Помоги проекту - поделись книгой:
Нехитрые праздники
ПОВЕСТИ
ИСКЛЮЧЕНИЕ
Направо пойдешь — женату быть, налево пойдешь — богату быть, прямо пойдешь — убиту быть.
После окончания одного почтенного театрального учебного заведения я, прибыв по распределению в областной город, стал по совместительству преподавать в местном институте искусств специальную дисциплину. Это был несколько странный институт: он объединял в своих стенах будущих музыкантов, артистов и режиссеров, но главное — просуществовал на ту пору всего лишь год! А потому, как и подобает младенцу, жил шумливо, неорганизованно. Состав преподавателей, что называется, утрясался, никак не могло установиться твердое расписание — четыре часа, отведенные моей дисциплине, «прыгали» по нему, как кузнечики. Словом, учебный процесс напоминал затор где-нибудь на перекате во время сплава леса, когда бегают люди с баграми и подталкивают бревна, лишь бы проплыли дальше, авось и прибьет куда надо. Во всем этом студенты-музыканты чувствовали себя более-менее спокойно — они с малых лет занимались музыкой и понимали, как это делается. А студенты-театралы не знали, не ведали подступов к своему искусству. Их учеба, жизнь была полна вольницы и сумятицы, но в них отчетливо проявлялись контуры какой-то подспудной неосознанной духовной ориентации, подвластность которой обнаруживал и я в себе.
— Лютаев! — окликнула вахтенная дежурная молодого человека в широкополой шляпе и длинном пальто с поднятым воротником. — Ты что устроил из своей комнаты притон?!
Когда Сергей уходил, в его комнате оставались друзья, все из общежития, только Борька Чибирев «домашний». Все было тихо, мирно, говорили, пели, потягивали сухое — отмечали День театра. Борьке, правда, не сиделось: исчезал, появлялся, ошалев от нашего раздолья и, как ему представлялось, бездны возможностей порадоваться жизни. Не успокоился, пока не привел приехавшую к кому-то в гости голубу с кофейно-молочной кожей, с гривой прекрасных смоляных волос и огромными томными глазами.
Дверь в комнату была взломана. Комната пуста.
Сергей толкнулся в дверь сокурсника Андрюши Фальина.
— Не стучи, — послышалось сбоку приглушенное и таинственное.
Из кухни выходил сам Андрюша. Был он нервно бледным и странно улыбался.
И все, собравшиеся на кухне товарищи, были какие-то запунцевелые, и все странно улыбались… Оказалось: в комнате Сергея члены студсовета застукали Борьку Чибирева с той самой темноокой красавицей. Профорг Леша Кузьмин проявил даже для него непривычную бдительность и оперативность. Следил, дождался, когда все из комнаты разошлись, вычислил, кто в ней остался, собрал членов студсовета — и нагрянули! Андрюша Фальин забавно и точно показывал, как Кузя, маленький, чуть припадающий на ногу, но прямой и негнущийся, словно накрахмаленный воротничок, подслушивал, заглядывал в замочную скважину, настырно лез в комнату, возглавляя толпу… А Борька, в свою очередь, по пояс голый и босой, насмерть встал перед дверью, отогнал любопытствующих метра на полтора в радиусе. И заявил, что без ведома хозяев пройти в комнату можно лишь через его, Бори Чибирева, труп!..
У Андрюши была великолепная выпуклая артикуляция, придыханный приветливый голос. Говорил он, мягко вращая ладонями в такт развитию фразы, как бы дирижируя себе; слушал, вытянув шею, выдвинув подбородок и немного щурясь; улыбался, щедро одаривая каждого белизной своих мелких ровных зубов. Изображал он все подчеркнуто, утрированно, поэтому рисовался совсем какой-то разбой и столпотворение. Как в любовных сценах из немого кино…
А Сергей все более погружался в себя. Упрямая слежка за Борькой, приходил он к выводу, есть не что иное, как попытка хоть в чем-то уличить его, Сергея Лютаева! Найти зацепочку. В последнее время Кузя что-то часто стал к нему наведываться. Наведался и сегодня, зубки еще по обыкновению поскалил, мол, кто это у вас так хорошо поет? — улыбку, похоже, он еще в постели заготавливает. А пела как раз та девчонка, Борькина… Андрюша Фальин сразу высказал предположение: «М-м, Сережа, чувачок, м-м, тебе не кажется, что Кузя пришел спецрейсом?..»
Полгода назад институтское руководство уволило, точнее вынудило уволиться Мастера — так называют художественного руководителя театрального курса. И причиной увольнения, как понимали дело Сергей и его сокурсники, было лишь то, что ненасытной заурядности хотелось съесть подлинную личность.
О театральных постановках Мастера много писали и говорили в городе. Еще бы! Даже обыкновенную сказку про Ивана-дурака он сумел так повернуть, что все ахнули — какое решение! Иван предстал зрителям не тем привычным, наивно верующим в людскую доброту и справедливость, а человеком, знающим свою цену, вынужденным, живя среди дураков, дураком прикидываться, чтобы достичь цели и сделать хоть немного разумнее беспросветную жизнь вокруг. К тому же все это было подано в жанре мюзикла!
А какую сценку поставил Мастер с участием Сергея и Андрюши Фальина! Ее показывали у себя в институте, во Дворцах культуры, в концертах рядом со зрелыми артистами, везде публика — в лежку от смеха! Эта сценка, пожалуй, стала бы событием поважнее спектаклей, если бы ее пошире обнародовать. Режиссерский прием прост, но потрясающе неожидан: действие разворачивается одновременно в комедийном и трагедийном варианте, выражая таким образом двуединство явлений. Причем для разнообразия авторов и произведения меняли, а характер исполнения оставался прежним:
возносил руки к небесам трагик Сергей, а Фальин тотчас комически и точно его передразнивал:
Андрюша все быстрее, быстрее подхватывал Сергея, как бы настигая его, темп взвинчивался, и в конце концов оба исполнителя в бешеном ритме совершенно одновременно произносили один и тот же текст на разные лады. Андрюша был прирожденным пародистом: кого угодно мог скопировать с ходу. Правда, Сережа с таким упоением рвал страсти в клочья, что его смешно передразнивать не составляло труда.
Не просто энергичный, а будто начиненный взрывной энергией, Мастер при первом же знакомстве сумел увлечь весь курс за собою! Вошел, в черном кожаном пиджаке, с бородкой пророка, и решительно, без всяких подступов провозгласил: «Я могу вам открыть секрет, как стать гениальными! — Помолчал, удостоверившись, что приковал внимание, продолжил: — А теперь представьте, я бы начал так: «Театр начинается с вешалки…» Разговор о театральной вешалке, конечно, не шел ни в какое сравнение с секретом гениальности. Все засмеялись. Говорил он, приподнимаясь на цыпочки, так рвалась вся его сущность вверх, к небесам, к тому, чтобы быть понятым, закинуть зерна иного знания в мозг учеников: «Истинный художник, как и любой талантливый человек, это разрушитель, ломающий устоявшиеся стереотипы… Традиция — это, в сущности, привычка, чаще всего дурная…» После общения с ним душа загоралась, верилось, что способен подивить мир, хотелось тотчас начинать спасать заблудшее человечество, отдавать всего себя людям, без остатка, бежать хоть сейчас на подмостки и кричать всю правду этим успокоившимся, этим зажравшимся!..
Сережа как-то не совсем осознавал, что успокоившиеся, которым он станет кричать правду в глаза, и есть те люди, которым надо отдавать себя. Но сердце его было полно самого искреннего порыва. Ведь именно Сережу, а скажем, не Андрюшу Фальина стал выделять Мастер из среды учеников. Да что там, по сути, у них установились товарищеские отношения!
Мастер даже семьи не завел, чтобы не погрязнуть в быте, всецело отдавал себя делу! И вот такого-то педагога — о, серость! о, ничтожество! — можно сказать, выпнули из института! Вот приходил бы какой-нибудь, бурчал чего-нибудь тихонечко под нос — и работал бы, наставлял!.. Где, спрашивается, справедливость?! Тем более, что новым руководителем курса был назначен старичок, который, прижав кулачки к груди, как на смех заговорил именно о том, что театр начинается с вешалки… Стал скрупулезно заниматься этюдами по программе, требуя от студентов органического существования на сцене в предлагаемых обстоятельствах. А какие были планы — «Бесов» хотели поставить! Задумка сокрушительная — сыграть весь спектакль на сцене, выстланной ликами русских святых! Каков символ! Все полетело…
Курс пытался отстоять своего педагога: ходили по инстанциям, писали коллективные письма… Приезжала и комиссия. Но мало что изменилось. Вместо одного проректора прибыл другой, который стал поочередно вызывать студентов к себе и нудно, затверженно читать мораль. Мастера не вернули. Правда, он к той поре уже уехал и работал в другом городе.
Теперь руководство подбиралось к любимому его ученику…
Не успели ребята дорисовать Сергею картину вечерних событий, появился на кухне и сам герой. Худощавый высокий юноша с правильными нежными чертами лица: с девичьими губами и светлыми вьющимися волосами. Был он радостен, как-то весь подпрыгивал и светился. Развел широко руки, улыбнулся, тряхнул чубом:
— Ну, Серега!.. — сказал. — Ну… — и захлопал извинительно глазами, блеснули в них искорки слез, не то раскаяния, не то ликования. — Вышло так, Серега!
И когда речь зашла о том, что Кузя был приставлен специально, чтоб следить за недовольными, Боря заключил тем по-старушечьи жалостливым всепрощающим тоном, какой в нем трудно было заподозрить и какой не раз удивлял Сергея:
— Калека он все же, как ни говори, обиженный…
В фойе института возле доски объявлений толпился народ.
— Что там такое? — спросил Сергей проходящего мимо Левку Фридмана с отделения фортепиано.
— Что там может быть, чуваки, приказ. Вас хильнули из института, — словно давно понятное констатировал тот.
В первое мгновение друзья даже не поверили: заулыбались, разыгрываешь, мол, парень, нас. Так же не исключают — без собраний, разбирательств. Да и уж больно расторопно… Хотя у Сергея сердце забилось тревожным чувством: неужто и впрямь исключили? Тогда выходит… Приблизились к доске объявлений — действительно, приказ об отчислении.
Сомнений у Сергея не оставалось: выходит, в самом деле, ждали, искали случая! Зацепочку! Это только лишний раз подтверждает, что сидят там, в руководстве, люди нечистые! Вот, дождались, показали свой оскал, явили в истинном виде свой… звериный облик! Сердце Сергея теперь заходилось в каком-то странном сладостном гневе. В гневе праведника — непонятого, гонимого! Лучших людей всегда травили, торжествовала в нем хорошо усвоенная мысль.
— Я знал, что так будет, — усмехнулся он в надменной сдержанности.
У Бориса же настроение заметно поупало. Представилось ему, как плачет мать и причитает, а отец, набычившись, надвигается всей огромной массой, и кулак его затмевает все живое пространство…
Но, как говорится, на миру и смерть красна. Друзей окружили, спрашивали, советовали, удивлялись. Подлетела сокурсница Олла в бессилии что-либо вымолвить от возмущения. Андрюша Фальин по обыкновению сжал руку Сергея повыше локтя и, уронив страдальчески голову, отчего рассекла чело прямая черная прядь, подрагивающим голосом, будто в горле застрял комок, проговорил: «Я все понимаю, м-м, чувачок». И по звонку, отставая от других, пошел, элегически скорбный.
Мощная пружина с шумом захлопнула двери института за спинами Сережи и Бори.
Наступила минута воли. Не надо было сидеть на лекциях, некуда было спешить, не от кого зависеть. И пока можно было не думать о будущем.
Сергей вдруг явственно открыл, что на дворе весна! Еще не сошла утренняя наледь, но солнце пригревало, и облака лежали на небе, как пышные, чуть подгорелые с краев оладьи на сковороде. А к обеду подтает, кругом поплывет, закапает…
Боря тем временем нашел забаву: протыкал каблуком тонкую ледяную корку на лужицах. В образовавшейся лунке с бульканьем вздымалась вода. Сергею это понравилось, тоже принялся дырявить узорчато лед. Работая каблуками азартно и увлеченно, вскоре друзья все лужи от входа до левого угла здания института превратили в ледяную кашу.
— А что, если все лужи, реки, моря и океаны собрать в одно большо-о-ое море, — сведя в точку до отупения сосредоточенный взгляд, разыгрывал Боря байку, — а все камни, глыбы собрать в одну большу-у-ую глыбу, все скалы в одну большу-у-ую скалу, всех людей в одного большо-о-ого человека. И вот взял бы этот огромный человек огромную глыбу, поднялся бы на огро-о-омную скалу, кинул бы глыбу в огромное море… Вот бы булькнуло.
— Булькнуло, ха-ха, булькнуло, — давился Сергей от хохота, будто в горле застряло это бульканье. Байку он знал, но теперь в ней углядел собственную жизнь минувшего года. Все о чем-то глобальном думали, городили огород, городили и… булькнуло!
Боря, чтоб не помер друг со смеху в одиночестве, тоже стал подхихикивать.
И вдруг оба разом увидели по ту сторону окон, перед которыми бесновались, молчаливые лица сокурсников. Да, в этой же, угловой аудитории сейчас по расписанию лекция! Притихшие вмиг друзья постояли, посмотрели, осознавая, что с сокурсниками разделяет их теперь нечто большее, чем оконное стекло. Прощально помахали. Из окна ответили десятками кивков. Кое-кто стал выводить в воздухе, дескать, бросьте вы, заходите. Боря и Сережа улыбнулись, пожали плечами и пошли.
— Хм, черт, — проговорил мрачнея Сергей. — Получилось, мы там специально выставлялись.
— Пусть кто как хочет, так и думает, — пытался Боря вернуть легкое настроение, зная, что для друга хуже всего выказать себя смешным.
«Отринутые, отторгнутые, изгои, — пульсировало под каждый шаг в сознании Сергея, — они еще увидят, кого посмели… Единственную, может, подлинную индивидуальность, личность!..»
— За что корю себя,- — зло и гордо проговорил Сергей, — за то, что сам не ушел! А дождался!.. Надо было самому! Вслед за Мастером, демонстративно!
Боря вздохнул и пожал плечами. Ему припомнилось, как летали они с Сергеем на каникулы в Москву — по театрам походить, по музеям. Когда самолет поднялся и он впервые взглянул на землю из-под облаков, пришла такая мысль: «А что, если самолет начнет падать?» Спросил Сергея, и пока тот вникал в ситуацию, сам ответил: «А-а, сказали бы, наверно, а-а-а, и пусть!» Так думалось. Хорошо было.
Слава богу, тогда не довелось проверить, смогли бы сказать «а-а», но сейчас это «а-а» уже выдыхалось. Сергею, по крайней мере, не сегодня со своими родными встречаться, а ему, Борису, уже под вечер!.. Не кулак отца, конечно, страшил. Просто стыдно. Всю жизнь отец жарился в кузнечном цехе, теперь бригадир грузчиков на базе. И хоть посмеивался он иногда, в душе ему нравилось, что сын будет артистом! О матери, сердобольной медсестре онкологического диспансера, и говорить не приходится — всех больных, пожалуй, замучила рассказом о сыне, таком славном и ласковом…
Несмотря на высокий пыл, Сергей вдруг открыл, что стипендию, которую должны выдавать завтра, он не получит. А на что жить? В наличии лишь мелочь. Перевод от матери будет только через полмесяца. А ведь еще на что-то надо уезжать… Уезжать же надо! А куда? Домой… Радость-то матери… Она там на почте — на полторы ставки, свиней держит, чтоб сынок учиться мог, одет был. Хотя он к тряпкам, как к любой внешней оболочке, равнодушен, но… шляпа одна, скажем, почти четверть ее зарплаты. Впрочем, стоит ли об этом… Все это бытовые, щенячьи заботы.
— Как дома сегодня появлюсь? — заговорил Боря.
— Да разве это сейчас главное, — даже как-то требовательно произнес Сергей.
Боря сконфуженно, в неловкости опустил голову.
Зашли в столовую: ноги сами собой принесли туда, просто проделали знакомый путь. Боря, сдвинув брови и часто мигая, принялся пуще прежнего клонить голову покаянно, мол, через меня ты, товарищ дорогой, пострадал… На что Сергей, глядя в тарелку с супом, как в бездну, заверил наивного друга, что если кому из них двоих и надлежит просить прощения, то без сомнения ему, Сергею. Его личность, не вписывающуюся, так сказать, в рамки, институтская косность решила нейтрализовать.
— Может, еще по половинке? — дождавшись паузы, поднялся с пустой тарелкой Боря.
— Не понимаю, как ты можешь столько есть! — как бы открещиваясь от низменного человеческого начала, сказал Сергей, хотя сам за значительным разговором щей уплел ровно столько же, сколько и Боря, а хлеба — так раза в два больше.
Когда вышли на улицу, Сергей, как это бывает с хорошо подкрепившимися, здоровыми по природе людьми, отдохновенно продолжил мысль. Суть ее заключалась в том, что вот кто-то расщепляет атом, а он, Сергей Лютаев, — сейчас он особенно четко это понял — п р и з в а н р а с щ е п л я т ь психологию серости!
Борис снова тяжело вздохнул. Спохватившись, потряс согласно головой. Неожиданно торопливо сунул Сергею руку, пообещал завтра утром приехать и побежал к останавливающемуся автобусу. Запрыгнул. На прощание успел состроить другу в заднее окошко веселую рожу — не то Арлекино, не то Буратино.
А Сергей, высокий и при этом словно подгибающийся под невидимой тяжестью, с широкими угловатыми плечами, с зачумленным взором светлых глаз из-под широкополой шляпы, с порослью на щеках, показался Боре как бы приклеенным к живой картине улицы. Если минутой раньше собственная участь на сегодняшний день виделась ему куда горше, то при взгляде на торчащую из толпы, какую-то необъяснимо одинокую, отдаляющуюся фигуру друга сердце у Бори сжалось.
Сергей великодушно прощал уличную толпу, внутренне усмехаясь над ее погруженностью в обыденные заботы, над ее мельтешней, полной житейского страха и слепоты. Ведь в сущности, если взглянуть чуть глубже, то он, Сергей, пострадал не только лишь за грехи одного института, но за грехи, касающиеся всех, толпы вот этой, отчасти, может быть, и всего рода людского… Сергей находил в себе схожесть с Иешуа из Назарета — так же, будучи непорочным, принимал страдания за общие грехи. Хотя в то же время чувствовал в себе что-то дьявольское… Он бы, наверное, задался вопросом, что именно, но столкнулся в задумчивости с прохожим. «Глаза завесят, дороги не видят!» — воскликнул тот. Сергею померещилось чуть ли не посягательство безликой людской массы на его уникальность. Спокойно и наполненно он произнес: «У меня своя дорога».
Состроив ладони шалашиком, Сергей прильнул к окну унылого двухэтажного здания. Перед швейными машинами в два ряда сидели девушки — малинник! Одна тотчас вскочила, словно только и ждала, чтобы кто-нибудь нарисовался в окне. Спросила беззвучными губами, кого? Сергей несколько раз прокричал: «Эльвину!» Трескотня в цехе, уличный шум его заглушали. Так же немо и четко проартикулировал, показал спадающие волосы, скрестил руки у пояса и подрыгал ногой, оттянув носок. Девушка радостно кивнула и убежала. Понятно, посиди-ка день-деньской в машинном перестуке, погляди на бегущую бесконечно строчку!.. Хоть какое-то разнообразие — сбегать позвать.
Сергей приметил Эльвину давно, когда та еще училась в хореографическом. При случае любовался: она походила на тот небесный облик, что рисовался иногда в воображении. Но знакомиться не старался — козлом-то прыгать вокруг нее не хотелось. Вдруг прослышал, что, окончив хореографическое училище, Эльвина пошла работать на швейную фабрику. Ну и подошел — как бы с психологическим интересом: все-таки сменить творчество на монотонный физический труд…
Пока он ждал, панически нарастала боязнь: сейчас выйдет Эльвина, глянет на него, как на что-то в своей жизни совершенно ненужное. Сергей даже представил, как и он в ответ ухмыльнется разочарованно и равнодушно… Или, не ухмыляясь, просто повернется и уйдет.
Эльвина появилась оживленная, разгоряченная, работой ли, разговором, а может, тем, что он пришел… Ладная фигурка ее промелькнула меж машин и занятых делом швей. Улыбнулась Сергею, глаза полыхнули изумлением.
Обрадовал собою — Сергею стало так хорошо и легко!
Она, словно бы по бумаге, поводила воображаемой ручкой, вероятно спрашивая, почему не на занятиях? Он приложил ладони к сердцу, а потом, сдвинув лодочкой, протянул их к ней. Она улыбнулась, недоверчиво покачала головой.
— Меня исключили из института, — тихо по слогам проговорил он.
Она не понимала.
— Выпнули меня.
Он легонько пнул воображаемого себя и, словно получив настоящий пинок, чуть пролетел вперед.
Она смеялась.
Он покрутил рукоять воображаемой швейной машинки:
— Теперь к вам приду, швеем.
Она опять помотала головой, не то не понимая, не то не соглашаясь принимать его на работу. Оглянулась, постучала по часам, показала на кого-то сзади, грозного, изобразила пальцами шагающие ноги…
Сергею снова открылась весна во всей здоровой захватывающей дух радости. Он сделал мощный рывок метров в триста, придерживая шляпу и путаясь в длинных полах пальто.
Из-за шкафа, стоящего перед дверьми, не было видно, но Сергей понял: Костя Лапин дома — пахнуло гуталином, а Костя, появляясь, регулярно промазывал свои единственные расквасившиеся обутки. Он с первого курса стал подрабатывать в оперном театре пожарником, особенно любил ночные дежурства — был рояль, необходимая тишина.
Когда, приехав на вступительные экзамены в институт, Сергей сдавал чемодан в камеру хранения, поймал на себе взгляд… Тяжело исподлобья косился на него бритый наголо и густо заросший щетиной широкогрудый мордоворот. Сергею тотчас припомнились рассказы и предостережения о том, как обирают нашего брата, приезжего, в больших городах. Он верил в надежность своих кулаков, но здесь был не тот случай, когда они могли что-нибудь значить. Мрачный тип убивал одним взглядом.
Сережа подсобрался, устрашающе втянул голову в плечи, сунул руку, в которой была крепко зажата бирка на чемодан, в карман и показно неторопливо направился к выходу.
Добрался до институтского здания, в котором, как гласила мемориальная доска, пел когда-то Шаляпин, вошел — бугай этот с вокзала по фойе идет с листом бумаги. Так же мрачно глянул и пробурчал брезгливо: «Так и думал, что ты сюда».
На диво Сергею угрюмый этот детина, Костя Лапин, поступал на отделение фортепиано. Нетрудно было представить, как Лапин тащит пианино на спине, но чтоб играть на нем…
В общежитие устраивались вместе, оказались в одной комнате.
В первый же день Костя лег спать, постелив на пол только лишь простыню. Лежал на спине, раскинув руки. А утром, обнаженный по пояс, стал прыгать по комнате, выбрасывая под свистящие выдохи руки-ноги в разные стороны. Каратистом его нельзя было назвать, он занимался стихийно, вернее, по собственному методу. Костя вообще строил свою жизнь по одному ему известному методу. Поэтому особо никого не удивило, когда после зимней сессии этот волевой, трудолюбивый, немногословный парень перевелся на заочное, мало того, пошел в военкомат и написал заявление, чтобы весной призвали в армию, хотя была отсрочка. «Шиза», «чудило», — объясняли его поступок собратья по учебе. Сам Костя Сергею так сказал: «Необходимо вырваться из круга понятий, в котором живу. Мозги сдавил». Но в глубине души Сергей считал, что ближе к истине Левка Фридман: «Закомплексовал, чувак. Работает, как никто, а четверка по специальности для него предел». Оценка, конечно, ни при чем, думал Сергей, но, видно, нашло на человека понимание: нет искры божьей, а потому, сколь ни раздувай, вспыхивать нечему. Неспроста же в Косте появилось что-то придавленное. Словно какая-то мысль тяготила. Как человек волевой, он продолжал себя совершенствовать, довольно регулярно оголялся по пояс и, пытаясь достать лампочку под потолком, прыгал по комнате, но без прежнего задора, как-то насильственно. Писал что-то подолгу, не обращая внимания ни на Сергея, ни на его гостей… Жили в комнате вдвоем.
В запале Сергей хотел предстать перед Костей бравым и разбитным. «Ты знаешь, с кем рядом живешь? С аморальным типом!» — заготовил он фразу. Сергей хоть и был всего двумя годами младше, все же чувствовал себя перед Костей мальчишкой и по-мальчишески приятно было выхвальнуться. Но, вывернув из-за шкафа, почти нос к носу столкнулся с Люсей — в своей дурацкой привычке вышагивать взад-вперед по комнате, она как раз двигалась навстречу. Сергей кивнул и отвел взгляд… Люся, хоть ее можно и не ждать и не вспоминать, все равно появится, принесет пирожки какие-нибудь или баночку варенья… Будет мерно, словно в спячке, ходить по комнате, а он, Сергей, сидя или лежа, может при этом исторгать вслух монологи — при ней на него всегда нападает говорун… Но ведь приходит, приносит… Отработает три дня, а потом три… у него вот толчется… Была и вчера на вечерушке, где он беспрестанно рассыпался в словесах, повторял не раз при Люсе говоренное, производил, так сказать, на другую впечатление. А Люся все смотрела — уставилась и смотрела, не осуждающе, недвижно как всегда, непонятно. А потом он суетно поспешил за этой другой… Теперь, как говорится, ее приход не в жилу.
— Почему-то так и думал, что ты здесь, — сказал Сергей, словно удивляясь этой своей необъяснимой способности — предчувствовать.
— Замок ты сломал? — хмуро зыркнул исподлобья Костя. Его всегда коробило, когда Сергей проявлял провидческие наклонности.
При постороннем человеке Сережа не мог позволить по отношению к себе подобный тон: будто с нерадивым юнцом, которому что ни толкуй — все не впрок.
— Не я, — буркнул он, как и Костя, тяжело нахмурясь и почти не разжимая губ. Интонация была тоже точно ухвачена. — Но можно сказать, что я.
Люся улыбалась: смеяться она, похоже, вообще не умела, но улыбалась от души. Костя был убит наповал — теперь, что бы он ни делал, все равно будет смешно. Еще бы! Сергей с Андрюшей Фальиным, показав сцену, когда один страсти рвал, другой передразнивал всех, весь институт заразили этим делом. Даже порой по телевизору выступает какой-нибудь оратор, а его тотчас кто-нибудь пародирует.
— Сделай, — все еще касательно двери проговорил мрачно Костя. И отправился в закуток за шкафом.
А Сережа прошелся по комнате Костиной тенью: приопустив и выдвинув вперед плечи, враскачку, косолапя и шаркая ногами по полу. «Замок сломали, — бормотал он утробно, вдвинув челюсть, — сломали замок…»
Поделиться книгой: