевода стихотворения Стефана Малларме «Гробница Эдгара Поэ».

В 1990 году в предисловии к избранным переводам Кузнецова Вадим Кожинов довольно дерзко и твёрдо выразил своё понимание того, что есть поэзия автора. Многим тогда соображения Кожинова казались немыслимым преувеличением. Да и для наших традиций был довольно странен столь «высокий звук» при оценке живущего писателя. Вот что писал выдающийся мыслитель, а точнее сказать – лирический мыслитель, о своём младшем друге и многолетнем со­участнике чудесного метафизического диалога: «Я бы даже сказал, что творчество Юрия Кузнецова отмечено печатью поэтического величия, если бы понятие «великий» не несло в себе особенного смысла: назвать поэта (и человека вообще) «великим» можно со всей основательностью лишь из другой, «следующей» эпохи, которая обеспечивает, так сказать, спокойное, трезвое, всецело объективное восприятие предыдущей, уже завершившейся эпохи, когда её страсти «улеглись» (по некрасовскому слову) окончательно». Эти сроки пришли и приходят. Сегодня к этому мнению, в своё время вызвавшему большой шум, ничего нельзя «ни прибавить, ни убавить». С конца 60-х годов и до кончины Кузнецова в 2003 году чего только не было написано о поэте, в том числе в остро обвинительном тоне. Но это всё ныне уже представляется лишь фактами истории литературы. Не более. Следует сказать, что и сторонники поэзии Кузнецова не всегда выбирали необходимые и точные слова и выражения. К нашим дням сложился своеобразный, объемлющий и хулу и хвалу, «канон», обращённый к личности и миру поэта. Если помнить, с какой смелостью и отвагой Кузнецов мог разбить любой из почтенных канонов, отношение к нему должно быть абсолютно вольным, без формального посмертного восторга и унылого повторения нескольких сентенций и положений, которые, к сожалению, элементаризируют и примитивизируют путь поэта и небывалые пестроту и сложность его картины мира. Он сам в связи с этой картиной любил приводить строчку Пастернака – «образ мира, в слове явленный». А что есть «образ мира»? Действительно «образ» и действительно «мира»?

Удачные попытки анализа и характеристики того особого лиризма, что принёс в русскую словесность Кузнецов, большей частью справедливы. Но вот присущая миру поэта бездна таинственных взаимосвязей, их музыкальная текучесть почти не поддаются истолкованию и раскрытию. Да и не нужно, чтобы тайное стало явным.

В 2015 году без указания издания и его места была напечатана книга «Аспекты творчества Юрия Кузнецова» студентки его творческого семинара в Литературном институте, а потом аспирантки института Оксаны Шевченко. Это хорошая серьёзная работа. В ней особый интерес вызывает довольно пространная часть, где собраны лекции-беседы Юрия Кузнецова для своих студентов. На протяжении нескольких лет Оксана Шевченко с разрешения мастера, пусть и тезисно, сокращённо, записывала эти беседы. Они производят огромное впечатление. В них Юрий Кузнецов сказал почти всё о времени, поэзии, себе. Он был суровый, много знающий и не трусивший перед «последним» человек. Его так называемые мифологизм и символика решительно не сводимы к иллюзорности, самообманам и прочим прелестям. Мифическое и мифологическое, о чём так много наговорено и написано, для поэта было ясным, как божий день: «Пламя поэзии бушует в устном народном творчестве, псалмах, в речениях пророков (все пророки были поэтами), в гимнах Ригведы, в русских былинах»; «начиная с семнадцати лет я всюду видел одни метафоры». Вот какая сила:

– Отдайте Гамлета славянам! –

Кричал прохожий человек.

Глухое эхо за туманом

Переходило в дождь и снег.

Или другое, полное удивительной много­смысленности:

Повернувшись на Запад спиной,

К заходящему солнцу славянства,

Ты стоял на стене крепостной,

И гигантская тень пред тобой

Убегала в иные пространства.

И далее такая тонкая печальная мощь, на которую не падает даже тень правоты и праведности:

Может быть, этот час недалёк!

Ты стоишь перед самым ответом.

И уже возвращает Восток

Тень твою вместе с утренним светом.

И другое о том же, с могучим напряжением отчаяния, когда и верить нельзя, и разувериться невозможно:

Для того, кто по-прежнему молод,

Я во сне напоил лошадей.

Мы поскачем во Францию-город

На руины великих идей.

Только русская память легка мне

И полна, как водой решето.

Но чужие священные камни,

Кроме нас, не оплачет никто.

Возвращаясь к «лекциям». В них живёт и дышит огромное многознание и многочувствие Кузнецова. Его вселенскость, всеотзывчивость. В этих работах Юрия Поликарповича присутствуют Европа, Восток, Азия, огромное количество имён поэтов – так сказать, от сотворения мира до наших дней. Вот некоторые темы: «Дорога – сквозной образ мировой поэзии», «Детство – сквозной образ мировой поэзии», «Простота в жизни и в поэзии», «Тема Родины в русской поэзии», «Эпитет у Пушкина», «Образ-прикосновение в мировой поэзии», «Камень – сквозной образ в мировой поэзии», «Бог – вечная тема поэзии», «Сон – вечная тема мировой поэзии», «Забвение – вечная тема поэзии», «Образ совести и стыда в русской поэзии», «Плач и слёзы в мировой поэзии». Всё в лекциях построено на обращении к текстам. Отсюда мощь и героическая полифония. Особое внимание Кузнецова вызывали эпические создания разных времён и народов, глубоко родственные ему. Он даже призывал студентов как можно больше читать эпические сочинения – «это даст широкое ощущение времени».

Наш выдающийся мыслитель-эмигрант Георгий Федотов назвал когда-то Пушкина «певцом империи и свободы». Это более чем верно. А сверхпротиворечие «снимается» силой красоты и поэзии. Замечу, что при всей огромности «русского», что несут в себе поэзия и мировидение Юрия Кузнецова, оно в границах временных и географических – всечеловечно и всемирно. Я не буду здесь приводить всем известные стихотворения. Русскость Кузнецова-художника равна его всеславянству, европейскойсти, вселенскости. Это явлено на уровне тем, сюжетов, образов, мифологем. Всюду чувства эти в стихах Кузнецова выражены с огромной печалью и скорбью. И пребывают в изумительной просодии.

Вселенскость Кузнецова сказалась более всего в двух шедеврах – «Петрарка» и «Русская бабка». Это лирико-историософские вещи. С русским упрёком и вопросительностью к европейскому, по выражению Блока, «цивилизованному одичанию». Первое стихотворение предваряется пространной цитатой из письма Петрарки, наполненного чудовищной надменностью в отношении наших предков, а следовательно, и нас, «скифов», мало различимых «средь скудных растений». В небольшом сочинении из семи строф Кузнецов совершает поразительный рывок от возрожденческой Италии, цветущего гуманизма, человекобожия, от священной грозы Куликова поля к Великой Отечественной, к боям под Сталинградом. Последние слова в эпиграфе из Петрарки – «об этом довольно». Вот несколько могучих строф Кузнецова:

В сорок третьем на лютом ветру

Итальянцы шатались как тени,

Обдирая ногтями кору

Из-под снега со скудных растений.

Он бродил по тылам, словно дух,

И жевал прошлогодние листья.

Он выпрашивал хлеб у старух –

Он узнал эти скифские лица.

И никто от порога не гнал,

Хлеб и кров разделяя с поэтом.

Слишком поздно других он узнал.

Но узнал. И довольно об этом.

Сколько было написано и сказано стихослагателями и критиками всех мастей о жестокости, язычестве, «сальеризме» Кузнецова! Но вряд ли стоит что-либо доказывать табуну мелких бесов. Вот чистый голос поэта:

Говори! Я с тобой словно в чаще

И твой голос могу осязать:

Шелестящий, звенящий, журчащий…

Но такое нельзя рассказать.

Он звенит, он летит, он играет,

Как малиновка в райском саду.

Даже платье твоё подпевает,

Мелодично шумит на ходу.

Даже волосы! Каждый твой волос