Никогда не смотри через левое плечо

– Хлопот полон рот, – заключила Анна. – Хотя по мне, все это можно было бы сделать уже на месте. Обслугу я вам найду. Значит, переедете не раньше чем через пару месяцев? Съезжу в город в строительную контору. Только ведь ремонт тоже придется делать под вашим присмотром. Там – цвет подобрать, обои.

– Будем наведываться по очереди…

Фил обследовал второй этаж. Ему позарез нужно было выбрать комнату для себя. И он ее нашел. Едва переступив порог, он понял, что комната создана для него. Белые занавеси, оттеняющие бледно-голубой тон стен, и огромное панно, изображающее море, рвущееся ввысь темными волнами в белых барашках прямо к низкому, в сиреневых тучах небу. Фил даже сначала подумал, что это большая фотография, но, подойдя ближе, увидел, что картина написана красками прямо на стене. «Гениально», – пробормотал мальчик. В комнате почти не оказалось мебели, лишней мебели. Была узкая кровать под голубым покрывалом, письменный стол с двумя ящиками и стенной шкаф.

В ящиках было пусто, если не считать листа бумаги, который Фил с любопытством вытащил на свет. «Добро пожаловать домой», – было написано на пожелтевшем листке старомодным почерком. Наверное, эти слова написаны задолго до его рождения, а может быть, еще до рождения бабушки Елизаветы. А комната, скорее всего, предназначалась для гостей. Ведь могло так быть, чтобы в гости приехал мальчик лет двенадцати и остался ночевать в доме. Вот для такого мальчика, вероятно, и оборудовали эту комнату.

«А теперь этот мальчик будет здесь жить!» – вслух сказал Филипп и испугался собственного голоса. Так странно он прозвучал, словно много лет в этой комнате не раздавалось ни слова. Ему вдруг захотелось распахнуть окно, чтобы шум деревьев и пение птиц разрезали густое, как пудинг, молчание. И он было двинулся к окну, как почувствовал за спиной чье-то присутствие. Словно кто-то внезапно вошел и будто бы смотрит ему прямо в затылок тяжелым взглядом. Не агрессивным, а скорее любопытным, словно желает спросить: «А кто это к нам пожаловал?» Противное ощущение длилось долю секунды, парализовав волю и пробудив страх, грозящий перейти в панический ужас. Фил задержал дыхание, будто шум выходящего из легких воздуха мог быть услышан и расценен как своеволие. Своеволие – почему-то это слово первое пришло на ум, а следом пришло понимание своей слабости перед первопричиной страха. И в тоже время не было уверенности в существовании этой первопричины. Где-то далеко в доме хлопнула дверь, и оцепенение мигом прошло.

Мальчик резко развернулся всем телом, но, как и ожидал, никого не увидел. «Нервы», – сказала бы ма. Фил перевел дыхание. Ну, если так будет продолжаться, то он скоро станет нервным, как девчонка.

Снизу раздался голос Ленни:

– Машина пришла! Всем на выход! Фил, куда ты пропал?

– Иду! Уже иду, – откликнулся сын, сбегая по скрипучей деревянной лестнице.

Все страхи разом вылетели из головы, уступая место безудержной радости: «Никакого поезда! Мы едем на автомобиле. Ура!»

Шины мягко скользили по ровному шоссе, мотор работал почти бесшумно. Лишь на небольших подъемах и спусках машина слегка покачивалась, не давая забыть, что она движется с большой скоростью, а вместе с ней движутся и четыре человека, комфортно расположившиеся в ее чреве. Алекс дремала на заднем сидении, прислонив голову к мягкому кожаному выступу спинки. Ленни вел с сыном Анны бесконечный разговор о каких-то подрядчиках и стройматериалах. Ничего интересного! Странно было подумать, что этот рослый человек с рыжими усами может быть чьим-то сыном. То есть, конечно, Фил понимал, что все люди на земле – это чьи-то дети. Но никак не мог связать маленькую чернявую Анну с этим великаном. Его звали Арчибальд, и такое вычурное имя совсем уж не вязалось с грубыми чертами лица и простонародным выговором. Вначале Фил хотел принять участие в разговоре и, может быть, рассказать о том странном ощущении, которое он испытал в голубой комнате, но потом передумал. Хорошо же он будет выглядеть, если все начнут смеяться. Больше всего на свете он боялся показаться смешным. И так ему постоянно твердят, что он еще маленький, но звание маленького труса вынести он бы не смог. «Потом разберусь сам, – думал он. – Все непонятное часто оказывается простой ерундой. Важно только понять, что это». Он устроился поудобнее, и сам не заметил, как задремал.

Глава 2

Элен Бауман услышала, как хлопнула входная дверь, и дом затих, словно уставший великан, прошедший десятки километров на больных подагрических ногах. Элен постоянно сравнивала предметы с живыми существами. Началось это в детстве, когда она вдруг поняла, что все вещи имеют душу, и их назначение не только служить человеку, а и следить за ним. Трудно, наверное, жить, постоянно чувствуя на себе взгляды и не имея возможности остаться с самим собою наедине. Элен была твердо уверена, что такое невозможно. Даже в совсем пустой комнате смотрят стены, а ты при этом еще находишься в брюхе дома – живого существа.

Она научилась различать желания предметов, видеть их обиды. Например, статуэтка дельфина, задвинутая за часы, была обижена, и нужно было выпросить прощение для того, чтобы злые мысли дельфина не материализовались и не принесли вред людям. И она целыми днями разговаривала с вещами – чистила их, успокаивала, натирала мебель, мыла пол. Стремление задобрить всех и вся провоцировало навязчивое стремление к чистоте. В доме все вещи должны иметь равные права, и ее мучило постоянное чувство несправедливости, восполнить которое она не могла. Одна только мысль о том, что весь вещественный мир переживает из-за всеобщей человеческой несправедливости к нему, разрывала ей сердце, подтачивая и без того слабое здоровье.

Родители долго не замечали пограничного состояния дочери, пока однажды ночью не услышали громкий голос, доносящийся из ее спальни. Элен беседовала с кем-то, спорила, и ее голос звучал то гневно, то ободряюще. Они застали ее, сидящей на краешке кровати в ночной рубашке. Глаза девочки были открыты, и она продолжала говорить, не замечая, что в комнате кто-то есть. Она обращалась к стулу, и просила прощения за то, что ей приходится садиться на него, продавливая сиденье.

– Навязчивое состояние, – констатировал психиатр и грустно покачал головой. – Боюсь, что болезнь уже приняла хроническую форму, а это прямая дорога к шизофрении.

Он еще долго качал головой, цокал языком, а потом выписал рецепт.

– Но я испробовал бы еще один прием, – добавил он сокрушенно. – Девочка, ты знаешь, что не мы должны служить вещам, а вещи нам?

Элен посмотрела ему прямо в глаза и промолчала.

– Повтори, – настаивал психиатр, – не мы должны, а они…

Он повернулся к матери:

– Пусть она говорит эту фразу вслух каждое утро и каждый вечер. Пусть прочувствует ее и поймет.

Наверное, этот врач был не слишком хорошим специалистом. Элен послушно повторяла фразу на протяжении многих лет, и ее отношение к вещам существенно изменилось. Однажды она поняла смысл этой фразы: конечно, удовлетворенные и счастливые вещи должны служить человеку хотя бы из благодарности. И служба их должна заключаться в том, чтобы принять в себя часть человеческой души и сохранить ее в себе. А потом, когда человек умрет, вещи должны отдать эту душу в пространство, чтобы она вновь материализовалась. Таким образом можно обрести бессмертие. Но из всего вышесказанного опять же проистекало, что вещи нужно ублажать, не обижать и всячески им служить. В общем, предложение психиатра отнюдь не вылечило Элен, но добавило к ее болезни еще один нюанс. Теперь она постоянно беседовала с каким-нибудь предметом типа пресс-папье, нудно и подробно пересказывая ему моменты своей жизни.

Если бы Элен родилась в семье дикарей-язычников, то она бы считалась чуть ли не богом. Но здесь, среди христиан и атеистов, среди образованных и не очень, но цивилизованных людей, она могла бы стать изгоем, если бы только решилась поведать о своих видениях и мыслях.

Так в полусне и фантазиях она добрела до порога своего тридцатилетия, которое ознаменовалось еще двумя подарками злокозненной судьбы: у Элен нашли хроническую форму лейкемии, и она с удивлением обнаружила, что ей не на что жить. Пока она беседовала со стенами и унитазами, родители один за другим отправились на тот свет. Отец не пережил острого отравления грибами, а мать попала под колеса грузовика, груженного мясными консервами.

Крохотного пособия по инвалидности ни на что не хватало, а скромная сумма, обнаруженная на семейном счету, таяла, как сахар в кипятке. Элен решила найти работу. Болезнь развивалась медленно, и если не считать слабости по утрам и предрасположенности к синякам, чувствовала она себя неплохо. Увидев однажды объявление о том, что в частный дом требуется горничная, Элен не раздумывала ни минуты.

Конечно же, ее приняли. Как можно было не принять такую аккуратную работницу, всей душой преданную своему делу. А то, что она была предана чистоте всей душой, мы уже знаем. Можно сказать больше: ничего другого в ее душе и не было.

Итак, она очутилась в этом загадочном доме, где не задерживались слуги. Уходили, бросали едва начатую работу. Но она продержалась полгода и надеялась, что останется работать до того самого дня, когда ее тело уже не сможет бороться с болезнью, и тогда она тихо умрет, чтобы возродиться потом при помощи придуманного ею хитрого плана. Возродиться силами благодарных предметов.

Все было бы хорошо, только дом этот казался странным, словно у него было больше глаз, чем надо. Элен знала немного домов, но в них никогда не было такой назойливости, как в этом. Стены этого дома и вещи, находившиеся в нем, не просто просили ее внимания, они требовали его, грозя карами за неповиновение. Госпожа Елизавета и та требовала меньше, хотя была придирчивой особой. Иногда, глядя в бледное лицо горничной, она говорила:

– Не убивайся ты так, Элен. Отдохни. Силы нужно копить. Если ты завтра заболеешь – лучше будет?

Легко сказать «отдохни». А как тут отдыхать, когда дом только и требует: «Работай, работай!» И Элен работала до помутнения в глазах, до сердечной боли, но прекратить работу и передохнуть она не могла.

Хлопнула входная дверь, и послышались частые шаги. В кухню заглянула Анна.

– Уехали, – отдуваясь, произнесла она. – Ну и денек.

– Они вроде хорошие люди, – заметила Элен.

– Не избалованы роскошью, потому и хорошие. Посмотрим, какими станут. Многим деньги в голову ударяли – такими самодурами становились, что только держись. А бежать куда? Бежать-то и некуда. Хозяйка, пусть земля ей будет пухом, все сделала, чтобы привязать меня к дому. Оговорила, что и флигель продать не могу, только бросить и уйти. И денег на жизнь не отписала – работай, мол, Анна, если желаешь и домом владеть, и кушать как человек. Не было покоя при ее жизни, не будет и после смерти. Подневольные мы с тобой. Хотя ты-то можешь уйти, а мне никак. Хоть бы и черти стали владельцами этого дома, а я все при них буду.

Анна лукавила. После двадцати лет безупречной службы у нее были сбережения. К тому же сын звал ее жить к себе в новый, только что отстроенный дом. Но она имела тайну, которую никому не открыла бы даже в день Страшного суда. Поэтому и убеждала теперь всех и каждого, что идти ей некуда, и она вынуждена выполнять волю покойной хозяйки.

– Мне тоже некуда идти, – простодушно ответила Элен.

Домоправительница окинула ее подозрительным взглядом:

– Это еще почему?

– А зачем куда-то идти, когда мне и здесь нравится? – ответила Элен вопросом на вопрос. – Не гонят же. Так для чего же срываться с места и что-то искать? Я ведь работаю на дом, а не на хозяев. Хозяева пусть себе меняются, лишь бы не гнали и зарплату вовремя платили.

– И то верно, – настороженно согласилась Анна, не очень-то удовлетворенная таким ответом, и внимательно всмотрелась в лицо горничной – не хитрит ли? Но, не заметив и тени лжи, успокоилась.

– Пойду я, – сказала она, помолчав, – устала, сил нет никаких. Ты тут прибери в кухне и вымой посуду. Потом запри двери и ложись. Или лучше запри сразу, как уйду. Мало ли кто тут бродит по ночам. Спать здесь пока одна будешь, уж очень мне хочется переночевать в собственном доме.

Элен проводила ее до самой двери и дважды повернула ключ в замке. Затем подумала и задвинула засов. А после все то же самое проделала с дверью черного хода, проверила все окна и даже к старому кошачьему лазу придвинула тумбочку. Теперь ни человек, ни зверь не смогли бы попасть внутрь. Но все равно она чувствовала себя неспокойно, потому что впервые за все время службы она осталась одна на ночь в пустом доме. Да еще и в день похорон.

Вернувшись в кухню, она поразилась густой, почти звенящей тишине и долго не решалась открыть воду, чтобы не нарушать мрачного молчания дома. Конечно, тарелки можно было просто сунуть в посудомоечную машину, но Элен твердо знала, что ручное мытье, во-первых, чище, а во-вторых, разве она могла доверить душу тарелок этой сварливой машине? Такое поведение было бы кощунственным. К электрическим приборам она имела особое отношение, граничащее с враждой. Их душу съедало электричество. А что такое предмет без души как не порождение дьявола? Странным образом сплетались в этой голове религия и мистика.

Поэтому Элен отвернула кран, капнула на губку моющее средство и с наслаждением взбила пахнущую лавандой пену. Она испытывала почти физическое удовольствие, видя, как под ее руками грязные тарелки вновь становятся ослепительно белыми, впитавшими запах чистоты и расточающими благодарность и Элен, и всему миру.

За спиной что-то хрустнуло, и этот звук грязной лапой вырвал ее из мира грез. Она молниеносно закрутила кран и одним прыжком оказалась у двери. Но в наступившей тишине не слышалось никаких других звуков, а дом казался таким же пустым и одиноким, как пять минут назад.

Элен перевела дыхание и на цыпочках вернулась к раковине, приоткрыв воду ровно настолько, чтобы на тарелки стекала тоненькая, не создающая шума струйка.

Какое-то время она работала молча, прислушиваясь к воде, которая, ударяясь о фарфор, издавала звенящий тонкий звук. Возможно, никто другой и не обратил бы на этот звук никакого внимания, но Элен слышала в нем слова и фразы, мысленно отвечая на них и сопровождая ритуал легким покачиванием головы.

Она уже и думать забыла о треске, что так напугал ее несколько минут назад, как вдруг шум повторился снова. Она замерла, не решаясь обернуться. И вновь заскрипели половицы, словно кто-то осторожно шел по деревянному полу кухни прямо к ней. Сзади? Нет, слева… Не убирая тарелку из-под водяной струи, Элен медленно повернула голову влево и посмотрела через плечо.

Тарелка со звоном выскользнула из рук, разбившись о дно металлической раковины, а Элен, подобно подбитой летучей мыши, раскинула руки и медленно опустилась на пол, потеряв сознание.

Когда она открыла глаза, то еще некоторое время не могла понять, где находится. Электрическая лампочка с матовым абажуром светила прямо в глаза, вызывая в них невыносимую резь. В голове словно дергал нарыв, собираясь прорваться; зубной болью ныл левый локоть . Она пошарила вокруг руками, надеясь обнаружить себя на постели, но ощутила лишь гладкие доски пола, а голова ее упиралась в ножку стола. Элен с трудом повернула голову и увидела подбиравшуюся к ней довольно большую лужу с какими-то белесыми разводами на поверхности. Чуть позже включился слух – она услышала звук льющейся из засоренной раковины воды и в тот же миг осознала, что с ней. Она лежала в кухне, на полу, стрелки настенных часов показывали половину двенадцатого ночи. Это означало, что она пробыла в обмороке около трех часов. Хорошо хоть кран прикрутила до минимума, иначе теперь очнулась бы в море разливанном и до утра бы вычерпывала воду.

Элен попробовала подняться, опираясь на руки, но тут же со стоном опустилась обратно – острая боль током пробила левый локоть. Скосив глаза, она увидела на руке огромный фиолетовый кровоподтек.

Случившееся помнилось отрывками. Элен помнила, как ушла Анна, и как она взялась за уборку кухни. Помнила, что мыла посуду – вокруг валяются осколки разбитой тарелки, и вода из раковины переливается через край. Потом вдруг наступил провал, и почти сразу же она обнаружила себя лежащей на полу. Почти сразу же… Но прошло около трех часов. Если бы ее сейчас спросили о том, что же произошло на самом деле, она уверенно бы ответила, что закружилась голова, и ей стало дурно. Причины? Какие могут быть причины для обмороков у молодой женщины, умирающей от лейкемии. От белокровия, как сказала бы по-старомодному ее мать. Скоро она уже не сможет работать и закончит свои дни в каком-нибудь государственном учреждении на серых простынях.

Она поднялась и еще почти час наводила порядок. И только потом отправилась в свою комнату. Для слуг было отведено другое крыло дома, попасть в которое можно было либо через дверь под лестницей, либо со двора. Идя по темному коридору в сторону своей каморки, она вдруг вспомнила, что забыла запереть эту третью дверь. Пришлось пройти дальше в мрачноватый холл. Но дверь оказалась заперта – ее давно уже не открывали, пользуясь переходом прямо с хозяйской половины. До своей комнаты Элен добралась совершенно обессиленной и упала на кровать, даже не раздеваясь и не откинув покрывало.

Через два дня в доме появились рабочие. Их было трое: двое парней лет двадцати пяти, похожих друг на друга, как два кочана капусты на одной грядке, и крепкий старик – их отец. Они впустили шум и сквозняки. Без конца стучал молоток, грохотала отодвигаемая мебель, несло запахами краски и растворителя.

Элен сбивалась с ног, разрываясь между желанием сразу же уничтожать следы беспорядка и необходимостью готовить обеды и постоянно подогревать чайник. Рабочие отличались неуемным аппетитом и сверхчеловеческой неаккуратностью. Несмотря на то, что работы пока проводились на втором этаже, весь холл и вся кухня были истоптаны огромными сапожищами, на которые так и норовила налипнуть всякая дрянь (исключительно с одной только целью – отлепиться и осесть на только что вымытом полу).

Анна, наблюдая за талантами работников, начала опасаться за судьбу живописных панно, которыми были расписаны все спальни. Для сохранности она затянула их пленкой, намертво закрепив скотчем края. Малярам было объявлено, что если хоть одна вот такусенькая капля краски попадет на картину, все они вылетят из дома без причитающихся за работу денег.

– Я не плачу варварам, – мрачно закончила Анна свою речь. – А кому это не нравится, могут получить расчет тотчас же.

Работники не торопились получить расчет и проявили к панно несвойственное им уважение – пленка почти не запачкалась, лишь кое-где. Так что живопись была спасена.

Несмотря на усталость, Элен чувствовала себя довольно неплохо, и этому было объяснение. Придя в себя после обморока, она вдруг обнаружила странное изменение своей психики. Пропала тревожность и необходимость прислушиваться к тайным помыслам вещей, зато появились голоса. Да-да, теперь вещи сами говорили ей, что им нужно, и на что они обижены. Вначале она даже испугалась, подумав, что сходит с ума. Она вытирала пыль, как вдруг услышала тоненький голос:

– А меня ты опять пропустишь, как в прошлый раз?

Элен вздрогнула, голос исходил чуть ли не из-под ее пальцев. Она вдруг заметила фарфоровую статуэтку пастушки, задвинутую за хрустальный кувшин. Горничная взяла ее в руки и тщательно протерла, уверенная в том, что голос исходил именно от нее. И вправду, только она поставила пастушку на полированную поверхность, как услышала слабое «спасибо». Она поняла, что перешла на новый уровень общения, дарованный ей за чуткость и внимание к вещам. Такой вариант высвобождал уйму времени – не нужно было перетирать все подряд, боясь ошибиться. Вещи сами сообщали ей о своих потребностях. Не имевшая до сих пор никаких часов досуга, Элен получила вдруг его сполна. Работа по дому делалась моментально, а все оставшееся время принадлежало ей одной. Может быть, в один из таких моментов ничегонеделания она предалась размышлениям о своей жизни и вдруг поняла, что жизнь проходит, а ей даже нечего вспомнить. Ничего не было у нее, даже любви.

На тумбочке постепенно вырастала стопка любовных романов, а Элен предавалась мечтам и, наконец, остановила свой выбор на одном из рабочих-близнецов. На том, который носил волосы до плеч и обладал яркими синими глазами, гораздо синее, чем у брата. Звали его – Альберт, Берти.

Не подумайте, она вовсе не кинулась с разбега ему на шею и не покрыла поцелуями заросшее колючей щетиной лицо. Она лишь наблюдала за ним украдкой и старалась попасться ему на глаза. Свои бесцветные волосы она выкрасила в сияющий солнечный цвет и впервые в жизни рискнула воспользоваться бледно-розовой губной помадой.

«Дуришь, девка, – ворчала Анна. – Хотя попробуй, отчего не попробовать. На каждый горшочек найдется своя крышечка», – добавляла она, заставляя бледное лицо Элен покрываться красными пятнами.

В глубине души домоправительница считала горничную странной, нелюдимой особой. А ее фарфорово-бледное лицо – чудом уродства, на которое только способна природа. «Чистая покойница», – вздрагивала она всякий раз, когда Элен проходила мимо. Сама Анна была полнокровной и крупной, с большими мужскими руками и красным лицом. В молодости она почти никогда не болела, лишь совсем недавно приобрела болезнь с благородным названием – диабет. «От неумеренного потребления сладкого», – повторяла она слова врача, поставившего диагноз. Понятно, что красивыми она считала девушек полных, с ярким румянцем во всю щеку, точно таких, какой когда-то она была сама.

Сейчас она потешалась над скромным макияжем горничной, считая, что той не помогли бы и тонны самых ярких красок.

Итак, Элен сделала выбор. И в голове у нее давно уже сложилась картинка предстоящих отношений. Она видела себя, падающей на широкую грудь Альберта, который смотрит на нее синими-пресиними глазами, полными любви. В мечтах все было просто и ясно, но как это воплотить в реальность, Элен не знала. Не было у нее опыта соблазнения мужчин. Проходили недели. Уже полностью был обновлен второй этаж. Кухню перекрасили в светлый персиковый цвет, а доски пола поменяли на красную с белым плитку, напоминающую соты. Скоро, совсем скоро все будет готово к переезду новых хозяев. О них Элен думала с тайным страхом. В семье Карми двое детей, а все знают, сколько грязи от них бывает, и как они любят все ломать. Особенно мальчишки, особенно такого возраста. Горничная уже представляла Фила главным своим врагом и врагом дома, и в ее груди разгоралась жгучая ненависть. К тому же она прекрасно понимала, что с появлением хозяев ее личная жизнь тоже покатится под гору, а ведь она еще и не начиналась.

Помог, как всегда, случай. Однажды утром, когда день только еще наливался красками, объект ее мечтаний возник собственной персоной в служебном коридоре, прямо напротив двери ее комнаты. И благодаря тому же случаю, Элен в этот момент оттуда выходила. Они столкнулись нос к носу, если можно так сказать – Берти был на добрых две головы выше.

Созерцая пуговицу его рабочей рубашки, горничная не могла выдавить и слова, лишь шумно дышала подобно загнанной лошади.

– Будем белить твою комнату, – гаркнул маляр.

– Ммммм…– только и смогла выдавить Элен.

Берти взял ее двумя пальцами за подбородок и заглянул в глаза. Он оказался проницательным малым и сразу все понял, поэтому поспешил зажать в угол и облапить эту щуплую фигурку. Иначе откуда он мог бы узнать, что скрывается под мешковатой одеждой?

Все шло по сценарию. По сценарию где-то хлопнула дверь, и послышались шаги. Влюбленные отпрянули друг от друга. Элен ойкнула, а Берти успел прошептать: «Ночью приду…» На что незамедлительно последовал кивок, означающий согласие. Вернее сказать, Элен быстро-быстро закивала и сама даже испугалась своей прыти. Никогда она не замечала за собой подобной страстности. Но желание встретиться с Берти наедине было неодолимым, нечеловеческим, и существовало словно бы отдельно от самой Элен. Она забежала в свою комнату и закружилась в каком-то неведомом танце. Ее глаза сияли, лицо пылало, помада размазалась, сделав тонкие губы совершенно бесформенными. Но какое все это имело значение?

Только радость скоро испарилась, потому что горничная услышала отдаленные крики грязной посуды и тут же сникла. С некоторых пор ее стало тяготить пребывание в рабстве у вещей.

Войдя в кухню, она вдруг поняла, что впервые в жизни ей не хочется мыть посуду, и она просто запихнула ее в машину. Но не успела включить, как в холле взвыли истоптанные полы, а в гостиной какая-то безделушка ныла, требуя, чтобы с нее стерли пыль. Элен опустилась на стул и горько заплакала, спрятав лицо в ладони.

– Ты же хочешь, чтобы я тебе помог? Хочешь больше не думать о вещах и не слышать их голоса? – спросил вдруг кто-то совсем рядом.

Элен испуганно оглянулась, но кухня была пуста.

– Ты будешь свободной и сможешь делать все, что захочешь, – продолжал таинственный невидимка. – Тебе придется лишь выполнить для меня небольшую работу…

Элен зажмурила глаза, выжимая остатки слез, и кивнула. В ее жизнь входило что-то новое, неведомое и страшное, но за последнее время она уже привыкла к переменам. Может быть, с ней говорит чья-то душа, когда-то заключенная в предмет? Душа великого мага. Или же всеобщая душа? Наверное, ее решили отпустить и наградить за долгую службу.

Голос умолк, и наступила полная тишина. Та самая благословенная тишина, о которой мечтала Элен в последний месяц. Исчезли требовательные голоса, и, самое главное, исчезло желание прислушиваться к потребностям мертвых предметов. Впервые в жизни горничная ощутила настоящее блаженство, а будущее сулило столько нового – любовь, свободу, а возможно, и излечение от болезни.

– Правда, чудесно? – снова спросил голос, чаруя бархатистыми нотками. – И так будет всегда, если только ты… ты….

Анна застала ее сидящей на стуле с закрытыми глазами. Элен кивала головой, словно соглашаясь с кем-то невидимым. Домоправительница, понаблюдав какое-то время за этим «цирком», как она говорила потом, решительно подошла к девушке и опустила ей на плечо свою увесистую длань.

– Очнись, – скомандовала она. – Не время для молитв, работать пора.

Элен нехотя открыла глаза, грустно подумав о том, что до вечера еще уйма времени, и работать, действительно, нужно.

– Наверху уже ставят мебель, – продолжала Анна, – хозяева решили пока пользоваться старой. Сказали, потом заменят. Так вот, нужно просмотреть все шкафчики для ванных комнат и выкинуть все, что там осталось. Если найдешь где шампуни или мыло – все можешь забрать. Я сегодня поеду по магазинам. Да, и вымой шкафчики-то.

Элен покорно поднялась наверх.

Первые два шкафчика оказались пусты, она просто протерла их блестящую белую поверхность и почистила зеркало. Зато в третьем оказалась уйма пузырьков с лекарствами. Она принялась рассматривать этикетки, как вдруг знакомый уже голос приказал:

– Забери это с собой.

В этот момент она держала прозрачную коробочку с каким-то средством, название которого ей ни о чем не говорило. Но она послушно сунула лекарство в карман фартука. До самого обеда невидимка больше не тревожил ее. Зато потом его приказания посыпались одно за другим. Он велел ей украсть большой молоток из кучи инструментов, валяющихся в углу библиотеки, и отнести его в свою комнату. Затем заставил вытащить из бара роскошную бутылку дорогого джина.

Элен отличалась кристальной честностью, но выполняя поручения голоса, совсем не чувствовала угрызений совести. Хрустальную бутылку она припрятала в шкафу, где висели ее наряды. Заодно сняла с вешалки и разложила на постели свое единственное шелковое платье бирюзового цвета, которое надевала всего лишь один раз, когда пришла наниматься на работу в этот дом.

К такому платью подошли бы украшения, но у нее только и было что шкатулка с какими-то побрякушками, завещанная госпожой Елизаветой. Она до сих пор ни разу даже не заглянула в нее. Шкатулка стояла на подзеркальнике рядом с головными щетками и флакончиком одеколона. На ее крышке переливалась перламутровая инкрустация с летящими журавлями.

Изнутри шкатулка была выложена красным бархатом и разделена на три отделения. В первом лежало ожерелье из коралловых бусин, совсем белых и мелких у застежки, постепенно переходящих в более крупные и насыщенные по цвету. В самом центре находились три больших ярко-красных бусины. Нечего было и думать, чтобы надеть кораллы к бирюзовому платью. Во втором отделении лежал широкий серебряный браслет, весь в завитках, украшенных кусочками бирюзы.

Элен тронула браслет указательным пальцем, но тут же отдернула руку – ее ударило током, да так, что проскочила голубоватая искра.

«Он не хочет, чтобы я его надевала сегодня, – по привычке подумала Элен. – Что ж, нет так нет». И она потянулась к золотому перстню с черным камнем. В завещании этот перстень был назван траурным. Круглый одинокий камень, вправленный в золото, изящная золотая веточка льнула к его поверхности. Горничная примерила кольцо, удивляясь, что размер подошёл тоненькому безымянному пальцу, и решила обновить его этим же вечером. Но если нельзя подобрать украшение к наряду, то можно наряд подобрать к украшению. Элен решительно вернула бирюзовое платье в шкаф, а на смену ему достала простое черное.

Когда в назначенный час раздался стук в дверь, все уже было готово. Комната освещалась лишь тремя свечами в медном подсвечнике. На столике, накрытом черной шелковой шалью, оставшейся от матери, стояла хрустальная бутылка с драгоценным джином, на тарелке желтел нарезанный лимон, а в плошке сверкали жирными боками черные маслины. Две круглые рюмки на низких ножках были уже наполнены. В одну из них Элен собственноручно всыпала растертую таблетку из пластиковой коробочки. Она не могла сказать, для чего это сделала, с самого утра ею двигала чужая воля. Но одно горничная знала твердо – «так нужно», не вдаваясь в подробности для чего, просто нужно и все. В глубине души она подозревала, что это некое любовное лекарство, которое заставит Берти пылать еще сильнее, потому что на свои собственные прелести она не очень рассчитывала.

– Открыто!