Помоги проекту - поделись книгой:
— Однажды Чарли забирал кое-кого из порта. Девушек. Девушек из кон… контейнеров.
Я позволяю Фрэнку продолжить. Девушки в контейнерах? Чарли обещал мне два года назад, что он не будет иметь дело с девушками. Наркотики и стволы — да, но он поклялся, что не будет никакой работорговли.
— Зачем ему нужны были девушки?
Я прижимаю руку к плечу, чувствуя боль. Она становится нестерпимой, но, по крайней мере, я не причиняю боль кому-то другому.
— Для чего он перевозит девушек таким способом?
— А ты как думаешь? — грубым голосом бормочет Фрэнки. — Он получает двадцать кусков за каждую шлюшку, если сможет доказать, что они всё еще живы.
Он захлебывается кровью, которая льется у него изо рта и стекает по его подбородку, капая на его разорванную рубашку.
— Ты лжешь.
— Нет, — говорит он, и я верю ему.
Бл*дь.
Чарли единственный, кто врал мне всё это время. Часть меня хочет верить, что это какая-то новая сделка, но я знаю своего босса. У него есть степень, он овладел искусством лжи на высшем уровне. Особенно, когда это касается денег, больших денег. Не может быть, чтобы он упустил двадцать штук за детей, которых воровал у их семей. Моя голова кружится, я растерян и замираю от нестерпимой боли из-за чертовой пули, что застряла в моем плече. Сквозь затуманенный рассудок, я все еще соображаю. Значит ли это, что я был прав насчет девушек? Значит ли это, что Чарли забрал сестру той девушки около трех лет назад?
Первый раз, когда я увидел Слоан, она работала в ночную смену в больнице. Моему придурку дяде только что стукнуло «восемьдесят шесть» — это наказание присуждается, если человек облажался, не выполнил работу должным образом.
Быть «восемьдесят шестым» значит, что вас похоронят на глубине восьми футов, вместо того, чтобы в вашу тачку впечаталась еще одна на полном ходу. И тогда я был там, чтобы опознать тело. Ну, или то, что от него осталось. Я бы сказал, что Слоан в тот день выглядела, словно раненная птица. Красивая, понимающая, с блестящими карими глазами и волнистыми каштановыми волосами. Я видел борьбу в ее глазах, я был захвачен ею. Покорен и ошеломлен на десять секунд. Мы стояли лицом к лицу в коридоре, пока она ожидала лифт, и она посмотрела на меня. И я ощущал, будто мои внутренности сжимались, зная, что она не замечает меня вовсе. В глубине ее глаз я отчетливо увидел ужас, о котором я мог только гадать. А я не люблю теряться в догадках.
Я сделал это своей целью — найти все, что было известно о ней. И именно тогда я узнал, что ее сестра пропала. Просто исчезла, когда той всего лишь было восемнадцать лет. Семья Слоан были христианами до мозга костей — свадебные кольца, молитвы каждое воскресенье, никакой ругани, никакого алкоголя. Только когда ее сестра пропала, Слоан перестала ходить в церковь. Перестала носить крестик, который, я знал, подарила ей ее мать. Она отказалась от веры в Бога, потому что это было слишком тяжело сохранять свою веру живой, когда что-то настолько ужасное разрушает покой и мир в вашей семье.
И затем, ко всему прочему, я доказал что мое звание мудака совершенно оправданно. Я лишил ее девственности.
Я узнал, что Эли Харрис работал с ней, когда обнаружил, что он должен выплатить долги Чарли. Он хвастался сделкой, которую заключил с ней, когда каждый месяц отстегивал дань в виде кругленькой суммы зеленых за то, чтобы Сэмми и другие парни не трогали его бизнес. Больной ублюдок думал, что это весело, продавать ее задницу за приличные бабки парню, который заслужил репутацию одиночки. Парню, который любит жестоко избивать своих женщин, в то время, пока он трахает их. Я заплатил огромную суму наличными, чтобы занять его место, и потом я заставил ублюдка Эли рассказать все, что он узнал об исчезновении Алексис Ромера. Сутенер сказал, что все дело рук Чарли. Я не поверил ему тогда. Я убил его за эти слова, и Чарли был безумно обижен, когда я спросил его об этом.
У меня была всего одна ночь со Слоан, а потом я сжег все мосты. Не оставил ей ни единой возможности узнать что-либо о сестре от Эли. Это было жестоко, да, но так она избавилась от этого козла и его сделки. Если бы не грохнул Эли, он бы не отпустил Слоан, требуя все больше и больше с каждым разом. Но блин, я должен был хотя бы убедиться, что ей понравилась наша ночь. Удостовериться, что у нее не будет ночных кошмаров обо мне каждый раз, когда она закрывает глаза. Я знаю, что мог бы просто уйти оттуда, оставить ее в номере отеля девственницей, не тронутой, но, черт, я не мог этого сделать. Это и есть то, что я говорю себе, чтобы оправдать свои действия. Я должен был завладеть ею. Кроме того, она в любом случае не выдаст никому этот маленький секрет. Возможно, если бы я знал, что ее девственность все еще при ней, то мне было бы спокойней.
Ну да, конечно.
— Ты уверен насчет этого?
Я стискиваю ладонь на его шее, и его глаза распахиваются сильнее.
— Да, чувак! Да! Я уверен!
Будь ты проклят, Чарли.
Я нагибаюсь и поднимаю то, что ранее уронил Фрэнки. «Дезерт Игл». Обычно я не убиваю выстрелом из пистолета, но иногда ради такого дела, я могу сделать исключение
— Зет! Зет, мужик, не надо! Прости меня, ладно? Я… я сожалею, что выстрелил в тебя!
Его мольбы вызывают во мне тошноту. Я делаю это. Я спускаю курок, и голова Фрэнки откидывается назад, как у робота, везде брызги крови. Вся комната заполнена кровью и кусочками костей черепа, которые напоминают кусочки фарфора.
— Почему я всегда оказываюсь права?
Я поворачиваюсь и вижу Лейси. Она стоит в дверях офиса, одна рука лежит на груди, она держится за сердце. Она промокла до нитки и тяжело дышит.
— Лейси…
— Не беспокойся об этом, — говорит она мне, — я уже все знаю.
Она входит в комнату и смотрит вниз на тело Фрэнки. Затем хмурится, брови сходятся на переносице, губы сжаты в растерянности. Я бы хотел думать, что это ее первый труп, только я знаю правду. Она поворачивается ко мне и протягивает мне руку.
— Пошли. Давай отвезем тебя в больницу.
Я беру ее за руку.
— Нет. Только не в больницу. Я не собираюсь ехать туда.
Я не буду рисковать, потому что там я могу увидеть Слоан. Но этого не произойдет до того, пока я не увижу Чарли и не узнаю правду. Даже если мне придется выбить ее из него. Я узнаю всю правду.
Глава 4
— Десять кубиков адреналина внутривенно. Звоните в операционную, скажите им, что мы уже поднимаемся.
— Да, я… я понял вас.
Я смотрю вперед и вижу, что тощий стажер с неопрятной прической все еще стоит там, загипнотизировано смотря на парня, который лежит на каталке перед ним.
— Какого хрена ждешь? БЕГИ!
Новенькие стажеры — это кошмар. Они такие неумелые и никому не нужны. Между спасением людей, которые попали в автомобильную аварию, которым оторвало конечности или которые сильно травмированы, не обращая внимания на мир, который рушится вокруг нас, нам нужно научить их оказывать первую помощь и лечить людей. Мне это кажется полным безумием, потому что я и сама не так давно научилась делать это.
— Мы теряем его, док! Адреналин? — торопливо спрашивает медсестра.
Адреналин — это последнее, что сейчас нужно этому парню. Его пульс и так на критической отметке. Все, что требуется этому парню на данный момент — зашить хренову дыру в его животе, через которую можно видеть его внутренние органы. Одному Богу известно, насколько травмированы органы. Я не собираюсь гадать на кофейной гуще и тратить драгоценные минутки, я проведу детальный осмотр, когда окажусь в операционной и уберу всю кровь. А прямо сейчас я могу сказать с абсолютной уверенностью, что парень собирается умереть на каталке, если мы не предпримем хоть что-то. И в срочном порядке.
— Давайте быстрее в лифт, — говорю старшей медсестре.
Она кивает, снимает каталку с тормоза и отдает четкие указания своей команде, даже не моргнув. Грейс профи. Она, скорее всего, способна спасти этого парня сама, если потребуется. Я даже могу смело добавить, что половина персонала в этой гребаной больнице способна самостоятельно спасти самых тяжелых пациентов, если того потребует случай. Я точно знаю, что врачей тут недооценивают, не платят им надлежащим образом, и люди работают сверхурочно, не разгибая спин, в ответ не получая ничего.
Его органы смещаются, когда мы закатываем каталку в лифт. Мои руки все еще в животе этого парня, удерживая внутренние органы, которые грозят вывалиться при каждом резком движении каталки. Я нервно постукиваю ногой, пока на электронном табло яркие цифры сменяют друг друга. Я больше не страдаю от клаустрофобии, мне помогло множество поездок по типу этой, когда совершенно нет времени на себя, когда от тебя зависит жизнь другого человека. В больнице всего четыре этажа и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем двери разъезжаются в стороны. Я прихожу в себя, когда понимаю, что нам нужно выходить из лифта и бежать быстрее по коридору к операционной.
— Быстрей, быстрей! Шевелитесь!
Интерн, которого я послала предупредить хирургов и подготовить операционную, Майки, его вроде бы так зовут, появляется как раз вовремя, чтобы придержать дверь лифта.
— Они знают, что мы уже едем?
— Да!
— Его показатели падают, док, — Грейс говорит мне за секунду до того, как его пульс падает, и мониторы, на которых фиксируется уровень кровяного давления, начинают неистово пищать.
Я вытаскиваю руки из парня и хватаю Майки.
— Держи его внутренности двумя руками.
Майки выглядит, словно напуганный кролик в свете фар, когда я кивком показываю на пациента.
— Что-что вы такое говорите?
Я теряю контроль, беру обе его руки и надавливаю ими туда, где необходимо.
— Я сказала тебе удерживать кишки этого парня в его теле, вот что!
Майки мог исполнить или не исполнить мой приказ. Но я больше не собираюсь тратить ни минуты. Я склоняюсь над грудной клеткой парня и начинаю делать ему массаж сердца. Один, два, три, четыре, пять…
Сила, с которой вы делаете это, не должна создавать помех дыханию пациента. Но все же сейчас в приоритете — заставить сердце парня биться. В любом случае Грейс тоже помогает мне. Она одевает ему кислородную маску, с помощью которой мы пытаемся вентилировать его легкие. Благодаря ее быстрым действиям сейчас он насыщается кислородом, пока я изо всех сил стараюсь, чтобы сердце парнишки начало биться.
Двери снова открываются.
— Хорошо, давайте двигаться.
Я не могу делать ему массаж сердца и бежать одновременно, так что запрыгиваю на нижнюю перекладину каталки и проезжаю весь путь до операционной. Я уже видела, как доктора делают это, когда была таким же новичком, как Майки, и не могла даже представить себя достаточно собранной, чтобы сделать это. Многое изменилось за прошедшие четыре года.
Исчезновение Лекс, мои попытки найти ее изменили меня настолько сильно, что я уже не тот человек, каким была раньше. Я отношусь к тому типу людей, которых неприятности стимулируют достигать новых высот и стремиться к победам. Я стала холодной. И расчетливой. Я не сломаюсь под давлением обстоятельств, и всего дерьма, что выплеснула на меня жизнь. Я пытаюсь справляться с вещами.
Все это началось с того, что произошло тогда в номере отеля. В ту ночь, я потеряла часть себя, я продала, отдала себя. Именно та ситуация помогла мне сложиться как личности, подстегнула идти вперед. Самая первая операция, в которой я приняла участие, проводилась на мне. Я своими руками вырезала тупым скальпелем у себя чувства, что так отягощали мою жизнь и затем, когда вырвала помеху из своей груди, я продолжила жить дальше, радуясь пустоте, что зародилась у меня в душе.
Команда медсестер уже ждет меня, когда мы подбегаем к третьей операционной. Я держу нашего пациента в живых уже целых двести пятнадцать секунд. Время неумолимо бежит вперед. Доктор Мэйси уже обработал руки специальным раствором и готов начинать работу, в тот момент, когда мы достигли стерильной приемной, что находится между коридором и операционной. Слава Богу, тут доктор Мэйси, его специализация пулевые ранения и травмы различной степени тяжести. Я чувствую облегчение, что почти усмехаюсь, когда вижу его лицо, скрытое за маской.
— Личность не установлена, дорожно-транспортное происшествие, внутренние травмы полностью неизвестны, давление упало между первым и вторым этажом.
Мэйси кивает, его лицо скрыто за маской, но он все еще сосредоточенно смотрит на меня. Его взгляд говорит сам за себя. Он прекрасно понимает степень сложности.
— Иди приготовься и тащи свой зад сюда. Выглядит так, как будто нам обоим придется постараться, чтобы вытащить парня с того света.
Медсестры из операционной закатывают каталку в кабинет, исчезая с моим пациентом за двойными дверями. «Мой пациент».
Когда ваши руки внутри человека, неважно жив он или мертв, это уже определенно становится вашей ответственностью.
— Бл*дь.
Майки становится возле меня, кровь покрывает его латексные перчатки, и капельки срываются и падают на белоснежный халат. Он выглядит так, как будто вернулся с кровавой разборки киллеров.
— Это очень сложно.
— Это было мокро и грязно, — поправляю его я. — Ты не можешь впадать в ступор, Майки. Твое сомнение может стоить чьей-то жизни.
Я чувствую, будто только что пнула щенка. На самом деле, Майки всего лишь на три года младше меня, но в нашем больничном мире три года опыта — это целая жизнь. Он смотрит на меня печальными глазами, но подобные проявления слабости не помогут ему наладить со мной отношения. Нам нельзя допускать такие чувства, как угрызение совести. Оно означает, что мы выложились не в полную силу. У нас нет места для сожаления, траты времени и остального дерьма.
— Ты собираешься спасти его? — спрашивает Майки.
Могу ли я сделать это? Могу ли я сделать для этого пациента то, что не смогла даже для собственной сестры? Я говорю Майки то же, что говорила себе каждое утро до того, как только переступила порог больницы.
— Я собираюсь попытаться. Но будь я проклята, если не выложусь на все сто.
***
Мы потеряли его.
Иногда, неважно сколько крови, пота и слез ты прольешь из-за другого человека, иногда, даже когда ты прилагаешь много усилий, этого недостаточно. В данный момент на операционном столе истекает кровью Гэрри Сандерс, двадцать семь лет, пока доктор Мэйси и я сражаемся за его жизнь. Его внутренние органы представляют собой кровавое месиво. Я научилась принимать исход таких операций: я не чувствую вины. Я человек, который способен попытаться только и всего. Когда люди переступают порог больницы, они забывают, что возлагают большие надежды на простых смертных. Я не Бог. И уж тем более не волшебник. Дни делаться на плохие и хорошие. В те дни, когда вы можете спасти человека, вам начинает казаться, что солнце свети чуть ярче. Но есть и дерьмовые дни. По типу сегодняшнего.
Мне предстоит трудная задача — сказать беременной жене Гэрри, что ее муж скончался. Я уже ко многому привыкла в моей работе. Мои коллеги думают, что я обладаю способностью доносить до людей ужасные новости. Но я ничем таким не обладаю, я такая же как они. Мне тоже это причиняет неимоверную боль. Но разница между ними и мной в том, что я умею сдерживать внутреннюю боль под контролем. Я стала экспертом в том, как не допустить, чтобы боль держала вверх надо мной. Если бы был такой олимпийский вид спорта, я бы взяла золотую медаль.
Я подхожу к комнате ожидания и тихонько открываю двери. Внутри находится брюнетка с большим животом, что говорит о том, что она на последнем сроке. Когда я смотрю на нее, то чувствую, как желудок сжимается, она свернулась калачиком на стульях. Медицинская карта, что крепко сжата в моих руках, падает на пол.
— Лекс? Алексис?
Я понимаю, что это не она через секунду после того, как ее имя срывается с моего языка. Смятение и непонимание отражаются на лице женщины.
— Простите, я …
Эта женщина выглядит намного старше, чем сейчас была бы Алексис. Ее глаза не темно карие как у Лекс, они светлее, скорее всего, орехового цвета. У нее усталый вид.
— Вы знаете меня?
— Нет, нет. Простите. На мгновение я подумала, что вы кое-кто другой.
— Всё нормально. Я просто рада видеть хоть кого-то. Я прождала здесь много часов. Никто ничего не говорит мне. Могу я пойти увидеть Гэрри сейчас? Он сойдет с ума, если придется пропустить работу. Он ни разу в жизни не брал больничный.
У нее бессвязная речь. Улыбка на ее лице говорит мне о многом. Она надела на себя эту маску, чтобы немного дистанцироваться от боли и переживаний, чтобы не расплакаться в незнакомом и странном помещении. Хотя она догадывается о том, как обстоят дела на самом деле.
— Мне жаль, миссис Сандерс, могу я присесть к вам на минутку?
Ее улыбка меркнет. Когда она тяжело опускается на свой стул, ее поглощает первая степень горя — отрицание.
— Нет. Нет, они сказали, что с ним всё будет хорошо. Здесь, должно быть, ошибка. Пожалуйста, можете пойти и убедиться, что с ним?
Я — Темный Жнец. Я так же могу быть воплощением смерти для этих людей. Мое лицо — единственное, что они всегда будут ассоциировать с самыми печальными и ужасными новостями, которые им когда-либо придется услышать.
— Мне очень жаль, миссис Сандерс. Я сожалею, но это правда. Я должна быть здесь. Гэрри… он скончался.
Поделиться книгой: