Вельяминовы. Век открытий. Книга 1

- Этим, этим..., - Вероника подышала. Поднявшись, она зашуршала пышным, украшенным бантами платьем. Шелк цвета голубиного крыла отливал серебром в свете туманного, влажного дня. Погода началась портиться, пошли дожди.

- Католиком, - помог ей сын. Вероника подумала: «Даже сказать этого слова не могу. Господи, за что нам все это».

- Мамочка, - Пьетро обнял ее за плечи. От матери пахло знакомо, чернилами, и ее ароматической эссенцией. Она, всхлипнула: «Как же так? У них обет...»

- Это у священников обет, - рассудительно заметил сын: «Я еду изучать догматы католицизма. Вернусь и буду преподавать в университете. Латынь, итальянский..., Я просто, - Пьетро вздохнул, - пообещал, мамочка. Ему, - он указал куда-то вверх.

Ньюмен только усмехнулся:

- Если бы мне давали гинею за каждого юношу, что прибегал в церковь с разбитым сердцем, надеясь на утешение, я бы уже разбогател. То есть община, - поправил себя священник. «Что ты мне сейчас говоришь, Пьетро, мол, никого другого тебе не надо, так тебе двадцать семь. Ты молодой человек. Поезжай в Рим, поучись в Английском Колледже». Священник прикоснулся к руке Пьетро: «Потом посмотрим. И постригать я тебя не стану, и принимать в католицизм, тоже».

Пьетро открыл рот от удивления: «Я думал, что...»

- Думал, - Ньюмен выплеснул грязную воду в канаву: «У тебя голова горячая. Она у всех такая была. В Риме остынешь. Тебе по десять часов в день учиться придется. Остынешь и решишь, что тебе дальше делать».

- Почему лишимся? - Франческо забрал у нее платок и окунул в серебряную миску с холодной водой. Шторы были задернуты, дома царила тишина. Полина, с кузенами, уехала в Мейденхед.

Он нежно приложил к виску жены кружево: «Сидония и Мартин тебе то, же самое сказали». Франческо поцеловал ее высокий, белый лоб: «Католик. Ничего страшного, они в парламенте давно заседают, и в судах выступают. Женится, у нас внуки будут...»

- На ирландке, - вздохнула Вероника: «На какой-нибудь девчонке с фермы. Хуже того, на дочери эмигранта, пропахшего виски. Других католичек здесь нет. Она будет неграмотная, начнет рожать каждый год...»

- Ты сама хотела внуков, - удивился муж: «Они и появятся. Не плачь, пожалуйста. Пьетро едет учиться. У него нет намерения, участвовать в тамошней революции, я тебе обещаю. Он спокойный, разумный мальчик. Может быть, - он подмигнул жене, - на итальянке он и женится».

- Твой отец женился, и вот..., - Вероника не закончила и нахмурила лоб: «Мама мне говорила..., Принеси-ка, - попросила она, - Дебретта».

Франческо подал ей справочник дворянских родов Европы. Вероника, найдя нужную страницу, торжествующе сказала: «Я помнила. Наша прабабушка, мать того маркиза де Монтреваля, которому отрубили голову в революцию, была дочерью герцога Осуна, испанского гранда. Ее сестра вышла замуж за итальянца, римского герцога Гравини, - ухоженный палец Вероники уперся в книгу, - они все здесь».

- Герцог Доменико Гравини, - прочел Франческо, - женился на Марии Луизе Торлонья. Сын, две дочери.

- Младшей двадцать, - со значением сказала жена, - не замужем. Этот герцог Доменико, - она пошептала, - мой кузен в третьем колене. Пусть Пьетро с ними встретится, - велела женщина, захлопывая справочник. «Они ведь, - Вероника сладко улыбнулась, - тоже католики».

Муж забрал у нее книгу. Рассмеявшись, он поцеловал русый затылок.

- Я знал, что ты скоро успокоишься, - добродушно заметил Франческо.

Вероника взяла его руку, и, улыбнувшись, приложила к своей щеке.

- Я уезжать собрался, - сварливо сказал герцог, оглядывая сына: «Почему ты записки не оставлял, в положенном месте? Забыл, зачем я тебя в Уайтчепел послал?»

Юноша, вдруг, улыбнулся.

- Отдохнувшим выглядит, - понял герцог. Сын почесал коротко стриженые, светлые волосы. Свернув папироску, закурив, юноша присел на ступени. Герцог прислонился к деревянным перилам, выкрашенным уже выцветшей краской. Джон, требовательно, спросил: «Что молчишь?»

- Я у мамы был, - Маленький Джон скрыл зевок, темные, длинные ресницы дрожал: «Говорил с ней. Я, папа, обручился, - он поднял голову, - после Пасхи венчаюсь. С кузиной Полиной, дочерью тети Джоанны, из Брюсселя».

Отец молчал, а потом спросил: «Она что, в Лондоне сейчас, эта Полина?»

Маленький Джон кивнул: «Проездом, из Брюсселя. Она будет учиться в Америке, в Оберлин-колледже. Я тоже, папа, туда поеду, вместе с ней. В штат Огайо».

Герцог смотрел на море, а потом велел: «Пойдем. Нам надо поговорить».

Белокурые волосы девушки шевелил ветер с реки. Полина посмотрела на нежную зелень дуба. Могилы уходили вдаль, серые камни, белые, мраморные кресты. Вокруг было тихо, и она спросила: «Так вот это, бабушка Марта, самая первая?»

- Я есть Воскресение и Жизнь, - кивнула Марта, легко наклонившись, погладив камень.

- Три сотни лет он здесь лежит, первый Питер Кроу. А миссис де ла Марк, Ворон, адмирал, они все на дне морском.

Женщина была в трауре, бронзовые, подернутые сединой волосы, прикрыты черным капором. «Восемьдесят восемь лет, - зачарованно подумала Полина: «Тетя Сидония мне рассказывала, ее мерки за тридцать лет не изменились. И какая спина прямая».

- Юджиния тоже, - лукаво сказала девушка, глядя на надпись.

- Конечно, - зеленые глаза заиграли смехом. Марта велела: «Пошли. Сегодня итальянский обед, раз Пьетро сюда приехал».

Увидев портрет миссис де ла Марк, Полина ахнула: «Вы так на нее похожи!»

- Еще икона была, - вздохнула Марта: «Образ Богоматери, что в Сибири пропал. Ее тоже, наверное, с миссис де ла Марк писали». Полине нравилось в Мейденхеде. Дедушка Питер рассказывал ей о путешествиях на восток, бабушка о французской революции.

- Я твою бабушку Мадлен, и деда твоего сосватала, - как-то, смешливо, заметила она: «Там, в Бретани». Полина увидела китайский, лаковый комод с письмами, в кабинете у бабушки: «Вы их все храните?»

- Да, - просто ответила женщина.

- Видишь, один сын при мне остался, второй в Америке, обе дочки умерли..., Читаю, вспоминаю. И ты тоже, - велела Марта - мать не забывай, пиши ей. Джоанна редкая женщина. Это она в тетку свою, госпожу Мендес де Кардозо, ту, что на Святой Елене погибла. Впрочем, - Марта порылась в бюро, и достала большую, переплетенную в кожу тетрадь, - у вас роду всегда такие женщины были. Читай, -она протянула Полине записи.

Полина сидела с ногами на бархатном диване, вдыхая запах жасмина и виргинского табака. Она читала о Вороненке и Черной Джо. Подперев подбородок кулаком, девушка задумчиво сказала: «Издать бы все это, бабушка». Полина погладила нежным пальцем родословное древо. Там уже было отмечено, что ее старший брат похоронен на Пер-Лашез.

- Это для семьи, - отрезала Марта, забирая тетрадь: «Правнучка моя приедет, тоже Марта. Вы с ней познакомитесь, как ты в Америке будешь. Ей тоже, - женщина улыбнулась, - дам почитать. Ты учись, -она погладила Полину по голове, - может и вправду, когда-нибудь в университете станешь преподавать».

Бабушка занималась математикой. Полина видела рабочие тетради на ее столе. Марта усмехнулась: «Голова у меня до сих пор ясная, и у моего мужа тоже. Мы с ним договорились, что не умрем, пока не узнаем, что с внуками нашими случилось. Юджиния в этом и поможет. Ты еще одного кузена-то своего видела? - Марта внезапно, зорко посмотрела на девушку: «Маленького Джона, графа Хантингтона».

Полина ярко покраснела и промямлила: «Да, мы с ним в Лондоне встретились».

- Хорошо, - только и заметила Марта. Больше она ничего не говорила. Только иногда Полина ловила на себе ее ласковый взгляд. Как-то раз, за кофе, бабушка затянулась папироской: «Каюты первого класса большие, там для всего места хватит».

- Для чего? - недоуменно спросила Полина.

- Для багажа, - бабушка улыбнулась и заговорила об Америке.

Полина не слышала, как потом, в спальне, Марта сказала мужу: «Помяни мое слово, Маленький Джон сюда на днях приедет. Договариваться о венчании».

Питер сдвинул очки на кончик носа: «А его отец?»

- А что отец? - Марта, в шелковом халате, прикоснулась к шее серебряной пробкой от флакона с ароматической эссенцией: «В Южную Африку он его отпустил, и в Америку отпустит. Это хорошо, что мальчик мир посмотрит. Вернутся они, и Маленький Джон станет с отцом работать. Наверное, -отчего-то добавила Марта. Она устроилась рядом с мужем, в постели: «Пьетро, кстати, из-за нее в католики подался, - женщина махнула рукой в сторону двери. «Он все еще на нее смотрит, - Марта пощелкала пальцами, - тоскливо. Но это у него пройдет».

- А наш внук? - Питер положил седую голову на крепкое плечо жены: «Скоро тридцать мальчику».

- У него сердце, - нежно сказала Марта, - как у тебя, милый мой. Ты когда в Марию покойницу влюбился? Сразу, как увидел. И в Жанну тоже. И в меня. И ждать ты умеешь. Так же и у Питера будет, поверь мне.

- Главное, чтобы недолго, - проворчал муж, и она прикрутила ручку газового светильника.

- Пистолет девочке отдам, - Марта, лежа на спине, слушала размеренное дыхание мужа.

- Что там, в отчетах говорилось? Абдул-Меджид, в споре о святых местах в Иерусалиме и Вифлееме, принимает сторону католиков. Мать у него, что ли, католичка? - Марта задумалась.

- Недалеко до того времени, когда Николай станет защищать греческую церковь. Мы, конечно, будем поддерживать султана. Босфор и Дарданеллы должны быть под нашим контролем. Не след Россию в Средиземное море пускать. Тем более, у Абдул-Меджида Балканы под рукой, там русских любят. Значит, будет война. Вот и хорошо. В такое время, в неразберихе, легче в Россию пробраться. Что там Мэри писала? - она поднялась. Двигаясь легко, как кошка, Марта толкнула дверь своего кабинета, что примыкал к спальне.

Она нашла последнее письмо от внучки, из казарм в Колчестере, где служил Аарон.

- Дорогая бабушка, - читала Марта, - у нас все хорошо. После Пасхи мы поедем навестить Еву. Анита отлично учится, а я, бабушка, как и мисс Найтингейл, моя подруга, начала заниматься медициной. Надеюсь, что смогу быть полезной в армейском госпитале.

Марта взяла механическую ручку и занесла в свой блокнот: «Мисс Флоренс Найтингейл».

- Надо будет девочке найти учителя русского, - пробормотала она: «Понятно, что говорить ей там незачем, ей надо будет слушать, но все равно..., Может быть, Джоанна кого-то посоветует. Надо Ханеле написать, - она, по старой привычке, погрызла кончик ручки и тихо рассмеялась:

- Не хочу его светлость в это вмешивать. Сами все устроим. Ханеле найдет способ, как нам сведения передать. Если мы воевать будем, то вряд ли из России дойдет письмо до Лондона, или до Берлина, где у Джона тревожный ящик. А до Белостока доберется. Так и сделаю, - она захлопнула блокнот, и убрала тетрадь в железный, вделанный в стену сейф от Чабба. Его устанавливал лично владелец фабрики. Марта оглядела комнату. Стол был пуст, шторы задернуты. Задув свечу, она вернулась в спальню.

Джон не верил своим ушам, и поэтому еще раз переспросил: «Что?»

- Ты не женишься на Полине, - спокойно сказал отец. Они спустились вниз, в подвал. Герцог открыл неприметную, обитую железом дверь. Они стояли в маленькой, пустой комнатке с деревянным столом посередине. В свете свечи было видно, как похолодели глаза отца.

- Потому что она моя кузина? - недоуменно поинтересовался Джон: «Но тысячи людей, папа...»

- Нет, - отец снял с полки картонные папки и бросил их на стол. Джон увидел фамилию, выписанную черными чернилами, и похолодел.

- Что это? - спросил юноша.

- Это папки твоей тети Джоанны! - заорал отец.

- Ее, ее сожителя, этого Мервеля, ее сына, которого, слава Богу, наконец-то пристрелили в Париже..., Я не позволю, чтобы у меня появилась невестка из этой семьи, понятно? Хватит и того, что они снабжают деньгами всех европейских революционеров, отсюда и до Вены! Я не собираюсь краснеть перед ее Величеством...

- Ты следишь за своей сестрой..., - потрясенно, проговорил Джон. Быстрым, легким движением, юноша выхватил с полки еще одну папку.

- И за дядей Франческо, - он полистал бумаги и отшвырнул их: «Папа, как ты можешь...»

- Кто такая Чайка? - спокойно, спросил отец: «Не отпирайся, я знаю, что ты был на собрании, где она выступала! Я знаю, какие песни вы там пели, и знаю, куда ты ее повел после этого!»

Маленький Джон побледнел. Юноша, не двигающимися губами, проговорил: «Ты и за мной следил?»

- Присматривал, - буркнул отец: «Кто такая Чайка? Впрочем, можешь не отвечать. Через три дня я лично явлюсь на подпольное собрание коммунистов, о котором ты мне не соизволил сообщить, и арестую их всех, и Чайку, и этого Гликштейна, и дружков его. Ты там - он упер палец в куртку Джона, -тоже будешь, понятно?»

- Лучше я умру, - сочно ответил Джон. Бросив взгляд на папки, юноша хмуро добавил: «Хватит. Я не хочу больше таким заниматься. Это мерзко, подглядывать за собственной семьей, папа. Мне стыдно, что я твой сын».

Его щеку обожгла пощечина. Герцог подул на ладонь:

- Щенок. Ты еще молод, судить об этом, понятно? Если ты посмеешь, с этой Полиной, хоть порог переступить, в любой церкви, отсюда и до Инвернесса, ее сразу арестуют. Это я тебе обещаю. Не думай, что вам удастся сбежать в Америку . Я пошлю распоряжение о том, чтобы тебе закрыли выезд из страны.

Джон сжал зубы. На пороге, не оборачиваясь, юноша, бросил через плечо: «Я тебя ненавижу».

Он вышел на дорогу, что вела к воротам участка, и, закурил папироску:

- Пьетро нам не откажет, я уверен. Обвенчаемся, и уедем. Прямо завтра. Пусть багаж Полины плывет себе, из Ливерпуля, а мы доберемся до Плимута. Я помню, «Золотой Ворон», мистер Берри. Уйдем в Ирландию, а там проще будет. Телеграф в Ирландию пока не проложили, - Джон, ядовито, улыбнулся: «Когда туда доберется распоряжение о запрете на мой выезд, мы с Полиной увидим берега Америки».

Он поднял воротник куртки и усмехнулся:

- Папа, наверняка, и Джону Брэдли выезд запретит. Ничего, паспорт у меня в порядке, у Полины тоже. Можно в Америке пожениться, по лицензии. Не хочется, чтобы Пьетро рисковал. Папа, если разозлится, может и ему веселую жизнь устроить, - Джон, едва слышно, выругался.

Под полом каморки в Уайтчепеле у него был сделан тайник. Там лежали деньги, и его настоящий паспорт.

- До свидания, мистер Джон! - крикнули ему из коттеджа охранников.

- Сами до станции дойдете? - Джон кивнул и стал ждать, пока откроются высокие, кованые ворота. Он помахал сторожам. Свернув на деревенскую дорогу, вдохнув влажный, туманный воздух побережья, Джон остановился.

- Полине надо пойти на то собрание, - вспомнил юноша: «Совершенно невозможно, я ее просто не пущу. Это слишком опасно. Но ведь она обещала, - Джон вздохнул и еще раз повторил: «Нет».

Он шел к станции и не видел, как отец, в телеграфной комнате, протянул охраннику записку. Тот взглянул на ряды тире и точек и быстро застучал ручкой аппарата.

- Так будет лучше, - герцог, дымя сигарой, следил за узкой, бумажной лентой: «Мальчик просто молод, он образумится, и скажет мне спасибо». Он взял копию телеграммы и направился к берегу. Яхта уже стояла у причала.

На перроне в Мейденхеде пахло гарью. Джон отдал контролеру свой билет, и сразу увидел Пьетро. Кузен стоял, прислонившись к экипажу. Из Лондона Джон отправил кабель, попросив священника встретить его на станции. Апрельское утро было тихим, пели птицы. Джон, взобравшись на козлы, пожал руку кузену: «Надо поговорить».

В Уайтчепеле Джон забрал паспорт и деньги, и получил расчет в своей мастерской. Расплатившись с хозяином каморки, юноша сжег документы Брэдли. Он, было, хотел сходить к Гликштейну. Тот жил у синагоги на Бевис-Маркс. Однако, едва повернув на улицу, Джон увидел в толпе пару неприметных мужчин в сюртуках. Они лениво прогуливались вдоль лотков со всякой мелочевкой.

- Папа, наверняка, еще и в доме напротив кого-нибудь посадил, - бессильно подумал Джон, - с блокнотом и подзорной трубой. Ему сразу донесут, что я здесь был. Гликштейн сейчас на фабрике -юноша посмотрел на свой хронометр, - там жена его, дети..., Трое детей. Если его арестуют, на что они жить будут? Надо его предупредить, чтобы отменил собрание, но как?

Он так и не придумал, что делать, и с тяжелым сердцем ехал в третьем классе в Мейденхед, читая Morning Post. Немногие пассажиры удивленно косились на него. Джон все еще был в куртке ремесленника.

- А читаю газету для джентльменов, - смешливо подумал юноша. В Morning Post писали о том, что папа римский отказался поддерживать борьбу итальянцев с австрийскими оккупантами.

- Ого, - Джон, невольно, присвистнул, - теперь вся Италия против него восстанет. Они надеялись, что папа будет возглавлять движение за независимость. Гарибальди такого не потерпит. Все это закончится республикой, как во Франции. Венгрия, Венеция..., - он пробежал глазами заголовки, - вся Европа пылает. Когда мы с Полиной вернемся, все изменится. И папа остынет, - он вздохнул и свернул газету.

Они ехали, молча. Когда Джон свернул папироску и закурил, Пьетро спросил: «Что такое?»

Джон выпустил клуб дыма. Посмотрев на видневшуюся вдали Темзу, юноша начал говорить. Серые глаза Пьетро улыбнулись. Он прервал Джона: «Полина мне сказала. Не о тебе, конечно. Сказала, что она обручена. Я ей письмо написал, - Пьетро остановил экипаж, - о том, что ее люблю».

Вокруг были поля. Джон увидел, совсем близко, приоткрытые, кованые ворота усадьбы.

- Я вам помочь не смогу, - вздохнул Пьетро. Джон, помолчав, спросил: «Потому что ты...»

- Совсем дурак, - отозвался кузен. Джон вспомнил, как они оба, и Питер, и Пьетро, возились с ним, в детстве. Покраснев, юноша что-то пробормотал.

- Я джентльмен, - серьезно сказал Пьетро: «Как ты мог подумать, Джон, что я на такое способен? И твоего отца я не боюсь. Если бы я мог, я вас обвенчал бы, хоть сегодня. Без лицензии, черт с ней».

- Тебя бы запретили в служении, - хмыкнул Джон. Пьетро, ухмыльнулся: «Я, мой дорогой, больше не англиканский священник».

Джон открыл рот. Выслушав кузена, он осторожно спросил: «Это..., это из-за нее, из-за Полины?».

Пьетро почесал в темных волосах. Он был в простом сюртуке. Тронув экипаж, кузен ответил:

- Я думал, что да. Но потом понял, нет. Я давно хотел, - он махнул в сторону видневшегося на горизонте шпиля церкви, - разобраться, что мне надо в жизни. Может быть, - задумчиво добавил Пьетро, - в Риме я и пойму, что. И вернусь сюда. Но в революции я участвовать не собираюсь. Его святейшество против всего этого, а что я за католик буду, если начну спорить с папой?