Вельяминовы. Век открытий. Книга 1

Во дворе усадьбы, Пьетро отдал поводья конюху: «Здесь нет никого, Питер с дедушкой в Сити уехали. Бери Полину, прощайся с бабушкой Мартой, и отправляйтесь в Ливерпуль».

- Погоди, - Джон поймал его за рукав сюртука, - ты еще не все знаешь. Он, внезапно, покраснел: «Господи, как стыдно за отца. Но надо, предупредить Пьетро, иначе нельзя».

Кузен прислонился к мраморной балюстраде, серые глаза похолодели.

- Если дядя Джон и не знает, что я еду в Рим, - наконец, заметил Пьетро, - то не сегодня-завтра узнает. Мама ему скажет. А если он захочет со мной встретиться, я тоже ему скажу кое-что. Все, что думаю, Джон, прости меня. Я не шпион и никогда им не стану.

Он заметил, как заалели смуглые щеки юноши, и потрепал его по плечу: «Спасибо тебе. Больше не будем это обсуждать. Иди, - Пьетро кивнул на дубовые, высокие двери, - помой руки. Мы как раз, - он принюхался, - к обеду успели».

Полина была на втором этаже, в своей комнате. Она стояла с карандашом и блокнотом в руках, над саквояжем, двигая розовыми губами, вычеркивая что-то из списка.

- Гликштейн, - напомнил себе Джон, вытаскивая из кармана куртки потрепанный букетик фиалок. «Господи, кого к нему послать, мы все отцу известны...»

Полина обернулась. Ахнув, она очутилась в его объятьях. Джон целовал ее, вдыхая запах цветов, слыша, как бьется ее сердце, совсем рядом. Девушка, на мгновение, оторвавшись от него, задыхаясь, сказала: «Я..., маме письмо отправила. Багаж весь в Ливерпуле. Во вторник на следующей неделе отплываем. В субботу можно обвенчаться, ты привез лицензию? Потом я съезжу в Лондон, на собрание..., А что твои родители? - озабоченно спросила Полина.

- Давай сядем, - попросил Джон: «Послушай меня, любовь моя». Он устроил ее у себя в руках: «Лицензию я не привез. Мой отец против того, чтобы мы поженились. Мама..., мама мне сказала, что она очень рада, а вот отец..., - Джон вздохнул: «На собрание тебе ходить нельзя, милая, это опасно».

Полина отстранилась. Девушка, недоуменно, спросила: «Почему?»

В комнате пахло фиалками, мерно тикали серебряные часы на камине. Джон увидел, в полуоткрытую дверь угол кружевного покрывала на кровати. Он вспомнил узкую, деревянную койку в своей каморке. Она тогда, легко, неслышно дыша, шептала ему на ухо: «Как хорошо, Джон..., как хорошо, я и не думала, не представляла себе...».

На стене гостиной висел портрет. Два темноволосых мальчика лет десяти сидели на ступеньках, третий, со светлыми волосами, поменьше, показывал им белого кролика в плетеной корзинке.

- Это бабушка Изабелла написала, - отчего-то вспомнил Джон, - когда мы из Австралии вернулись. У мамы копия есть, в Саутенде. Я помню, Питер и Пьетро мне тогда сладости с кухни приносили, чтобы я стоял спокойно. Кролика звали Братец Кролик. Мне бабушка Марта тогда сказки рассказывала, американские. Поэтому я так его и назвал.

Он положил руку на клык и стал говорить.

Лицо Полины брезгливо исказилось:

- Твой отец следил за моей семьей..., за моей мамой! За дядей Полем! Как он смеет, - девушка высвободилась из рук Джона. Она гневно спросила: «Откуда твой отец знает о собрании? Отвечай мне? Никто не знал, кроме меня, Гликштейна и еще нескольких человек, которым Гликштейн доверяет, как самому себе. И тебя..., - она отступила к саквояжу.

- Это ты ему сказал, - губы девушки задрожали: «Ты, шпион, сын шпиона! Я знала, знала, это у тебя в крови!»

- Полина, - Джон потрясенно поднялся, - Полина, я клянусь тебе, я никогда..., Я сам не понял, откуда у него эти сведения. Я прошу тебя...

- Не прикасайся ко мне, - яростно велела девушка, захлопнув саквояж. Оглянувшись, она подхватила суконную накидку: «Нет, но какой мерзавец. Джон Брэдли, соглядатай. Еще смеет мне говорить, что он ни в чем не виновен. Отправлю Гликштейну письмо с Юстонского вокзала, предупрежу его. А материалы..., - Полина сжала губы, - что теперь делать. Эти двое меня в тюрьму посадят, не остановятся».

Джон попытался схватить ее за руку: «Полина!»

Она ударила его по щеке. Вырвавшись, девушка крикнула: «Забудь о том, что ты меня знал, понятно! Я больше никогда не вернусь в Англию, никогда! Ты мне противен!»

Полина подхватила саквояж и выскочила из комнаты. Она сбежала вниз по широкой лестнице, и, остановилась посреди пустой передней:

- Бабушка Марта! Нет, нет, она меня останавливать начнет, уговаривать. Господи, какое счастье, что все без последствий обошлось, - она подышала, справившись с тошнотой, и велела себе: «Из поезда им напишешь, всем, и перед отплытием отправишь почту. Очень надеюсь, - Полина зло усмехнулась, -что дядя Джон не послал кабель в Ливерпуль о моем аресте».

Она нашла в кармане накидки кошелек. В нем лежал билет в каюту первого класса на пароходе «Король Георг», что отплывал из Ливерпуля в Бостон. «Паспорт у меня в порядке, - вспомнила Полина, - деньги в аккредитивах, наличные есть. На билет до Ливерпуля хватит».

Девушка вышла во двор и прислушалась. Снизу, из подвала, доносились голоса обедающих слуг. Открыв калитку, Полина выскользнула на дорогу, что вела к станции.

Маленький Джон стоял, сжимая руки в кулаки, глядя на рассыпавшиеся по полу фиалки. Полина швырнула букет ему в лицо. Он, внезапно, встал на колени, и, прижав одну к губам, тихо заплакал.

Сверху повеяло ароматом жасмина. Джон почувствовал сухие, сильные пальцы у себя на плече. Марта, в домашнем, закрытом, траурном платье, обвела глазами комнату. Заметив цветы на ковре, она велела: «Поднимайся, успокойся и расскажи мне все».

Он простился с кузеном и бабушкой на станции.

Джон засунул руки в карманы куртки:

- Паспорт у меня есть, деньги тоже, а в Плимуте Берри обо мне позаботится. Уйду с контрабандистами в Сен-Мало. Там сяду на корабль до Западной Африки. Ливингстон сейчас в Курумане, к северу от Оранжевой реки, миссионером. Найду его и попрошусь в экспедицию, он мне не откажет, - Джон положил руку на медвежий клык и усмехнулся: «Что там, у бабушки Марты в тетради написано? Князь туземный, первый муж миссис де ла Марк, всю Сибирь прошел, до Тихого океана. А я пройду Африку, обещаю».

Бабушка принесла ему чашку кофе и подвинула шкатулку с папиросами: «Говори».

Джон рассказывал, всхлипывая. Юноша поднялся: «Я поеду за ней, в Ливерпуль..., Я докажу, бабушка...»

Марта поймала его за руку и усадила рядом. От нее пахло привычно, жасмином, и табаком. Джон вспомнил, как бабушка пела ему старую, квебекскую, колыбельную, когда он был еще маленьким мальчиком. Он уткнулся лицом ей в плечо: «Я ее так люблю, так люблю..., И она меня тоже».

- Конечно, - спокойно согласилась женщина: «Только вам сейчас остыть надо, милый мой. Да и не тебя и не выпустят из страны, официально. Твой отец, наверняка, уже распоряжение об этом подготовил. Но есть Плимут, и таверна «Золотой Ворон», - она подмигнула Джону, - там все устроят, как надо».

- А если Берри на папу работает? - вздохнул Джон: «Он ему сообщит, что я...»

- Не сообщит, - уверенно сказала женщина: «Ты напиши матери, и поезжай обратно в Африку. Поброди там, ты молод еще совсем. Полину пока не трогай. Она тоже отойти должна, тяжело девочке, - Марта поджала губы: «Там двойной агент поработал. Герцог мне никогда в жизни не скажет, кто это был, и в архив меня не пустят. На Ладгейт-Хилл такие папки не хранятся. Это все на полигоне. Надо будет спросить у Гликштейна, кто еще знал о собрании. Хоть круг сузится».

- Все уляжется, - улыбнулась Марта: «За маму свою не беспокойся. Мы все ее навещаем, и так дальше будет».

- Как он мог, бабушка..., - простонал Джон: «Зачем он так...»

- Ставь благо государства выше собственного, - процитировала она в ответ. Марта потрепала юношу по голове: «Ливерпуль, Плимут, Америка, Африка, но не след, чтобы хороший обед остывал. Пойдем, сегодня суп из водяного кресса, мусс из лосося, и камбала под белым соусом. После обеда соберешься, дашь мне адрес этого вашего Гликштейна, - Джон открыл рот, - и мы тебя проводим. Пьетро меня до города довезет, - Марта подала юноше руку: «К столу меня поведи. Мне, в моем возрасте, это полезно».

- Бабушка, - спросил он, спускаясь по лестнице, - а вам не страшно было в Сибирь ехать, тогда?

Марта приостановилась и ласково посмотрела на него.

- Есть страх, а есть долг, милый мой, - задумчиво сказала женщина.

- Отец твой..., - она не закончила, Усаживаясь во главе стола, Марта подумала: «Джон неправ, конечно. Незачем своей семьи стыдиться, незачем бояться. Поговорить бы с ним, но ведь он сейчас и слушать никого не будет».

Она проводила глазами поезд. Посмотрев на большие, станционные часы, Марта велела Пьетро:

- Ты тоже, дорогой мой, матери и отцу пиши из Рима. Не забывай их, за учебой своей. И куда Маленький Джон, - Марта положила маленькую ладонь на его большую руку, - уехал, ты не знаешь.

- Я его вообще не видел, бабушка - усмехнулся Пьетро: «Полина в Америку отправилась, а Маленький Джон..., - он пожал плечами. Марта указала в сторону лотка с газетами: «Купи матушки своей журнал. Почитаешь мне в дороге».

Она опустилась на скамью. Марта расправила подол траурного платья, и достала из ридикюля свой блокнот.

- Интересно, - она задержала взгляд на дамах, что ждали поезда, - когда корсеты еще уже станут? Хотя куда уже, казалось бы. И юбки такие, что на них по двадцать футов ткани уходит. Сидония говорит, что опять кринолины вернутся. Господи, - поняла Марта, - я еще помню, как их в прошлом веке носили. Для торговли нынешняя мода хороша. Дамы вынуждены много покупать. Скорей бы шляпы и капоры сняли, на улице. Дома-то давно не носим, слава Богу.

В прошлом году они ходили семьей на выставку Королевской Академии Искусств. Марта остановилась перед большой картиной, изображавшей казнь короля Людовика. Женщина шепнула Франческо: «Дорогой мой, в то время дамы совершенно точно не надевали корсетов. Я там была, -она кивнула на картину, - я знаю. И шляпок тоже не носили, поверь мне».

Франческо развел руками:

- Художнику тридцать лет, тетя Марта, и потом, - он оглянулся, - сейчас так принято. Академики не перенесут, если им представят картину, где будут женщины с распущенными волосами. Если они не нимфы, и не греческие богини, - Франческо усмехнулся.

Она покусала карандаш: «Те материалы, о которых мне Маленький Джон говорил, в Америку отправятся. Это я его светлости обещаю. И вообще, - Марта откинулась на спинку скамьи, покачав изящной, в черном ботинке, ногой, - тряхну стариной».

У нее, на удивление, ничего не болело. Эстер, думала иногда Марта, была такой же несгибаемой, а Ханеле, здесь она всегда улыбалась, Ханеле должна была пережить их всех. Семейный врач, осматривая ее, каждый раз говорил: «Миссис Кроу, просто удивительно. В ваши годы, и такое здоровье».

Она думала о смерти спокойно, обещая себе уйти сразу вслед за Питером. «Не сейчас, - Марта, увидела дымок приближающегося поезда, - не сейчас. Надо узнать, что случилось с мальчиками. Только тогда».

Пьетро помог ей зайти в обитое бархатом отделение первого класса. Марта устроилась на диванчике, Посмотрев на обложку Lady’s Magazine, она попросила:

- Читай. Там колонка Сидонии о летних модах, это всегда интересно. И ты, - она погладила мужчину по плечу, - когда в Италии будешь, с тамошними родственниками познакомься.

- Они очень дальние..., - неуверенно, заметил Пьетро.

- Все равно, - решительно отрезала Марта. Она смотрела в окно, на зеленеющие поля и думала, что с вокзала Паддингтон надо будет отправить кабель в американское посольство.

- Приглашу посла, - Марта полюбовалась своими отполированными ногтями, - попить чаю. В субботу, к пяти часам вечера. А с утра навещу Уайтчепел. Гликштейн еврей. Он в субботу не работает, застану его дома. А в воскресенье..., - Марта едва не рассмеялась вслух и сказала Пьетро: «Отличная статья».

- Здесь выступают против предоставления замужним женщинам права владеть собственностью, -удивленно отозвался Пьетро: «Вы всегда сами...»

- Я о модах, - хмыкнула Марта. «А это, - она указала на журнал, - редкостная косность. Только в наше время, к сожалению, - женщина вздохнула, - все останется, без изменений».

В Лондоне она отправила нужный кабель. Пьетро довез ее в кебе на Ганновер-сквер. Марта, оказавшись в своей гардеробной, достала из дальнего шкафа, простое, темное, старомодное платье и такой же чепец. «Говорила я Сидонии,- она прикоснулась к грубой шерсти, - что все это еще пригодится. И оказалась права».

На чердаке, у окна, на деревянном табурете, сидел невидный человечек в потрепанном сюртуке. Внизу, на Бевис-Маркс, гомонили торговцы, скрипели колеса кебов. Он, не отрываясь от короткой подзорной трубы, протянул руку назад, и принял оловянную кружку с чаем.

- Что там? - спросил его напарник, садясь рядом.

- Ничего интересного, - зевнул мужчина: «Гликштейн с утра из дома ушел, это я в блокнот занес. И что он вернулся, тоже. Ребята на улице довели его до синагоги и обратно привели. Там наш человек сидит. Он прислал записку, что ни с кем подозрительным Гликштейн не встречался. Помолился, и домой отправился. Прачка к ним явилась, с корзиной. Старуха какая-то, я ее и записывать не стал. Подержи, - мужчина передал напарнику подзорную трубу и с наслаждением отпил горячего чаю.

- Не подходите близко к окну, - велела Марта Гликштейну, в бедной комнате, в доме напротив. Каморка была разгорожена тонкой перегородкой на две части. На столе, вместе с книгами, лежал табак и гильзы.

- Жена набивает, - объяснил Гликштейн, - а мальчики мои старшие на улице продают. Мы из Кельна, в чем были, уехали, миссис..., - Марта подняла ладонь: «Не надо вам знать, как меня зовут, мистер Гликштейн».

- Меня в тюрьму хотели посадить, - он вздохнул и почесал седоватый висок.

- Вот и пришлось..., - Гликштейн не закончил. Из-за перегородки доносились тихие голоса детей, что играли на полу. «Семь лет, пять лет, и девочке годик, - вспомнила Марта: «Если его арестуют, они с голоду умрут».

- Мне письмо вчера прислали, только я его сжег, - Гликштейн замялся: «Меня предупреждали, что будет проверка..., А что там, - он кивнул на окно, - почему нельзя близко подходить?»

- Потому, что у вас нет штор, - сухо ответила Марта, - а в доме напротив, сидит человек с подзорной трубой. И за вами наблюдают, на улице. Вы отменили собрание?

- Ей не захочешь, а все расскажешь, - понял Гликштейн и кивнул: «Да. Сыновей своих отправил, с записками. За ними тоже проследили?»

- Вряд ли, - ответила Марта.

- Что вы сожгли письмо от мисс де Лу, - Гликштейн ахнул, - это хорошо, а теперь давайте мне материалы, которые должны отправиться в Америку. И напишите мне, кто знал о собрании. Кроме вас, и мисс де Лу.

Гликштейн взял карандаш: «Откуда вы знакомы с мисс де Лу?»

- Неважно, - отмахнулась Марта: «Я и брата ее знала, старшего, покойного. Волка».

- Вы не коммунист, - Гликштейн окинул ее взглядом: «Господи, глаза какие. Вроде добро смотрят, а внутри лед».

Марта спрятала листок среди белья в корзинке:

- За бумаги ваши не беспокойтесь, мистер Джон Браун, в Массачусетсе, - она посмотрела на адрес, -все получит. Нет, я не коммунист, я просто, - женщина помолчала, - просто человек. Вы завтра, мистер Гликштейн, в то время, на которое было назначено собрание, погулять отправьтесь. Мой вам совет.

- И семью взять? - недоуменно спросил Гликштейн.

- Нет, - сладко улыбнулась Марта, - семья ваша нам понадобится. Всего хорошего, - она выскользнула в узкий, пахнущий пивом коридор. Заглянув в каморку по соседству, Марта спросила, с резким акцентом кокни: «Комната не сдается?»

Полная женщина в рваной шали, что кормила ребенка, перекрестилась на простую статуэтку Мадонны: «Еще чего! И так, благодарение Пресвятой Деве, еле крышу над головой нашли. Ты сходи дальше, в конец коридора. Там эти, из Саффолка, жили, что не просыхали. Вроде съехали, третьего дня».

- Из Саффолка, - усмехнулась Марта: «Отлично». Подхватив корзинку с бельем, она спустилась по узкой лестнице и пропала в полуденной толпе на Бевис-Маркс.

В бронзовой клетке прыгали, щебетали канарейки. Пахло ванилью, по натертому паркету чайного салона неслышно скользили официанты. В большие окна виднелась вереница кебов на Пикадилли. Аметистовый, изумрудный, гранатовый шелк пышных дамских платьев заполнял диваны. Джон, в безукоризненном, темном сюртуке, поднес к губам чашку веджвудского фарфора. Чай был крепким, ароматным. Он, блаженно откинувшись в кресле, закрыл глаза.

- Завтра утром, - сказал себе Джон, - мы их возьмем. Потом я съезжу в Амстердам, летом. Повидаю Корнелию.

Он отправил каблограмму во все порты королевства о запрете на выезд сына за границу. «Он меня поблагодарит, - уверил себя герцог, - остынет, отойдет, и поблагодарит. Наверняка, к матери отправился. Там я с ним и увижусь».

Вчера он обедал на Ганновер-сквер, у сестры и зятя. Джон держал там для себя спальню, на всякий случай, но предпочитал ночевать на Ладгейт-Хилл. Там, он устроил себе, в подвале, отдельные комнаты. Племянника за столом не было. Франческо коротко сказал: «Он в церкви, у святого отца Ньюмена». Джон поднял бровь. Услышав о том, что Пьетро едет в Рим, герцог поздравил себя: «Это его обращение как нельзя кстати». Он попросил Веронику передать сыну, что будет ждать его в субботу, у «Фортнума и Мэйсона», к чаю.

- Здравствуйте, дядя Джон, - услышал он мужской голос. Пьетро был в простом сюртуке. Джону показалось, что его обычно теплые, серые глаза, похолодели.

Они обменялись рукопожатием. Джон, усадив его напротив, махнул официанту: «Должен признать, все это очень неожиданно, дорогой мой. Там, - он показал пальцем на потолок, - весьма сожалеют. Перед тобой открывалась блестящая карьера...»

- Вера, - хмуро отозвался Пьетро, наливая себе чаю, - это не карьера, дядя Джон. Иисус нам не заповедовал продвигаться по служебной лестнице. Я давно об этом думал, - он добавил молока, - вот и все. О чем вы хотели со мной поговорить? - Джон заметил, что племянник улыбается.

Джон знал, что Полина уехала в Ливерпуль. Письма от нее пришли еще два дня назад. Он отправил телеграмму тамошним людям, попросив проследить за ее встречами. Герцог, облегченно, подумал: «Слава Богу, во вторник она покинет Англию. Пусть больше не возвращается. Пусть эта головная боль достанется американским коллегам».

Он давно, по-дружески, попросил прислать ему копии досье американских родственников, но ничего интересного в них не было. Даже старейшина Смит никого в Вашингтоне не удивлял. Ему написали из тамошнего военного ведомства: «Мистер Джон, у нас таких сумасшедших половина страны. Нам нужны западные территории, а какие белые их будут осваивать, совершенно неважно».

Джон пролистал досье, зевая. Нат Фримен был умеренным аболиционистом, как и Дэвид Вулф. Бланш Фримен зналась с радикалками, выступавшими за предоставление женщинам избирательных прав. Натан Горовиц снабжал деньгами евреев в Святой Земле. Герцог запер досье в архиве, на полигоне, и забыл о нем.

Джон вытер губы салфеткой: «Ты ешь, Пьетро. Пудинги здесь отменные. Хотя, признаю, с итальянскими десертами им не тягаться. Ешь, и послушай меня».

Он говорил, а потом увидел, что Пьетро поднимается. «Дядя Джон, - прервал его Пьетро, кладя серебро на стол, - я еду в Рим учиться, а не заниматься, - мужчина поморщился, - шпионажем. Простите».

- Сядь, - велел ему герцог. Племянник упрямо стоял.

- Пьетро, - Джон помолчал, - ты знаешь, мы не пускаем в университеты, как это сказать, подозрительных людей. Ты знаком с Джузеппе Мадзини, с другими эмигрантами…, Вряд ли в Кембридже одобрят твою кандидатуру, если ты захочешь устроиться на кафедру, по возвращении из Италии. И что тебя тогда ждет? - поинтересовался герцог.

- Всю оставшуюся жизнь преподавать латынь в захолустной школе, тупым мальчишкам? В Итон тебя тоже не возьмут, уверяю, хоть ты его и закончил. Мы, - Джон покрутил пальцами, - разумные люди. Время преследования католиков прошло. Они сейчас даже в парламент избираются. Но сам понимаешь..., - он повел рукой куда-то в сторону, - мы должны быть уверены в лояльности наших подданных, мой дорогой.

- Ничего, - Пьетро помолчал, сдерживаясь, - не пропаду, дядя. Даже в захолустной школе. Не надо меня шантажировать моей верой, это..., - он не закончил и наклонил голову: «Всего хорошего».

- Ты, кстати, - небрежно спросил Джон, - не виделся с моим сыном? В Лондоне, в Мейденхеде..., Я знаю, что ты туда ездил.