Вельяминовы. Век открытий. Книга 1

- На баррикадах, - Пьетро хмуро оглянулся, - я больше, чем уверен. Впрочем, в газетах такого не напечатают. А насчет тестя, через мой труп, как говорится. Я собираюсь жениться только по любви.

Мужчины медленно пошли к Мэйферу. Питер, выпустил кольца ароматного дыма: «Я тоже, дорогой мой. Мне двадцать семь, мы ровесники, а что-то этой самой любви, как не было, так и нет. Подожди, - он остановился, - маме цветов куплю».

Лоток был уставлен деревянными ящиками со свежими розами, маргаритками, фиалками. Пахло весной, чем-то влажным, сладким. Пьетро выбрал букет нарциссов. Расплатившись, священник сказал: «Если не встречу никого, уеду миссионером в Индию, вместе с тобой».

- Твоя мама…, - начал Питер. Кузен, яростно, проговорил: «Мне тридцать скоро! Аарон в моем возрасте взвалил на себя целый приход бедняков и два приюта. Они, конечно, под королевским покровительством, но это же, только деньги, Питер! С детьми говорить надо, утешать их…, И семья у него была, - Пьетро сжал зубы.

- Если бы у меня появилась такая жена, как Мэри, я бы больше ничего не желал, - присвистнул Питер. «Разве в Лондоне, - поинтересовался он, - бедняков недостает? Весь Уайтчепел к твоим услугам. Наши мамы что-то там делают, благотворительностью занимаются…»

Пьетро поднял голову и посмотрел на бледные, апрельские звезды. Два года назад, в Лидсе, Аарон, затянувшись своей короткой трубкой, усмехнулся: «Знаешь, милый, я в свое время много с его преосвященством ван Милдером разговаривал…, И он мне сказал, что священник, как и любой человек, судится не по речам, а по делам своим». Он потянулся и потрепал Пьетро по плечу: «Не мучайся. В Мэйфере тоже нужно слово Божье».

- Здесь нужнее, - Пьетро указал на серый, фабричный дым над кирпичными трубами заводов.

Аарон пожал плечами и почесал свои рыжие, курчавые, с чуть заметиной сединой, волосы. «Вакансии у нас, на севере, всегда открыты. Я скоро капелланом стану, в армии. Приезжай, бери мой приход. Мы только рады будем».

- А я вместо этого, - горько подумал Пьетро, - до сих пор сижу в Лондоне, езжу в гости, и выступаю на благотворительных базарах.

- Ты прав, Питер, - вслух, сказал он. «Хотя в Уайтчепеле и свои церкви есть, но можно попросить епископа о переводе. Туда не особо рвутся. И мама не будет волноваться, я все-таки рядом».

Он шел, вдыхая аромат роз, что купил Питер, и вспоминал, как отец привез его в Италию. Пьетро тогда было семнадцать, он только закончил Итон. Они бродили по Риму и Флоренции, любовались фресками, отец рассказывал ему об архитектуре. Потом Франческо, смешливо подмигнул: «Когда я здесь жил, я в католических церквях молился, других-то нет. Хочешь?»

Там было спокойно, тихо. Пьетро, опустился на колени перед распятием: «Они такие же христиане, как и мы. Тем более, им сейчас в Англии даже в парламент разрешили избираться. Какая разница -католик, англиканин?»

Отец стоял, рассматривая статую работы Мадерно. Они были в церкви Святой Сесилии, в Трастевере. Пьетро, выйдя на площадь, заметил, как блестят его глаза. Франческо долго молчал, подставив лицо летнему солнцу: «Наша семья отсюда, из Италии, хоть и давно это было. И бабушка твоя итальянка».

Когда Пьетро был ребенком, бабушка Мадлен брала его на мессу, рано утром, в воскресенье. Она молилась в часовне при посольстве Королевства Сардинии. Католических церквей в Мэйфере не было. Пьетро помнил запах ладана, медленную, убаюкивающую латынь священника. Они с бабушкой подходили к причастию. Потом они всегда шли в кондитерскую на Риджент-стрит и пили там чай с пирожными. Бабушка рассказывала ему, как она жила в монастыре, в Бретани, еще до революции. Пьетро, как-то раз, задумчиво проговорил: «Англикане тоже могут быть монахами, бабушка».

Мадлен ласково погладила его темные кудри. «Хватит и того, что ты хочешь стать священником, милый».

- Рэйчел права оказалась, - подумала тогда Мадлен, глядя на внука. «Вроде и не воспитывали его так, а все равно, в пять лет заявил, что будет служить церкви. Господь выбрал себе этого ребенка. Пусть только счастлив будет, пожалуйста».

- В общем, я решил, - заметил Пьетро, когда они уже пересекали Ганновер-сквер. «После Пасхи переселяюсь в Уайтчепел. Граф Карисфорт пусть за кого-нибудь другого своих дочек сватает».

Питер Кроу расхохотался и постучал бронзовым молотком в парадные двери особняка. Над ними, в свете луны, блестела эмблема, две сплетенные буквы К и летящий, раскинувший крылья ворон.

Джон чиркнул кресалом и зажег свечу. Они еле дошли до его каморки, останавливаясь на каждом углу, целуясь, держась за руки. Юноша все-таки успел купить у припозднившейся цветочницы фиалки. Чайка стояла, оглядывая его простую, но аккуратную комнатку, прижимая к себе букет.

На деревянной полке были сложены потрепанные томики. Чайка внезапно потянулась и взяла стихи Кольриджа. Она полистала книгу: «Товарищ Брэдли, а у вас отменный почерк. И ошибок вы не делаете». Чайка прищурилась и вытащила еще один том: «И даже французский язык знаете». Она держала в руках «Кузину Бетту» Бальзака.

- Моя бабушка, - пробормотал Джон, краснея, - была француженка. Из гугенотов, - зачем-то добавил он. Отец строго запретил ему брать с собой книги, но юноша не удержался, и купил несколько томиков у букиниста на Чаринг-Кросс.

- Мне казалось, - розовые губы Чайки улыбались, - мне казалось, что бабушка Мадлен была католичка, товарищ Холланд.

Теперь он узнал эти глубокие, синие, большие глаза.

- Полина! - потрясенно сказал Маленький Джон.

- Кузина Полина! Но как…, - она отложила Бальзака и скользнула к нему в объятья. От нее пахло фиалками, во дворе кто-то пьяно орал песню, цокали копыта лошадей, в окошко было видно темное небо, и крупные, чистые звезды. Ее волосы с шуршанием упали ему на плечо. «Я бы тебя не узнала, -шептала Полина, - если бы не клык. Ты очень возмужал, дорогой кузен».

- Я четыре года был в Южной Африке, - он целовал эти губы, едва касаясь, не смея расстегнуть маленькие пуговки на ее платье. «Закончил Кембридж, на год раньше, чем положено, и уехал туда».

- Ты очень способный, - Полина взяла его лицо в ладони.

- Очень, - подтвердил Джон, целуя пятна от чернил на ее пальцах.

- Послушай…, - он замер, и Полина прижалась к нему.

- Я ничего не хочу знать, - тихо сказала она.

- Но я тебе все расскажу…, - Джон приложил палец к ее губам и попросил: «Не надо. Ничего этого не было. Есть только ты и я, и так будет всегда. Но я все равно, - юноша рассмеялся, чувствуя, как бьется ее сердце, - все равно буду звать тебя Чайкой, любимая. Пока мы живы. Завтра я поеду к родителям и напишу твоей маме, вот и все».

- Так просто, - подумала Полина, взяв губами клык, целуя его шею. «Мама мне говорила, когда любишь, все просто. Неужели так бывает?»

Он, на мгновение, отстранился: «Ты же, наверное, не хочешь венчаться?»

- С тобой я хочу все, - Полина покачала головой. Девушка, вдруг, посерьезнела: «Я еду в Америку, учиться, в Оберлин-колледж. Я хочу получить диплом бакалавра, Джон, а в Европе женщин пока не пускают в университеты».

- Дураки потому что, - пробормотал он, поднимая ее на руки. Она была легкая, такая легкая, она обнимала его за шею. Джон зарылся лицом в ее волосы: «Я поеду с тобой. Я все-таки адвокат, с тем самым дипломом. Ты будешь учиться, а я работать. Заодно хоть наших американских родственников повидаем. Вот и все, все просто, любовь моя».

Он успел подумать: «Никаких записок я оставлять не собираюсь. У папы достанет народу без меня, такими делами заниматься. Буду спокойно жить с Полиной, растить детей…, - они опустились на узкую кровать, фиалки рассыпались вокруг. Джон, взяв одну губами, провел нежными лепестками по ее лицу: «Я весь твой, Чайка, до конца наших дней».

Человек, что стоял на лестнице, прислушиваясь, приник ухом к тонкой, дощатой двери. Он почесал черные волосы. Спустившись вниз, мужчина повернул к Сити. На углу Ладгейт-Хилл он оглянулся и пробормотал: «Не такие это новости, чтобы из-за них начальство беспокоить. Однако то, что мне Гликштейн сказал, не терпит отлагательств».

Он дошел до трехэтажного дома и постучал в синюю дверь. В щели виднелся тусклый свет газового фонаря. Окошечко открылось, его оглядели. Человек, шагнув внутрь, коротко кивнул: «К утру мне надо быть на полигоне».

- Сейчас пошлю весточку на пристань, - ночной охранник потрогал оловянный чайник и усмехнулся: «Налить вам, Столяр? От вас виски разит на милю».

Человек устроился на скамейке. Устало прикрыв серые глаза, он кивнул: «Налейте, пожалуйста. В Ирландии я такого чаю не попью».

- От «Клюге и Кроу», - заметил охранник. Протянув Столяру кружку, он застучал ручкой телеграфного аппарата.

Джон проснулся от плеска воды за дверью умывальной. В каморке было тепло, пахло фиалками. Он, перевернувшись, поцеловал сбитую подушку. На постели лежали лепестки цветов. Джон услышал скрип двери. Полина, в одной короткой, простой, холщовой рубашке, стояла, прислонившись к косяку. Белокурые волосы были собраны в небрежный узел. Одна прядь выбилась и падала на нежное плечо. Она шмыгнула на кровать и оказалась в его руках. «Я думал, - весело сказал Джон, привлекая ее к себе, - что у вас..., - юноша покраснел, - таких не бывает».

Темные ресницы задрожали, она ответила на его поцелуй и рассмеялась: «Это заблуждение. Есть девушки, которые хотят дождаться любви. Ты такую девушку и встретил».

- Есть юноши, - проворчал Джон, устраивая ее на себе, - которые тоже хотят дождаться. Одного из них ты сейчас видишь.

Полина наклонилась и шепнула: «Я говорила, ты очень способный».

- Ты сейчас в этом еще раз убедишься, - ответил Джон, удерживая ее, не давая двинуться. «И через три недели тоже, когда мы обвенчаемся».

Потом она лежала, рассыпав волосы по его плечу, и Джон доставал из светлых прядей лепестки фиалок.

- Твои родители не будут против того, что мы поженимся? - озабоченно спросила Полина. «Я ведь их и не видела, я сейчас поняла. Когда мы были в Лондоне, твой отец путешествовал, а твоя мама в Саутенде жила».

- У нее слабые легкие, - привычно сказал Джон и поморщился: «Надоело. Все равно я повезу Полину с мамой встречаться, как же иначе».

- Мой отец, - он поцеловал маленькую, крепкую ладонь, - работает на правительство. Его часто нет в стране. Однако сейчас он здесь, слава Богу, я к нему съезжу. А мама..., - он помолчал и сглотнул, помотав головой. «У моей мамы проказа».

Он в первый раз сказал это слово. Это называлось «болезнь».

Отец все ему объяснил еще в Австралии, когда Джону было три года. Он посадил его на колени и долго говорил о том, что мама теперь будет жить отдельно от них. Джону нельзя было ее трогать, нельзя было прикасаться и даже брать в руки ее вещи. Мать продолжала укладывать его спать. Лицо ее тогда еще не изменилось. Она сидела поодаль, в темных перчатках и пела ему песни, или рассказывала сказки. Маленький Джон тихо плакал: «Мамочка, поцелуй меня, пожалуйста. Один раз, быстро. Я никому не скажу, ни папе, ни врачам. Пожалуйста, мамочка».

- Нельзя, сыночек, - Джон видел, как блестят ее голубые глаза, как она опускает голову. Мать быстро выходила из детской. Мальчик, уткнувшись в подушку, шептал: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы мамочка вылечилась. Ты можешь, я знаю».

Когда они вернулись в Англию, у него появились бабушки и тети. Джона обнимали, и целовали. Он, вместе со старшими кузенами занимался верховой ездой и стрельбой. В Итоне и Питер, и Пьетро, возились с ним. На каникулах Джон ездил к бабушке Рэйчел в Дарем. Дядя Бенедикт выходил с ним, Стивеном и Юджинией, в море. Отец много работал, Джон видел его только изредка. Мать стала носить густую, непрозрачную вуаль, когда Джону было двенадцать. Он никогда не просил поднять ее. Когда Джон навещал мать в Саутенде, они гуляли по берегу моря, от серой, в три человеческих роста стены, до второй стены, такой же. Спал он в отдельном коттедже. Письма матери проглаживались горячим утюгом. Книги, которые она читала, потом сжигались.

Студентом Кембриджа, Джон, осторожно, спросил: «Мамочка, а как ты заразилась?»

Она стояла, глядя в бесконечную даль Северного моря.

- Ездила к туземцам, - вздохнула Ева, - у них эта болезнь распространена. Врачи мне объяснили, что вам с папой очень повезло. Я быстро заметила, - женщина помолчала, - признаки. Мы очень боялись, что у тебя будет то же самое, милый. Но Господь тебя уберег, и папу тоже. А я..., - она подышала и заговорила о чем-то другом.

- Проказа, - повторил Джон. Полина, обняв его, положив его голову себе на плечо, погладила мокрую щеку: «Мне так жаль, милый, так жаль. Поплачь, пожалуйста, я здесь я с тобой». Он плакал, а Полина все держала его в своих руках: «Я всегда, всегда буду рядом, милый. Буду обнимать тебя столько, сколько надо. У меня тоже брат погиб, старший, в Париже. Волк из дома ушел, когда мне пять лет было, - она вздохнула, - но все равно..., Мальчишки его круглыми сиротами остались. Мама и Поль их воспитают, но жалко, они еще маленькие».

- Волк? - Джон замер.

- Я вчера о нем говорила, - Полина мимолетно улыбнулась. «Но ты, кажется, вчера не слушал, на собрании».

- Я на тебя смотрел, - Джон привлек ее к себе: «Папа мне не сказал, что Волк был моим кузеном. Хотя папа вообще редко что-то рассказывает. Только то, что по работе нужно. Спрошу его, когда до полигона доберусь».

- Мне тоже жаль, любовь моя, - он поцеловал белокурый висок. Полина улыбнулась: «Сегодня к тете Веронике пойду. Я у нее жить буду. Заберу свои вещи оттуда, - она махнула рукой в сторону черепичных крыш Уайтчепела, - и пойду».

- Вот и славно, - Джон повернул ее и стал целовать гладкую, горячую спину, спускаясь все ниже. «Я с родителями повидаюсь. Тетя Вероника, наверняка, захочет устроить обед в твою честь. Можно будет его совместить с помолвкой»

- Очень короткая помолвка, - томно заметила Полина.

- Не люблю терять время, - неразборчиво пробормотал Маленький Джон: «Например, сейчас, потому что тебя надо будет скоро отпустить, а я не хочу».

Одевшись, Полина присела на постель и, серьезно, сказала: «У меня в Уайтчепеле осталось одно дело. Гликштейн хочет передать через меня материалы для американских товарищей. Он собирает, -девушка замялась, - друзей. Надо обсудить, что посылать. Сам понимаешь, - Полина вздохнула, - я обещала, и должна держать слово. Но это в последний раз, - она усмехнулась. Джон, поцеловав ее, так, же серьезно заметил: «И передашь. Тебе туда прийти надо будет?»

Полина кивнула. Джон, спокойно шепнул: «Пойдем вместе. Не бойся, я никому на глаза показываться не буду. Просто подожду тебя на улице, а то я волнуюсь».

- Совершенно незачем, - проворчала Полина, но спорить не стала: «И Мейденхед я навещу, -улыбнулась девушка, - бабушку Марту и дедушку Питера повидаю. Как они?»

- Хорошо, - Джон потянулся и закинул руки за голову: «Дедушке Питеру четыре года до столетия, а он в Сити до сих пор ездит, в контору. Мы с тобой, Чайка, - он все любовался румянцем на белых щеках, -столько же проживем, обещаю». Она ушла, Уайтчепел еще спал, глубоким, воскресным сном. Джон тоже задремал, едва его голова коснулась подушки, крепко и сладко, так, как он спал еще в Австралии, когда мама брала его на руки и ласково укачивала. Он спал и улыбался во сне.

Герцог отхлебнул остывшего кофе: «Новости ты мне привез отменные, Столяр. А что Брэдли, не опасен?»

- Мальчишка, - тот, кто называл себя О’Брайеном, отмахнулся: «Но я бы на вашем месте, мистер Джон, последил за ним. Судя по всему, он этой Чайкой увлекся не на шутку. Гликштейн мне сказал, что она будет на тайном собрании. Через неделю, в воскресенье. Наверняка, и Брэдли за ней отправится. Там всех и возьмете».

- Чайка..., - герцог погрыз карандаш.

В комнате было пусто, в открытое окно дул свежий ветер с моря.

- Юджиния купаться пошла, наверняка, - отчего-то подумал Джон: «Надо сегодня с ней посидеть, проверить, как она помнит европейские явки. Потом она отплывет, и я уеду в Лондон. Разберемся с Гликштейном и его бандой, и можно будет отдохнуть. Еву навещу, я давно там не был».

Он прислушался. С берега доносился плеск воды. Джон заставил себя не вспоминать, как, неделю назад, засидевшись над бумагами, он ранним утром распахнул ставни. Юджиния стояла на берегу, в одной мокрой, холщовой рубашке. Девушка сворачивала влажные, каштановые волосы в узел. Длинные, загорелые ноги были обнажены. Рубашка доходила только до колен. Она, внезапно, повернулась к дому. Джон увидел начало маленькой, белоснежной груди. Юджиния улыбнулась, герцог вздрогнул, и отпрянул от окна. Стянув рубашку, девушка бросилась в мелкую воду.

С того дня он каждое утро смотрел на море, однако Юджиния больше не появлялась. Прошлой ночью Джон проснулся. Лежа в своей простой кровати, он пробормотал: «Нельзя. Она родственница, она на тебя работает, она совсем девчонка. Да и ты, - добавил он сквозь зубы, - женат».

Он все-таки встал. Пройдя в умывальную, тяжело дыша, Джон сделал то, что делал уже двадцать лет. Однако он видел перед собой не Еву, какой она была до болезни. Он видел высокую, стройную девушку с лазоревыми глазами, стоявшую на берегу моря. Когда ее брат уехал обратно в Кембридж, герцог, ворчливо, сказал Юджинии: «Правильно, что Стивен себе ваши семейные вещи оставил. Хороша ты была бы фрейлейн Брандт с магометанским медальоном».

Белые, крепкие зубы блеснули в улыбке: «Мне не надо, дядя Джон. Мне папа много рассказывал о моем прадедушке. Салават Юлаев его звали. А мама, о дедушке Элайдже и его отце, капитане Кроу. У меня кровь Ворона, как и у вас, - Юджиния приложила ладонь к сердцу, - все это здесь».

- И кровь месье Лавуазье, - пробормотал Джон себе под нос, когда она, покачивая узкими бедрами, вышла из комнаты: «Правильно мы сделали, что юного Стивена в экспедицию Франклина не пустили. Незачем ему во льдах пропадать. Голова у него отменная, будет прекрасный инженер».

Герцог взял потрепанную папку и отдал ее Столяру: «Чайка эта нам известна. Здесь донесения из Кельна, от наших немецких, - Джон тонко улыбнулся, - коллег. Год назад у них такой курьер подвизался. Невысокая, белокурая, судя по всему, француженка».

Столяр пробежал глазами расшифрованные строки. Прикусив зубами папиросу, мужчина помотал головой: «Я, конечно, мистер Джон, в Оксфорде не языками занимался, а юриспруденцией, но немцы, - он положил ладонь на папку, - ошибаются. Она не парижанка, это точно. С востока откуда-то, - Столяр задумался, - Эльзас, Лотарингия...»

- Ладно, - Джон почесал коротко стриженые волосы, - с Гликштейном и его друзьями мы без тебя разберемся. Езжай на север, повидай матушку, и возвращайся в Корк, мой дорогой Фрэнсис О’Брайен. До станции тебя довезут, экипаж готов.

Он проводил Столяра глазами, отнес папки в архив, и вышел на террасу. Море было пустым, паровая яхта, что доставила агента из Лондона, уже ушла.

Столяр был из старой семьи протестантов в Белфасте, переселившихся в Ирландию еще при короле Якове. Отец его, устав от постоянной вражды с католиками, вернулся на север Англии, когда Столяр был подростком. Джон каждый год проверял досье новых студентов Оксфорда и Кембриджа. Герцог выбирал тех, с кем, как он шутил: «Стоит повстречаться».

Акцент у юноши был безупречным, Ирландию он знал, как свои пять пальцев. После университета Джон отправил его в Бостон, с документами Фрэнсиса О’Брайена, эмигранта из Ливерпуля. Американские коллеги были предупреждены и на О’Брайена завели дело в полиции. Он стал ходить на собрания ирландского землячества. После пьяной драки, О ‘Брайен сел на корабль, идущий в Корк. Дальше все было просто.

Герцог и сам не знал, зачем он попросил О’Брайена присматривать за сыном. Это было первое дело Маленького Джона. Он хотел удостовериться, что с мальчиком все в порядке.

- Он просто юноша, - сказал себе Джон, идя по дороге к выезду с участка. В коттедже охранников стоял телеграфный аппарат: «Ему двадцать три. Себя, что ли, не помнишь в его годы? Он хороший мальчик, и знает о своих обязанностях. Сейчас я туда приду, и увижу кабель с Ладгейт-Хилл. Маленький Джон, наверняка, оставил записку в тайнике. Об этой Чайке, о собрании, обо всем...»

Кабеля не было. Джон вздохнул. Вернувшись в особняк, он прошел к Юджинии. Девушка сидела за столом, качая ногой в простой туфле, изучая свой блокнот: Джон велел: «Начинаем. У нас еще много работы».

Она подняла лазоревые глаза. Затянувшись папироской, Юджиния кивнула.

Джон слушал свой монотонный голос: «Брюссель совсем недалеко от Кельна. Ерунда, Джоанна не станет посылать дочь с такими поручениями. Но Полине двадцать два..., Там вся семья без царя в голове. Слава Богу, что племянника моего убили. Все меньше хлопот».

Папка сестры, вернее, папки, их было уже с десяток, хранилась в секретной комнате архива. Доступ туда имел один Джон, и больше никто. Там же лежала и папка зятя. Джон знал, что Франческо дает деньги итальянским эмигрантам. «Пока только деньги, - сумрачно думал герцог, - а потом что начнется? Еще Пьетро туда отправится, не приведи Господь. Хотя он мальчик разумный».

После смерти Бенкендорфа у него не было агентов при царском дворе. Бенкендорф, как говорил Джон, был сочетанием невероятной удачи и невероятного безрассудства. Он много раз спрашивал у Марты, как ей пришло в голову завербовать ближайшего советника царя Николая. Женщина только усмехалась: «Мне очень хотелось знать, что случилось с моим внуком и моими ближайшими друзьями. Тео была мне как сестра, мой дорогой, а ее муж, как брат».

- Но ведь вы так и не узнали, - осторожно заметил Джон: «Он поставляет отличные сведения, однако так ничего и не сообщил о нашей семье».

- Это ты просто императора Николая не видел, - Марта сидела, откинувшись на бархатную спинку дивана. Бронзовые, в седых прядях волосы были скручены в узел и заколоты золотыми шпильками. «Он, дорогой мой, как ты, - Марта зорко посмотрела на герцога, - никому не доверяет. В том числе и Бенкендорфу. Но я все выясню, обещаю тебе».

Джон ярко покраснел. Марта коснулась его руки: «Надо доверять, мой милый. Я знала, когда мы на той яхте шли, в Финском заливе, что твоя сестра и Дебора все сделают, ради того, чтобы мы живы остались. Так оно и случилось. А ты за Джоанной следишь».

- Я не могу иначе, тетя Марта, - измучено сказал герцог: «Она слишком известная личность, в своих кругах. Ее величество, - он показал глазами на потолок, - меня не поймет, если я не...»

- Смотри, - неодобрительно хмыкнула женщина, - ты человек взрослый. Сам решай, что делать.

- Вот и решу, - зло сказал себе Джон и прервал Юджинию: «Нет. Нужный тебе человек в Берлине работает не на Вильгельмштрассе, а на Фридрихштрассе. Ювелирная лавка. Будь внимательней».

Он посмотрел на ее каштановые, тяжелые волосы, на белую, чуть покрасневшую щеку, и отвел глаза.

Полина подхватила саквояж удобнее и постучала в дверь особняка Холландов на Ганновер-сквер. В парке гуляли дети с нянями. К осликам стояла маленькая очередь, лоточники продавали игрушки и сладости. Пахло свежей листвой, было тепло, где-то неподалеку пела птица.