Вельяминовы. Век открытий. Книга 1

- У нас тоже, - подумала Полина, - тоже будут дети. Потом, когда я диплом получу. Я смогу преподавать в школе, и, может быть, когда-нибудь, в университете. Хотя вряд ли женщин туда пустят. Жаль, у меня хорошо с языками. Ничего, буду переводить, учить детей. А Джон устроится адвокатом. Мама обрадуется, я уверена.

Она постучала молотком, из-за двери раздались шаги. Полина, подняв глаза, увидела высокого, красивого молодого человека, что стоял на пороге, в сюртуке и пасторском воротничке.

Он молчал. Полина уверенно протянула руку: «Здравствуйте, кузен Пьетро. Вы меня не помните. Мы виделись, когда мне было пять лет. Вам тогда десять исполнилось. Я Полина де Лу, из Брюсселя, дочь вашей тети Джоанны».

Пьетро еще никогда не видел таких девушек. Она была маленькая, ниже его на голову, стройная, с гордо поднятой головой.

- Как птица, - отчего-то подумал он. Белокурые волосы падали на синюю накидку тонкого сукна. Глаза у нее тоже были глубокой, морской синевы.

Она все пыталась пожать ему руку. Пьетро, спохватившись, осторожно коснулся ее ладони: «Простите..., Простите, кузина Полина. Позвольте, - он подхватил ее саквояж.

- Вы проходите, - попросил Пьетро, - проходите в гостиную. Мама и папа дома, я их позову.

Кузина ушла, оставив в передней тонкий запах фиалок. Он так и стоял, потрясенно глядя ей вслед, сжимая в онемевших пальцах ручку саквояжа.

Вечером Юджиния разожгла камин. Здесь, на побережье, было сыро. С моря задул промозглый, восточный ветер. Герцог работал у себя в комнате. Она, устроившись в потрепанном кресле, поджав под себя ноги, смотрела на огонь. Брат, уезжая, обнял ее: «Удачи тебе, фрейлейн Брандт. И помни, что папа говорил нам, о дедушке».

- Император Николай убил его, - глаза Юджинии блеснули холодом. «И тетю Юджинию тоже, и ее мужа, и детей их. И тетю Тео, с дядей Теодором».

Когда им было десять, отец повел их посмотреть на портрет тети Тео. Величественная, темноволосая женщина, в алом шелке, смотрела на них, прямо и твердо. Ее смуглая кожа будто светилась. Юджиния, тихо, спросила: «Папа, а что с ними стало?»

- Никто не знает, - вздохнул отец и рассказал им о нацарапанном алмазом на стекле слове «Прощайте».

Юджиния, потом, твердо проговорила: «Я узнаю, папа. Вырасту, поеду в Россию, и узнаю».

- Очень надеюсь, что ты ногой туда ступать не будешь, милая, - Бенедикт погладил ее по голове.

Он не говорил детям о ярком, солнечном дне, когда вдали, на горизонте, поднимался столб дыма. Тело отца, завернутое в парус, положили на палубу шведской яхты. Бен стоял, на коленях, плача, шепча что-то злое, неразборчивое. Бабушка Марта, удерживала его за плечи: «Ничего, ничего, милый. Я здесь, я с тобой».

Майкла похоронили на семейном участке в Мейденхеде, рядом с матерью Бенедикта. Он помнил мачеху, в глубоком трауре. Женщина, пошатываясь, бросила горсть сухой земли на крышку гроба. Стоял золотой, теплый сентябрь, шелестели листья дуба, блестела спокойная вода Темзы. Маленькая Мэри тихо плакала, цепляясь за платье Элизы. Когда они шли домой, с кладбища, Антония, отстав, взяла его за руку: «Ты поедешь туда, Бен? В Россию?»

- Я должен, Тони, - тихо ответил юноша. «Мартин не знает русского, а бабушке седьмой десяток. Но я вернусь, обещаю».

Он сделал предложение на второй день после того, как их корабль пришвартовался в Лондонском порту. Джованни только развел руками: «Тони еще совсем молода, но, я вижу, отговаривать вас бесполезно. Да и я не буду, - он подмигнул Бенедикту, - отговаривать».

Родители погибли в Медоне, под Версалем. Тогда локомотив и три вагона сошли с рельс. Юджиния со Стивеном не поехали во Францию, дети учились. Отец, усмехнулся: «На каникулах с вами увидимся, милые мои». Юджиния помнила, как их тела привезли в Лондон. Дядя Аарон служил поминальную мессу. Мэри держала за руки ее и Стивена: «Не надо, мои хорошие, не надо. Они не страдали, и мама моя тоже не страдала. Все быстро случилось. Правда, правда».

Бабушка Марта стояла с прямой, жесткой спиной. Юджиния вечером, подобравшись к ней, устроившись на коленях, заплакала. Пахло жасмином. Она услышала, как бабушка шепчет: «Поплачь, моя хорошая, поплачь. Не надо, не держи все в себе».

Юджиния подняла голову: «Бабушка, а ты? Ты будешь плакать?». Зеленые глаза были сухими. Марта помолчала:

- Я там, - она указала на восток, - плакала. Стояла на коленях, на могиле дочери своей, и плакала. Потому что не могла увезти ее с собой. А Элиза, - тонкие губы улыбнулись, - Элиза теперь всегда рядом со мной будет. И ваши родители тоже.

- А что дядя Жан? - Юджиния сидела, положив голову бабушке на плечо: «Он выживет?»

- Ему ногу отняли, - вздохнула Марта: «И ожоги у него. Но выживет, милая».

Когда им было пятнадцать, они нашли в библиотеке старый номер Times с описанием катастрофы. Брат, прочитав, взял ее руку: «Я не в обиде на бабушку с дедушкой. Не надо нам тогда было знать об этом».

Юджиния смотрела на пожелтевший лист бумаги.

- Они задохнулись, - девочка расплакалась: «Задохнулись и сгорели заживо. Мэри нам тогда солгала, Стивен. Зачем?»

Брат помолчал и поцеловал ее мокрую щеку. Он был старше Юджинии всего лишь на четверть часа. Сколько девочка помнила, они всегда были рядом.

- Так для нас было лучше, поверь, - только и ответил Стивен.

В шестнадцать лет Юджиния пришла к бабушке Марте и, решительно, заявила: «Я хочу поехать в Россию, и узнать, что там случилось».

Женщина оглядела ее и хмыкнула: «Это дело небыстрое, дорогая моя. Но посмотрим. Может быть, что-нибудь и получится».

- И получилось, - пробормотала сейчас Юджиния, прислушиваясь к шагам у себя над головой. Он всегда ходил по комнате, когда размышлял. Ходил, и курил сигару. Она заставляла себя не думать о нем, но все было тщетно. С тех пор, как она вернулась из Южной Африки, и приехала сюда, на полигон, они виделись каждый день.

Юджиния вздохнула и зажгла папиросу. Бабушка Марта, когда прощалась с ней, внезапно, сказала: «Помни, дорогая моя, горячая голова тебе ни к чему. Сначала думай, долго, а потом делай».

Юджиния думала и повторяла себе: «Нельзя, нельзя. Он женат, тетя Ева болеет, тяжело. Он родственник, он старше меня на тридцать лет. В конце концов, мы работаем вместе. Я вернусь из России и встречу того, кто мне по душе, вот и все».

Она налила себе вина. На полигоне был отменный погреб. Когда девушка спросила у дяди Джона, откуда бутылки, он только усмехнулся: «Иногда кое-какая контрабанда попадает сюда. Надо как-то скрасить досуг. Здесь бывает очень одиноко».

В доме была большая библиотека на всех европейских языках. Юджиния, полистав том Бальзака, отложив его, вздохнула.

- Одиноко, - пробормотала девушка.

Джон предупреждал ее об этом. Он говорил, что везде, и в Европе, и в России она будет одна. «Там есть резиденты, - заметил герцог, - но работать тебе придется без них. Эти люди только для связи. Для того, чтобы посылать сведения мне. Есть сигнал тревоги, ты помнишь его».

Юджиния помнила. Ей надо было отправить письмо в Берлин, до востребования, на почтовый ящик под четырьмя цифрами.

- Вот и все, - Джон махнул рукой: «Правильно, что я не стал вмешивать в это Кардозо или еще кого-нибудь из семьи. Пусть себе живут спокойно. Хватит и того, что Шмуэль ей комнату снимет».

- А в остальном, - закончил герцог, - просто передавай весточки вместе с теми сведениями, что ты будешь отправлять. Стивен все получит. Не лезь на рожон, ты туда не мстить едешь, а работать. Удастся тебе что-то узнать о Воронцовых-Вельяминовых, тем лучше. Но вряд ли, как мне кажется, - он вздохнул, - старшему мальчику пять лет было. Он помнил, кто он такой. И что бабушка и дедушка у него Кроу, тоже помнил. Как-нибудь бы связался, пришел бы в посольство. Думаю, там давно нет в живых никого, одни могилы.

Юджиния вспомнила, что бабушка Марта рассказывала ей о Сибири и поежилась.

- Пьешь, - раздался у нее за спиной смешок: «Отличное бордо. Такое в Лондоне по пять гиней за бутылку продается. В Брук-клубе только его и заказывают, - герцог опустился в кресло напротив и налил себе вина.

Трещали дрова в камине. Он грел в руках простой стакан: «У нас газовые фонари давно, газовые плиты, а когда-нибудь, - Джон обвел рукой комнату, - все это электричеством будет освещаться, обещаю. Но все равно, лучше живого огня ничего нет».

Его прозрачные, светло-голубые глаза, взглянули на Юджинию: «На рассвете яхта придет, собирайся».

- Я готова, - девушка выпила и вдруг, дерзко, спросила: «Дядя Джон, а вам никогда не бывает одиноко?»

Герцог молчал. Сжав зубы, он осушил бокал: «Не стоит об этом говорить, Юджиния».

- Корнелия, - поправила его девушка. Поднявшись, она наклонилась над его креслом. Каштановые волосы пахли солью. «Это не я, - услышал Джон шепот, - Юджинии Кроу больше нет. Она умерла, утонула в Атлантическом океане. Вы сами мне говорили. Это не я...»

- Не ты, - согласился Джон. Сам не понимая, что делает, он протянул руку и привлек Юджинию к себе. Пустой стакан прокатился по столу и упал на потрепанный ковер, ветер стучал ставней: «Это не она. Это Корнелия. Один раз, один только раз».

Наверху она лежала, уткнувшись носом в его плечо, потрясенно, тяжело дыша. Джон рассмеялся:

- Так даже лучше. Это тебе бы только мешало там, - Джон повел рукой: «Но ты, - он прикоснулся губами к большим, лазоревым глазам, - ты меня дразнила, Корнелия. Я видел».

Она покраснела. Коротко кивнув, девушка шепнула ему что-то на ухо. «Я постараюсь, - ответил Джон, - чтобы ты сегодня не заснула».

Она все-таки задремала, так и обнимая его. Джон, найдя на полу сигары, глубоко затянулся: «Придумаю что-нибудь, - он выпустил дым, - разберемся, а пока, Господи, как я устал. Я просто хочу, чтобы рядом со мной кто-то был. Хотя бы ненадолго».

- Спасибо, - услышал Джон ее голос. Он погладил девушку по голове: «Я приеду, проверю, как ты там, в Амстердаме обустроилась. А потом и в Берлине..., - он не закончил и Юджиния кивнула: «Я все понимаю. Я просто..., просто буду вам благодарна, вот и все».

Он молчал, протянув ей папиросы, чиркнув спичкой.

- Я за твоей спиной, Корнелия, - наконец, сказал Джон: «Ты помни это. Если что, я сделаю все, чтобы тебя оттуда вытащить. Ничего такого не случится, конечно, - Джон подмигнул ей и взял с пола папку: «Знаешь, что это?»

- Моя папка, - она улыбнулась: «Я ее много раз видела. Только моего имени там нет. Корнелии Брандт».

- Еще чего не хватало, папки именами подписывать, - буркнул Джон. Покусав карандаш, поцеловав ее теплое плечо, он решительно набросал: «Шпага».

- Почему? - спросила Юджиния.

- Ты на нее похожа, - Джон прижал ее к себе: «На вашу, семейную, шпагу Ворона. Вроде и красивый клинок, а бьет без промаха. По-немецки, «Брандт» означает «меч», о чем ты, - он поцеловал девушку в нос, - должна помнить. Теперь иди ко мне, - он порылся в вещах и нашел свой хронометр, - через два часа здесь будет яхта, а я еще не сделал всего того, что хотел».

Герцог стоял на серых камнях берега, кутаясь в свою потрепанную куртку, дыша на руки. Утро было зябким. Паруса яхты растворялись в белесой дымке. Пахло солью, дул влажный, несильный ветер. Джон вздохнул: «Через сутки она будет в Схевенингене. Вот и хорошо».

Он, внезапно, поморщился:

- Что-нибудь придумаю, - успокоил себя Джон: «Я говорил, такого не повторится. Только с ней, обещаю. Еве об этом знать не надо, ни к чему».

Он, зачем-то, помахал яхте. Мачты почти скрылись из виду. Закурив, Джон пошел к воротам, за ночной почтой. Там, как он надеялся, лежала каблограмма из Лондона, от сына.

Высокая женщина в темном платье стояла на берегу моря, глядя на мелкие, тихие волны. Пахло солью, плотная, непрозрачная вуаль, что закрывала ее лицо, удерживалась на шее кружевным шарфом. Она вытянула руки в перчатках и посмотрела на свои искривленные, бесформенные пальцы.

- Скоро и писать сама не смогу, - горько подумала Ева: «Придется миссис Бейкер диктовать. Врач сказал, что глаза еще не затронуты. Но я читала, я знаю, что много больных заканчивает слепотой». Она наклонилась и потрогала теплую, прозрачную воду. В Австралии, после того, как ей поставили диагноз, после того, как ей пришлось сделать, по настоянию мужа, то, за что она до сих пор просила прощения у Бога, она хотела покончить с собой. Однако потом пришло письмо от матери. Рэйчел просила ее остаться в живых.

- Когда-то давно, - читала Ева ровные строки, - когда вы были еще маленькими, я совершила страшный грех, и долго наказывала себя за него. Но Господь дал мне возможность его искупить и начать новую жизнь. Бог не посылает нам тех испытаний, Ева, которые мы не в силах перенести. Твоему сыну нужна мать, и так будет всегда, даже когда Маленький Джон вырастет. Не лишай его своей ласки и любви. Ты знаешь, что такое остаться сиротой. Не делай этого, милая моя девочка.

Сын приехал из Лондона поздно вечером. Он весело сказал, приоткрыв дверь гостиной, где читала Ева: «Мамочка, ужасно хочется выспаться. Утром увидимся».

- Утром, - усмехнулась Ева, посмотрев на свои изящные часы: «Второй час дня. Жалко, конечно, что я в гостевой коттедж даже заходить не могу. Хотелось бы мальчика завтраком накормить. Ничего, там хорошая кухня, припасы все есть. Он справится».

Врач привез ей флаконы темного стекла с маслом индийского дерева. Еву тошнило. Однако, подходя к зеркалу, она замечала, что новые язвы не появляются. Она давно научилась рассматривать себя спокойно, как будто бы перед ней стояла другая, незнакомая женщина

- Снадобье замедляет течение болезни,- объяснил ей врач: «Может быть, и удастся избежать поражения глаз, ваша светлость».

Сзади раздались шаги. Ева оправила вуаль. Вот уже десять лет ни сын, ни муж не видели ее лица. Сиделка и врач привыкли к ней. Миссис Бейкер, спокойная, пожилая, немногословная женщина, была из людей герцога.

- Я разное видела, - пожала сиделка плечами, когда десять лет назад болезнь перешла на кисти рук, и Еве стало сложно обслуживать себя. Миссис Бейкер как раз тогда, как она выражалась, ушла в отставку. Женщина переехала в Саутенд. Сиделка была бездетной вдовой. Ева, по некоторым ее фразам догадывалась, что миссис Бейкер побывала и в Индии, и в Африке.

- Выспался? - смешливо спросила она у сына.

- На таком воздухе я бы спал и спал, - Маленький Джон зевнул и потянулся: «Я тебе цветы привез, мамочка. Гиацинты. Отдал миссис Бейкер, она их в твоей спальне поставит. Пришла посылка от тети Вероники, с книгами, письма доставили...»

- Все прочитаю, - пообещала Ева и зорко взглянула на сына. На его загорелых щеках играл легкий румянец. Лицо было сонным, спокойным, светло-голубые глаза блестели. Джон спал и видел во сне Полину. Девушка лежала, прижавшись к нему, посапывая, держа его за руку.

- Прямо отсюда на полигон поеду, - решил юноша: «Папа еще там должен быть. Станция в пяти милях от участка, найду экипаж какой-нибудь. А не найду, и пешком доберусь, не страшно».

Джон был в куртке ремесленника, в суконных, старых брюках. Коротко стриженые волосы шевелил ветер.

- Хорошо, что ты приехал, - по голосу матери было слышно, что она улыбается: «Отец твой с Рождества здесь не был, - Ева вздохнула, - хотя, конечно, у него работы много..., Пойдем, - она кивнула, -прогуляемся, сыночек».

Они шли, молча, слушая крики чаек, что метались в синем, ярком небе. Джон нагнулся и взял какой-то камешек: «Пасха скоро, а после Пасхи можно обвенчаться. В Мейденхеде, бабушка Марта и дедушка Питер будут только рады. Незачем устраивать светскую свадьбу. Ни мне, ни Полине это не нужно. Жалко только, что мама не сможет приехать».

- Ты девушку встретил, - утвердительно заметила мать.

Джон от неожиданности даже остановился.

- У тебя лицо такое, - услышал он смешливый голос из-за вуали: «Твой отец так смотрел, когда ко мне, на Ганновер-сквер, с гиацинтами пришел».

- По крышам, - Джон расхохотался.

- Встретил, мамочка, - признался он: «Ты послушай, пожалуйста».

Он говорил, а Ева думала: «Совсем взрослый мальчик. И Полина девушка хорошая, разумная, сразу видно. Пусть венчаются и живут спокойно. У меня хоть внуки будут. Ничего, что они кузены, тысячи людей так женятся».

Она повела рукой в воздухе, и Джон поднял свою руку. Когда он был ребенком, мать придумала игру. Они почти смыкали ладони, оставляя маленькое пространство. Мать, серьезно, говорила, указывая на него: «Здесь, сыночек, наши сердца бьются. Слышишь?»

Джон слышал. Он услышал и сейчас. Мать постояла несколько мгновений, а потом всхлипнула: «Это хорошо, мой милый. Поезжай к папе, договорись обо всем. Венчайтесь, и привози сюда свою Полину».

Джон замялся. Юноша, наконец, решительно сказал: «Мы летом с ней отплывем в Америку, на три года. Она будет учиться в Оберлин-колледже, в Огайо, туда принимают женщин. А я у дяди Натаниэля поработаю. Он юрист, и я тоже, хоть я последние годы, в основном, в седле сидел, а не за кодексами законов. Но мы вернемся, - торопливо добавил Джон, - вернемся, мамочка, ты не волнуйся».

- Ты из Южной Африки вернулся, - рассудительно заметила Ева, - Америка цивилизованная страна, и родственники у нас там есть. Все хорошо будет, милый. Пишите мне, - велела она. Джон, облегченно, улыбнулся: «Конечно, будем. Можно я пару дней с тобой поживу, мамочка, - попросил он, - папа все равно, занят еще, - он указал на север.

- Зачем ты спрашиваешь? - удивилась Ева: «Ты мой сыночек. Живи столько, сколько надо. Что там тетя Вероника прислала? - поинтересовалась она.

- «Цветок Скалистых Гор» - Джон ухмыльнулся: «Я пролистал, когда завтракал. Об английской леди. Она едет в Америку навестить родственников. Ее крадут мормоны, и она становится пятидесятой женой старейшины тамошнего. Бойко написано, как обычно у тети Вероники. Потом в нее влюбляется..., - Ева подняла ладонь: «Хватит, хватит. А то мне неинтересно будет читать. За Полиной там присматривай, в этом Огайо, - отчего-то добавила мать.

Джон вспомнил карту Северной Америки и рассмеялся: «Юта там далеко, и вообще, мормоны крадут девушек только в романах, мама. У них недостатка в женщинах нет, поверь мне».

- Все равно, - велела Ева, и хмыкнула: «Собаку бы завести, да врач запрещает. Вдруг убежит, а как болезнь передается, доктора не знают. Нельзя рисковать. Жаль, веселее было бы».

- Ничего, - уверенно сказал Джон, - как мы с Полиной из Америки вернемся, у тебя внуки появятся, мамочка. Будем каждую неделю к тебе приезжать, обещаю.

Юноша бросил камешек в воду и ласково сказал: «Сейчас пообедаем, а потом я тебе буду читать письма, мамочка».

Они пошли к дому. Ева, обернувшись, посмотрела на тихое море: «Все будет хорошо».

Пьетро отложил перо и посмотрел на ровные строки. Она должна была скоро вернуться. Мать повела ее в ателье к тете Сидонии, в эмпориум, сшить новые платья для Америки. Он прислушался. Дом был тихим, отец уехал на стройку. Пьетро перечитал письмо:

- Нет, нет, все не так. Все плохо. Господи, почему я могу написать проповедь так, что ее перепечатают все газеты, а любовное письмо у меня не получается.

- Потому что здесь надо писать правду, - прозвучал настойчивый голос у него в голове. «Не обманывай себя, Пьетро. Все, чем ты занимаешься, это суета. Тот самый жемчуг, что мечут перед свиньями. Посмотри на своих прихожан. Одной рукой они осеняют себя крестным знамением, а другой, подписывают распоряжения, согласно которым где-нибудь в Индии, или Африке умирают туземцы на плантациях. И все ради того, чтобы в Лондоне, дамы наряжались в шелка, а джентльмены распивали французские вина. Конечно, дядя Мартин не такой, и кузен Питер тоже, но все равно..., -Пьетро насторожился. Внизу хлопнула дверь.