Никогда не смотри через левое плечо

Берти застыл на пороге, во все глаза уставившись на Элен. В тусклом желтом освещении как нимб сверкали золотом ее волосы, оттеняемые черным платьем. Черный стол и комната, освещенная лишь тремя свечами, придавали траурную нотку их первому свиданию. Но маляр слышал, что у женщин бывают разные фантазии. У этой, как видно, фантазии были чисто кладбищенские, но не отказываться же от плотских утех только потому, что дама попалась со странностями. Поэтому он решительно шагнул в комнату и попытался заключить в объятия странную деву.

Элен вывернулась из-под его руки и произнесла мелодичным голосом:

– Сначала нужно выпить. А потом будет долгая-долгая ночь, полная неги и любви.

Фразу о «неге и любви» она вычитала в одном из любовных романов, которыми очень увлекалась в последнее время. Она протянула кавалеру рюмку.

Берти одним махом проглотил содержимое и закусил маслиной.

– Ну и джин, – удивился он, – забористый. И как его только богачи пьют?

Он попытался встать со стула, чтобы тотчас же доказать девице свою любовь, но ноги почему-то не держали, и перед глазами стоял туман – пламя свечей расплывалось желтыми пятнами с двумя острыми лучиками на каждом. А потом и лучики погасли. Берти сполз на ковровое покрытие и сразу же захрапел, вытянувшись во весь свой могучий рост. Испуганная Элен участливо склонилась над ним, но в ответ услышала храп, что возмутило ее до глубины души. Она несколько раз пнула его носком черной туфельки, злорадно представляя, какие синяки он обнаружит наутро, и проронила:

– Ах ты, черт. Спит ведь.

Горничная уже забыла, как ведомая неизвестной силой, сама же насыпала таинственный порошок в питье. Да полно, она ли это была? Сказать по правде, она даже не помнила, откуда в комнате взялся джин и все прочее, хотя не испытывала и удивления. Реальность словно вымывалась из ее сознания, а каждое новое событие не задерживалось в памяти, проходя перед глазами и исчезая без следа. Такова была цена приобретенной свободы. Ее болезнь сдерживал лишь один стержень – забота о вещах. И теперь, сокрушив эту единственную преграду, болезнь завоевывала ее сознание, сметая на своем пути все, что составляет основу человеческой личности.

– Все хорошо, – прозвучал в комнате знакомый бархатный голос. – А теперь возьми то, что лежит под кроватью.

Элен послушно опустилась на колени и достала большой молоток.

– Убей его! – скомандовал голос.

– Не умею, – ответила Элен.

– Просто подойди ближе и ударь в висок.

Горничная послушно взмахнула молотком. Раздался глухой удар – Берти заворочался и застонал во сне.

– Сильнее! – рявкнул невидимка. – Так сильно, чтобы он стал мертвым.

Элен больше не считала удары, несчетное количество раз тяжелый молоток опускался на голову несчастного. Тело дергалось в агонии и, наконец, вытянулось и замерло. Лицо с одной стороны превратилось в кровавое месиво, но другой уцелевший синий глаз под недоуменно поднятой бровью неподвижно смотрел в потолок.

Именно оттуда, с потолка, и спустилась черная тень, похожая на огромную летучую мышь. Она обхватила неподвижное тело крыльями, словно безутешная вдова в траурном одеянии. Это было смешно, и Элен засмеялась тонким дробным смехом. И чем больше она смеялась, тем комичнее казалась ей тень, оплакивающая Берти. Наверное, она сама была бы не прочь умереть, если бы к ней вот так спустились с потолка, чтобы достойно проводить и оплакать. Тень вдруг подняла треугольную голову и внимательно посмотрела на Элен. Красноватые сверлящие глаза казались двумя фонарями в темноте комнаты. Похожий на подкову рот был приоткрыт, обнажая острые зубы, испачканные красным. И этот безобразный рот вдруг заговорил бархатным голосом, перекрывая хохот Элен:

– Усни. Ты устала.

Смех тут же оборвался. Девушка доковыляла до кровати и улеглась, свернувшись калачиком. «До чего же хорошо!» – только и успела она подумать, проваливаясь во тьму.

Наутро никаких следов не оказалось. Комната была чиста, стол прибран, бутылка исчезла. Платье аккуратно висело в шкафу, выглаженное и пахнущее свежестью. И траурное кольцо спокойно лежало в своем бархатном гнезде. Словом, все было как всегда. Да и сама Элен ничего не помнила. Проснувшись в собственной постели, она улыбнулась лучу солнца, трепетавшему на потолке, и, накинув халат, помчалась в общую для всех слуг ванную комнату.

Не вспомнила она ни о чем и через несколько дней. Они с Анной вдвоем сидели в кухне и перебирали рис к ужину.

– Какой грязный рис стали присылать, – ворчала Анна, – завтра же съезжу в магазин и откажусь от этого сорта. Подумать только, камни да камни. Верно знают, что мы тут сейчас вдвоем остались. А бедным женщинам и камни сойдут…

Тут она всплеснула руками, припомнив городскую новость:

– Маляра-то нашего, как его… Берти… утром нашли в лесу мертвого. Говорят, что его задрал медведь. Все лицо изгрыз – живого места не оставил.

– Кого? – равнодушно спросила Элен.

– Ну Берти… Берти, – проговаривая каждое слово, ответила Анна. – Того самого, которому ты глазки строила.

– Я? – Элен удивленно вскинула брови. – Я даже имен их не знала. Кому я там глазки строила? Который из них Берти?

– Тот, с длинными волосами. Ну, как же ты можешь не помнить! – возмутилась домоправительница. – Сама тут мне рассказывала, какой хороший, да какой красивый.

– Не помню, – честно призналась Элен и добавила, – забыла совсем, мне ж еще нужно в библиотеке паутину смести.

Анна проводила ее недоверчивым взглядом и выразительно покрутила пальцем у виска.

Глава 3

– Дом готов к нашему переезду, – прокричал из прихожей Ленни, повесив телефонную трубку, – позвонила ее величество домоправительница.

– Ура! – трижды проорал Фил, весь месяц мечтавший о том, как он исследует все до последнего уголка, и, конечно же, обнаружит уйму антикварных ценностей. – Па, они не трогали третий этаж? – вдруг всполошился он.

– Не думаю, – ответил Ленни, – мы говорили только о первом и втором. Ни третий этаж, ни чердак, ни подвал никто не трогал. Когда переедем, вызовем слесарей, чтобы они проверили все трубы.

– Угу, – удовлетворенно кивнул сын, – значит, сокровища ждут нас.

– Какие такие сокровища? – засмеялся отец. – Хотя кто его знает, может быть, там найдется что-то любопытное. Не золото, конечно, и не бриллианты… – поспешно добавил он, заметив, как загорелись глаза Фила.

– Собираемся? – деловито спросила Алекс. – Что брать?

– Только самое ценное, – в тон ей ответил муж. – Магги.

Но оказалось, что и кроме Магги, ценного в семье Карми накопилось предостаточно. Фил не желал расставаться с компьютером и игрушками. Хотя он был уже большим мальчиком, но все еще хранил под кроватью коробку, набитую солдатиками, модельками военной техники и плюшевыми игрушками.

– Без коробки не поеду, – решительно сказал он, – я хочу оставить память о своем детстве. Почему ма хранит свою куклу в коробке из-под обуви, а я не могу?

Алекс, напевавшая что-то на кухне, неожиданно поперхнулась.

– Я помогу тебе? – сладким голосом спросил Ленни, предвкушая, как отправит в мусор половину всего этого добра.

– Сам упакую, – мрачно ответил Фил. – Или ты хочешь сказать, что в новом доме для моих вещей не найдется места? Ты мне откроешь чердак, и я туда все отнесу. Не проблема.

Алекс тоже не пожелала расстаться с любимыми вещами и собрала целый чемодан альбомов и безделушек. Наполнила две объемистые сумки одеждой для себя и для Магги. Вещи забили багажник, и одну из сумок пришлось пристроить в ногах Фила. Он мужественно согласился сносить такое неудобство отчасти потому, что как раз в эту сумку он упрятал все свои игрушки и надеялся, что рядом с ним они будут в полной безопасности.

– Ну-ну, – сказал Лени, занимая место рядом с Арчибальдом, – я думал, что мы приедем как цивилизованные люди, а оказывается, что моя семья – обыкновенный цыганский табор, не желающий расставаться с помятыми жестяными чайниками и закопченными котлами.

«Табор», оккупировав заднее сиденье, предпочел помалкивать. Только Магги лепетала что-то свое и радостно сверкала двумя новенькими нижними зубами.

Фил прямо с порога бросился в свою комнату и замер в дверях от счастья. Стены сверкали свежей нежно-голубой краской, ажурная оконная решетка, выкрашенная белым, спорила с кружевом тонких занавесей. На полу лежал огромный ковер, который был бы самым лучшим ковром в мире, если бы на пенистых волнах, изображенных на нем, не восседала яркая золотая «девчоночья» рыбка. Впрочем, в этой комнате Фил готов был простить и рыбку, и все на свете. Даже если бы на полке стояла Барби в коробке, все равно эта комната была бы самой лучшей в его жизни. Потому что у него впервые появилась своя комната.

Через три дня после вселения семьи Карми в новый дом к ним пожаловал гость. Все еще сидели в столовой, попивая кофе, как вдруг раздался звонок.

– Неужели это нянька? – обрадовалась Алекс.

Но это была не няня. Анна ввела в комнату человека лет тридцати.

– Иштван Беркеши, – представился гость.

Он был высок и строен, худое аристократическое лицо с правильными чертами выражало непоколебимое спокойствие и доброжелательность. Густые черные кудри обрамляли бледное лицо, по-старомодному ниспадая крупными кольцами на спину и плечи.

– Проходите, – слегка растерявшись, пригласил Ленни.

Он еще не усвоил манер человека из высшего общества, к которому оказался причисленным, в одночасье сделавшись миллионером.

– Здравствуйте. Очень рад. Я – Леонид Карми. Моя жена – Александра. Наш сын – Филипп.

– Здравствуйте, – величественно кивнул гость. – Я был другом госпожи Елизаветы. Но мне бы хотелось стать и вашим другом тоже. Я очень надеюсь, что наши интересы совпадут, и мы найдем общие темы для разговоров.

Голос гостя с легким иностранным акцентом переливался всеми оттенками черного бархата.

Его тут же усадили за стол и предложили чашечку кофе. Когда рассеялось напряжение первых минут знакомства, завязалась непринужденная беседа. Гость был мил и отвечал на вопросы без стеснения. Да, он часто навещал Елизавету и скрасил ей последние годы жизни. Как давно они были знакомы? О, почти восемь лет. Она была мудрой женщиной и очень образованной. Старой закалки, сейчас таких уж и не сыщешь.

– Иштван – это Иван? – спросила Алекс.

– Нет, – ответил гость, – это венгерское имя. Иштван – это Стефан. Я из Венгрии. Теперь вот живу здесь, в Барнеби, недалеко от вашего дома. И если вы не станете возражать, то стану частым гостем. По правде говоря, у меня и не было никого, кроме вашей бабушки, – обернулся он к Ленни, – а теперь вот и ее не стало.

– Конечно, мы будем очень рады! – воскликнул Ленни. – У нас ведь тоже нет знакомых в этом городе.

Он хотел добавить «знакомых нашего круга», но почему-то застеснялся.

– О, – заметил гость, – теперь вам будет несложно завести друзей из числа самых известных и богатых граждан города. Боюсь, вы настолько увлечетесь светской жизнью, что однажды совсем забудете беднягу Иштвана, который любит лишь покой, умную беседу и тихие вечера у камина. А мне много и не надо. Вот так посидеть за чашкой кофе. Я ведь ужасный домосед. Смею надеяться, что вы вернете мне этот визит и посетите мое скромное жилище в любое удобное для вас время.

– Конечно, мы придем, – тоненьким голоском сказал Фил, робко глядя на нового знакомого. С каждой минутой тот нравился ему все больше, и он с интересом прислушивался к разговору взрослых, хотя давно уже подумывал о том, чтобы сбежать к себе. Ведь наверху его ждал компьютер с недоигранной стрелялкой, а это, сами понимаете, святое и не терпит отлагательств.

Разговор давно уже перешел на предметы малоинтересные для Фила. Но он продолжал сидеть тихонько, словно мышь, зачарованно глядя на Иштвана.

Анна вошла в кухню, притворив за собой дверь.

– Слышь, – зашептала она горничной, – пришел он. Иштван этот. Сидят, разговаривают.

– Какой Иштван? – сонным голосом спросила Элен. В последнее время она бродила как осенняя муха.

– Красавец тот. Не помнишь? К бабке-то все наведывался в карты играть.

– Я его сроду не видела. Меня в комнаты не приглашали, сама понимаешь.

– Все видели, а она – нет. Ишь ты, цаца какая! – возмутилась Анна. – А не видела, так сходи принеси грязные чашки, заодно и посмотришь. Да спроси, не сварить ли еще кофе.

Элен нехотя поднялась. Потом постояла несколько мгновений и снова плюхнулась на стул.

– Не хочу, – сказала она. – Я нехорошо себя чувствую.

Анна пытливо заглянула ей в лицо. Ничего особенного, не бледнее обычного. Хотя и обычно она похожа на смерть.

– Нет, ты уж сходи. Не такие мои годы, чтобы туда-сюда носиться. И вообще, обязанности у меня другие.

Элен хотела возразить, что в обязанности горничной тоже не входит мыть посуду и накрывать на стол, но промолчала. В последние дни ею часто овладевала такая апатия, что не было сил даже говорить.

И все-таки вредная Анна настояла на своем. Элен поднялась со стула и, шаркая ногами, направилась к дверям.

– Ногами не шаркай, – раздался ей вслед командный голос. – Это неприлично.

Элен замешкалась перед дверью. Интуиция подсказывала ей, что не стоит туда входить. Да и не дело слугам интересоваться гостями хозяев. Подумаешь, красавец. «Хоть и есть, а не про нашу честь, – подумала она. – А что просто так любоваться – не картина». И тут же отогнала глупые мысли. Вряд ли Анна, посылая ее в столовую, думала о том, чтобы устроить судьбу горничной. Ей просто лень было лишний раз оттащить грязную посуду. Вот так всегда, кто-то убирает грязь, а кто-то живет в свое удовольствие. Элен поняла, что переполняется завистью к Александре. Кем бы она была сейчас, если бы не госпожа Елизавета? Три дня как в новой роли, а уже и слуги ей, и гости-красавцы. Видела она ее в день похорон. Вся одежда с распродажи.

Но невозможно стоять под дверью бесконечно. Элен ухватилась за ручку, и тут ей показалось, что она слышит знакомый голос. Однако вспомнить, откуда она его знает, не смогла.

За обеденным столом, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел длинноволосый брюнет с бледным лицом и жгуче-черными глазами. Перед ним стояла чашка с нетронутым кофе, который уже подернулся нежной жемчужной пленкой. Чашки остальных были пусты. Элен поставила поднос на край стола и, ни на кого не глядя, начала собирать посуду.

– Давайте перейдем в гостиную, – предложила Александра, – не будем мешать. Можете не торопиться, Элен. Мы уже напились кофе.

– Тогда уж лучше в курительную, – ответил Лени. – Курить очень хочется. Вы ведь курите? – Он повернулся к Иштвану.

– О да. Конечно, – незамедлительно ответил тот.

И вновь, словно черная молния пробежала по нервам Элен при звуках этого голоса. Она подняла голову и встретилась взглядом с гостем. Какое-то мгновение она стояла, оцепенев, словно соляной столб, а потом закричала душераздирающим голосом и упала возле стола, перевернув по пути поднос с грязной посудой. Крик, звон разбиваемой посуды и стук упавшего тела слились в единую какофонию. Из кухни прибежала Анна.

Элен лежала как изломанная кукла, неловко подогнув одну ногу, сплошь покрытую синяками. Из уголка рта сбегала струйка крови. Фил, как зачарованный, смотрел на красные капли, ярко алевшие на светлом ковре. Это было странно и неприятно. Он с брезгливостью относился к Элен, стараясь не заходить в комнаты, когда она кружила там со своими тряпками и метелками. Он словно предчувствовал, что рано или поздно с ней произойдет нечто отвратительное. И вот теперь она пришла сама, для того чтобы упасть прямо перед его глазами и забрызгать новый ковер. Ему было гадко, оттого что над распростертой Элен заботливо склонился Иштван Беркеши. И захотелось громко заорать, чтобы отвлечь внимание на себя, и пусть эту мерзкую женщину уберет из комнаты кто-то другой. И пусть сделают это побыстрее, пока его не вырвало. Он чувствовал, как только что съеденный ужин, устремился наружу.

– Что с ней такое? – выдавила Алекс, панически боявшаяся всяких патологий и припадков.

Анна лишь пожала плечами и внимательно осмотрела горничную.

– Она язык прикусила, – деловито сообщила домоправительница. – Видать, припадок. Посуду всю побила недотепа, – сокрушенно покачала она головой.

– Бог с ней, с посудой, – отозвалась Алекс. – Девушку нужно отправить в больницу.

– Мой автомобиль к вашим услугам, – галантно предложил Иштван. – Но к вам я пришел пешком. Филипп, не составишь ли мне компанию?

Фил словно очнулся. Он с трудом повернул почему-то занемевшую шею и судорожно сглотнув, провел языком по пересохшим губам:

– Компанию?

– Ну да, – ответил Иштван, – предлагаю дойти до моего дома и пригнать машину сюда. Все это займет минут десять. Согласен?

– Еще бы, – заторопился мальчик, желая как можно быстрее оказаться подальше от этого места.