Нехитрые праздники

— У меня… — вернулся Лапин в плаще и вязанной блином шапке, — бумаги. — Это «бумаги» он совсем смазанно произнес, получилось «муваги».

— М-м, понимаю, чувачок, м-м, девочка, — всколыхнулся Сергей крайне участливо, как это делал Андрюша Фальин, и взял Костю повыше локтя. — М-м, понимаю, м-м, муваги…

Костя взглянул на Сережу, но так, невидяще. Потом сосредоточенно посмотрел перед собой. В задумчивости хмыкнул несколько раз, словно готовился к вокальной распевке. Вышел, ничего не сказав.

— Муваги, — рассмеялся теперь открыто Сергей и плюхнулся на кровать.

— Я заходила в институт, — сообщила Люся виновато.

— Я так и понял.

Люся стала ходить по комнате, сложив за спиной руки, отчего тонкий свитер натянулся, и ясно обозначилась крупная грудь. Сергей перевел взгляд на свой торчащий в дырке носка палец.

— Что случилось? — спросила она еще более виновато.

— В сущности, ничего. То, что естественно вытекало из обстоятельств. По крайней мере, это не та ситуация, когда рядом с рельсами лежит голова и говорит: «Ни фига себе, сходил в магазинчик», — закончил Сергей серьезнее, ядовито. — Я слишком упрямо мешал какой-то группе людей спокойно функционировать.

— Шел против течения, — сказала Люся приподнято и благоговейно.

— Можно это так назвать… Хотя какое течение может быть у болота? Скорее, быстрее течения. А теперь вот на берегу. И передо мной все тот же вопрос, что и перед известным принцем сотни лет назад, — говорун нападал, слушательница внимала. — Кстати, тоже недоучившимся студентом. Быть или не быть, а если быть, то куда тереть мыло. Ворошить эту жизнь, ввинчиваться в нее или, самое мудрое, вот так лежать и смотреть на все это… На весь этот клубок, этот муравейник, как выражался другой недоучившийся студент…

Сергей говорил самозабвенно, но не совсем свои слова. По крайней мере, о недоучившихся студентах. Он помнил, где слышал их: на Архангельской, 13. Это был дом, в котором собирались, точнее, похоже, дневали и ночевали, а еще точнее, пили по всей ночи чай и… Не то слово — говорили, ибо в одно и то же время кто-то мог рисовать, кто-то сочинять стихи, жили общением друг с другом совершенно необыкновенные какие-то люди. Образованные, с талантами, работали они сторожами, дворниками, истопниками… Почти все — недоучившиеся бывшие студенты. Были среди них и окончившие институт, но закинувшие диплом подальше. Сергею с непривычки особенно было удивительно, что любое стремление человека чего-то добиться, тем более получить общественное признание или, того хуже, занять пост, вызывало у них неприязнь, рассматривалось как душевная нечистоплотность. В тот дом Сергея, кстати, привела Люся в своей вечной жажде чему-то или кому-то послужить.

— Так или иначе я сейчас на обочине, — продолжал Сергей. — И отсюда, с обочины жизни, так отчетливо видится вся эта жуткая комедия. Ходят серьезные дяди, с серьезными лицами, говорят правильные вещи… И самим им, наверное, кажется, что они заняты серьезными важными делами — трясучка! Цепляние за обстоятельства! Просто так им удобнее! Напридумывали должностей, званий, степени разные, учреждения — и все вроде ради высоких целей. Пустоту свою прикрывают! Много мелкого страха и мало духа! Высокого духа!.. Равного… вершинам Памира!

— Теперь ты уедешь? — посмотрела она в упор исподлобья.

— Куда? А-а, не знаю. Наверно. Пока не думаю об этом и не хочу думать. Хочу просто смотреть и видеть!

— Ты был на Памире, да?

— При чем здесь!.. Это образ.

— А я была. С отцом, два года назад. Не на самом Памире, а там, в горах. Запомнила. Смотришь вниз с вершины, и такое чувство, что стоишь на волне, и вокруг все волны, волны с белой пеной наверху и темными провалами. Застывшие волны. Как у Айвазовского.

— Да, вероятно, красиво, — торопливо поморщился Сергей. — Но я о другом. Меня, видишь ли, люди интересуют, жизнь: куда этот наш клубок катится?!

— Ты бы мог пожить у нас, — ответила она. — Мама будет не против…

— Пожить у вас?

— У нас двухкомнатная. Мама на работе, брат в школе. Целый день никого, отец же не с нами… Ты мог бы заниматься.

— Чем?

— Ну… тебе же надо думать… создавать… что-нибудь…

— У вас в квартире?! Что-то ты, Люся, все не о том. Будет необходимость, так у Борьки Чибирева могу пожить. Ставишь меня перед какими-то житейскими, ненужными… Домой, наверно, поеду, чего здесь?

Взгляд ее ушел в точку, ему в переносицу. Он неуютно пошевелился, приподнялся, полусел.

— У тебя там осталась девушка?

— Да при чем здесь!.. Все с какими-то глупостями! Какое-то бытовое сознание! Я вопрос решаю! Я хочу понять это мироздание! А ты меня тычешь в житейские мелочи! Успею еще тыкнуться, а сейчас хочу простора! А создавать, делать что-то я могу и там, у себя. Хотя, конечно, не поймут, не те запросы… Впрочем, на понимание и сознательность рассчитывать нельзя: надо бить по мозгам, чтоб искры высекать… из серого вещества! Вторгаться в сознание! А девственная почва для этого — самая благодатная! Созерцание — это хорошо, я его приемлю. Но мое дело — взращивать в человеке ростки индивидуальности!

— Я вот и хотела: ты бы мог… имел возможность… А я бы работала.

Сергей посмотрел пристально на Люсю. Помолчал. Нежно и покровительственно улыбнулся.

— Женщине лучше связывать свою судьбу с тем, кто любит больше небо и землю, чем поиск смысла неба и земли, — сказал он печально и обреченно.

Лицо девушки исходило пятнами. Волновалась: с виду такое ровное безмятежное существо, а приглядишься — все волнуется.

— Мне не нужен, кто любит больше небо и землю…

Люся не успела договорить — вошел Костя Лапин. Он как-то сразу возник с пачкой сахара и батоном около шкафа, и было непонятно: только появился или давно стоял. По Сергею волной пробежал внутренний стыд, даже испарина выступила: он зачитывал Косте эти понравившиеся ему книжные строки, которые только что с печалью высказал Люсе как свои! Слышал ли Лапин конец разговора?

— Прости, Костя, я еще до сих пор замок не сделал, — вскочил Сергей, не давая тугодуму Лапину опомниться. — Но… «муваги» целы. Люся вон стерегла, костьми, говорит, лягу, лучше себя отдам, чем бумаги… — Обидеться на него невозможно: Сережа как бы любя подтрунивал. И взгляд его теплился умилением.

Все же Костя Лапин за минувший год сильно изменился: что-то с ним происходило, замечал Сергей. Раньше полинялый осенний плащ, в котором Лапин щеголял всю зиму в любые морозы, и грубой вязки серая шапочка выглядели на нем неким древним священным убранством, а весь облик казался неустрашимым, попирающим людские понятия. Теперь же старые его одежки — и выглядели старыми, заношенными. А самого Костю впору было принять за человека, давно проживающего без паспорта в теплотрассе.

— Заварку купил! — воскликнул Сергей почти восторженно, словно заварка была его давней несбыточной мечтой. В отношениях с Костей он знал меру насмешничанью.

Люся тотчас вызвалась поставить чайник, но Сережа в порыве великодушия сделал это сам.

Проходил по коридору, услышал — в фойе заиграл кто-то на пианино, запела девушка. Голос сразу потянул Сергея к себе, словно струя свежего воздуха в душный день. Он даже ступать стал мягче, боясь вспугнуть его, как наваждение. Заглянул в фойе, и довелось пережить миг изумления: пела та самая девушка, из-за которой вчера вечером Борька Чибирев немножечко свихнулся. Сергей узнал ее со спины, по смолянисто-черным волосам, рассыпавшимся по спинке стула. Ему говорили: обаятельна, хорошо поет, но он не ожидал, что настолько.

— Здорово, — проговорил, дослушав, Сережа. И забыв поведать о таком забавном факте, как исключение, в котором певунья сыграла не последнюю роль, добавил: — Надо, чтоб Костя Лапин послушал!

На Лапина задушевное пение, если оно действительно шло из души, без желания удивить, производило совершенно особенное впечатление: обычно хмурое, со сдвинутыми бровями лицо его все выглаживалось, вытягивалось, в нем проступало что-то такое, страдальческое и сладостное, казалось, какой-то предел, что даже смотреть на него становилось неловко.

Когда Сережа появился с Костей, девушка совершенно беззастенчиво и очарованно улыбнулась.

— А, снежный человек! Вы простите, мы вас так с сестрой называем. Его, говорим, где-то в Гималаях ищут, а он в институте искусств… Вы духовник, да?.. Жаль, вам была бы к лицу похоронная процессия. Вы не обижайтесь, я без худого умысла, болтунья страшная…

А Сергей вдруг шлепнул себя по темечку, вспомнив якобы про чайник, и, хитренько возбужденно улыбаясь, покинул фойе. Ему нравилась собственная сметливость. Он казался себе неким психотерапевтом или иной силою, способной ненароком помогать людям. Костю же необходимо сейчас растормошить, перенаправить взгляд, а то уставился… в свои комплексы. Правда, она с Борькой… Ну да это всё условности.

Так, пряча вроде бы улыбку, он вошел с чайником в комнату. Люся, конечно же, эту улыбку заметила, поинтересовалась.

— Одно доброе дело сделал, — ответил Сережа сдержанно, с тоской, будто великодушие ему стоило и жертвы немалой.

Скоро настало подтверждение тому, что деяние Сергея действительно было добрым. В оставленную приоткрытой дверь донеслось пение. Сергей, не веря ушам, вышел в коридор, а после вызвал и Люсю. Без сомнения: Костя подпевал девушке вторым голосом. Лапин частенько намурлыкивал что-нибудь себе под нос в полной забывчивости, но петь!.. Да еще довольно густым басом — в обиходной речи бас его назывался «проглоченным». Вот уж воистину — прорезался голос. А когда, спустя добрых полчаса, Сергей пошел проводить до остановки Люсю, чего никогда раньше не делал, Лапин с девушкой по-прежнему находились вдвоем в фойе. Что было более всего удивительным: говорил Лапин и, похоже, много!

— Для массы скрепляющая сила — всемирное тяготение. А для людей — тяготение друг к другу! — упоенно рассуждал по пути Сергей: он казался себе вершителем судеб. — Если вынуть из массы, как ниточку из бус, всемирное тяготение — можно раскатать вселенную. А человечество можно погубить, уничтожив тяготение людей друг к другу! Я так думаю.. Ты согласна?

Люся, конечно, была согласна.

— Впрочем, и бараны друг к другу тянутся, — впадал Сережа в неизменное противоречие. — Головы от солнца друг под дружку прячут. Все материальное — оковы! Когда-нибудь люди вообще откажутся от своей телесной оболочки. Экстрасенсы ее сейчас уже ни во что не ставят. Киберн-этап… В будущем мы, может, будем парить в пространстве в виде каких-нибудь бликов или лучей… Я иногда чувствую в себе что-то такое… щемящее, зов далеких звездных прародителей, может быть… — в лице Сережи появилось что-то от высокой скорби, от нездешнего назначения, словно это и был тот миг, когда он почувствовал в себе звездный зов.

Люся покраснела: она пристыженно показалась себе более заземленной, недостойной Сергея. Ей не хотелось лишаться телесной оболочки! Да и как это? Пожалуй, самому-то было не все равно, какая телесная оболочка у Эльвины, той девушки, за которой ушел со злосчастной вечерушки.

Она попрощалась и пошла к подходящему трамваю.

— А ты, Люся, оказывается, стройняшка! — крикнул он вдогонку.

А зачем? Она оглянулась и так тепло, влажно посмотрела… Теперь думать будет — накручивать себя… Она ведь такая… А для того и крикнул, чтоб думала…

6

Курс решил защищать Сергея и Бориса. Особенно много горячих голосов было за Сергея, потому как он получался вообще ни при чем.

Комсорг института, двадцатисемилетний парень, рыжий, грузный и очень сдержанный, из музыкантов, тем своим усталым тоном, который дает понять, что он вроде ни в чем не уверен и мало на что надеется, все-таки пообещал вступиться за исключенных. Хотя и крепко усомнился в успехе дела Бориса — Сергея по общежитию он хорошо знал, а Борю только так, с виду.

Сергей тем временем встретился с Эльвиной. В жутком трагедийном упадке, утыкаясь взглядом в пустоту и тяжело морща лоб, поведал он ей историю своего отчисления. Реакция Эльвины была неожиданной: не удивилась, не посочувствовала… Ровно так, отчужденно сказала:

— Видишь, я была права. Не надо было меня провожать. Не пошел бы, ничего не случилось.

Он же ей всю сложную подоплеку исключения выявил, все с самого начала, с увольнения Мастера!.. А она уловила только последнее, фактик этот мизерный, клубничку!..

— Не переживай, что исключили, — говорила она. — Поработаешь на производстве, узнаешь жизнь.

— Я не переживаю, что исключили! — выходил из себя Сережа. — Не о том переживаю! Несправедливость, лживость… и все под красивые слова!

— Так везде и всегда. Что из этого?

Он видел ее подвижные, готовые к тревоге и радости глаза, и мерещилось, будто они непременно и тотчас должны откликнуться на смятение в его душе. Гибкая, порывистая эта девушка должна почувствовать в нем способность  к  в е л и к о м у  с т р а д а н и ю,  к  о д и н о к о м у  п у т и  спасителя рода людского и пойти за ним, без оглядки пойти, на муку любую… Однако чем дальше, тем ощутимее наталкивался на отчуждение.

— Я тебя раньше, — ухватился Сергей за одно подозрение, — с парнем частенько видел, таким… — Сергей изобразил насупленную тупую деловитость. — У вас с ним… что-нибудь серьезное?

Эльвина глянула мельком, без особого удивления: словно то, что, не будучи знаком, Сергей за ней наблюдал и запомнил парня, было в порядке вещей.

— Было серьезное, — ответила она убийственно прямо.

— Ха! — едко воскликнул Сергей. — По виду он тот самый, который нужен женщинам. Звезд с неба не хватает, но с потенцией на обеспеченную жизнь!

— Что в этом плохого?

— Я и говорю: прекрасно! Не пьет?

— Как все.

— Ну да, как все. Разве могло быть иначе! Как все! А в результате — положительное явление. Такого не погонят ниоткуда. Живет по принципу: «Не высовывайся!»

— Что ты завелся? Ты его знать не знаешь.

— А его и знать не надо. Его трудно не знать! Он как все, как все, как все! — на три стороны воскликнул Сергей. — Просто жалко, что у вас с ним чего-то… не получилось, как я понимаю. Это же такая удивительная перспектива жизни: квартира, машина, связи… Самое главное — связи. Ты знаешь, что сейчас уже для всех главное это?..

— А ты сам-то хватаешь звезды с неба?

— Я?!

Сергей умолк. Шагал, уронив в исступлении неоцененную миром голову.

Конечно, если просто взглянуть: для Эльвины тот парень не так себе и надо бы, что называется, сменить пластинку. К тому же, отторгая этот гнусный мир, отторгаешь вместе с ним и девушку…

Однако нота вселенской скорби была взята высоко.

— Стремятся многие, — подлила масла в огонь Эльвина. — Говорить, кстати, теперь умеют все, а машину может купить не каждый. Неизвестно еще, что получится.

— А надо обязательно знать наперед, что выйдет? Жетончик получить? — взорвался Сергей. — Да и что, по-вашему, должно получиться? Лауреат? Деятель? Признанный награжденный человек? А через некоторое время окажется, что все дела ныне почитаемого человека были не во благо, а во вред! А как оценить дела отшельников? — Сергею припомнились разговоры об отшельничестве в доме на Архангельской, 13: там об отшельничестве рассуждали много. — Их дела не взвесишь, они не материальны. Но люди к ним шли, несли горе свое. Был такой… выпало из головы… старец один. Так к нему и Толстой и Достоевский за словом ходили!

— Становись отшельником, кто мешает?

Мысль об отшельничестве Сергею давно нравилась, но… воображение подводило: тотчас подсовывало к нему в скит, полный разных мудрых книжек, девушку… и далее рисовалось все такое, весьма отдаленно связанное с иночеством.

— Я человек действия.

— Мнишь ты о себе…

— Ну и что, что мну… мню то есть. Думаешь, этот твой не мнит?! Если на то пошло, все лицо выражает лишь одно — самодовольство. Как им о себе не мнить! — нападал, сдерживая гнев, на какую-то незримую людскую массу Сергей. — Они же считают, что все в жизни поняли: иди — где короче, бери — что поближе!

Эльвина вдруг потупилась.

— Со мной, конечно, не легко, — проговорил Сергей. — Но ведь это потому, что мне самому трудно. Мне жить — трудно!

Исхудавшие Сережины плечи приопустились, видимо намучившись под непосильной ношей великих противоречий.

— Всем трудно, — вздохнула коротко Эльвина.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — пытался хоть как-то объясниться Сергей, — но меня сама Жизнь волнует! — Он горячо ткнул себя в сердце, так изболевшееся за человечество. — А милое большинство — собственная жизнь! Что покушаю, что надену: у кого-то есть, у меня нет…

— Надоели мне эти ваши разговоры…

— Какие это «ваши»? У меня только мои…

— Хочу просто нормально жить.

— И я хочу просто. Только просто и нормально…

— А я хочу просто и нормально! Прости, мне домой надо. Я на подготовительные хожу, хочу на вечернее в институт…

— На вечернее?! — искренне изумился Сергей. — Зачем тебе?! Пять лет сидеть все вечера на занятиях, жизни не видеть! Нет, если бы у тебя была цель, мечтала о чем-то — другое дело! Но ведь тебе же просто хочется стать женщиной с положением! Будет у тебя положение — ну и что?!

— Пусти, люди смотрят.

Он и не заметил, как схватил ее за руку.